«Символ Кхаматан. The symbol of Khamathan»

Корн не знал, как правильно поступить. Каждый мускул в его теле кричал: уходи, увози сына, спасайся — но перед ним стоял не абстрактный враг, а Пон. Тот, кто был его мужем. Отцом Хана. Человеком, с которым они столько всего прошли, любили друг друга. И сейчас этот человек стоял перед ним — с пустым лицом, сдержанным дыханием и такой напряжённой позой, будто готов в любую секунду сорваться и напасть на него. Хан всё ещё держал его за руку, прижимаясь щекой к своему плечу. Улыбка на лице ребёнка казалась светлым пятном на фоне тьмы, в которую погружался Корн. Он всё понял: Пон зол. Не кричал, не упрекал. Но в этом было страшнее всего. Глаза мужа не отрывались от него. Создавалось впечатление, что это некая проверка. Как будто Пон знал. Всё. И просто ждал, когда Корн сам начнёт рассказывать что он задумал или сделает следующий шаг. Но Корн не мог. Не сейчас. Не перед Ханом. Не рисковать его психикой, его доверием к родителям, его безопасностью. Он открыл окно машины. Медленно. Положил на свою сумку паспорт Тофу — на видном месте. Повернулся к ним. Сердце било в груди, как огромный барабан. В ушах звенело. Они стояли рядом, Пон и Хан. Один — сжимающий руку сына чуть крепче, чем стоило бы. Второй — с открытым, счастливым лицом, всё ещё не до конца понимающим, что происходит. Корн быстро сообразил, что ему нужно отвлечь Хана, увести разговор в сторону, в игру. Он опустился на корточки и заговорил так, как часто делал, чуть игриво, чуть громче, смотря на своего любимого ребенка: — Хан, слушай... А что если мы всё-так сегодня сбежим из дома, но уже втроём? Тайная миссия — «Операция Пломбир». Помнишь то кафе, где дают мороженое с печеньем и маршмеллоу? Ты же говорил, что хочешь туда снова пойти! Глаза Хана вспыхнули. Он сразу оживился, ещё сильнее улыбнулся, замахал руками: — Да! Папа, да! А можно? Пап, пожалуйста, скажи да! Папа Пон, ну соглашайся! Корна замутило. Но он постарался не подать виду и тоже посмотрел на Пона, в его глаза, стараясь понять, что тот ответит. Тот не улыбался. Ни единого намёка на тёплую эмоцию. Только жёсткая сосредоточенность. Взгляд, в котором не было нежности. Только наблюдение. — Ну? — спросил Хан, подёргав его за руку. — Пожалуйста! Пон медлил. Казалось, он просто оценивает уместность происходящего. Или — проверяет Корна. А возможно он под влиянием культа и теперь эмоции ему чужды. Секунды тянулись вечностью. А потом он наконец кивнул: — Хорошо. Сходим. И только тогда Корн выдохнул. Хан хлопал в ладоши, Тофу радостно завилял хвостом. Корн выпрямился, взял себя в руки. У него получилось и он получил некую “отсрочку” для того, чтобы понять как дальше поступить, как сбежать.. Немного воздуха. Пара часов, чтобы перевести дыхание и придумать, как спастись от этого медленно сжимающегося капкана. Они вышли с парковки и направились к тому самому кафе-мороженому. И Корн шёл, сжимая в кармане ключи от машины — как волшебную палочку, которая может спасти его и Хана, их жизни в определенный момент. Они сидели в небольшом кафе-мороженом, что носило милое, почти детское название — «Frosty Tail». Заведение было оформлено в пастельных тонах, с мягкими креслами и столиками у окон, через которые пробивался вечерний свет Бангкока. Внутри пахло вафлями, сгущённым молоком и клубничным сиропом. Хан сидел между родителями, сосредоточенно доедая новинку — мороженое с васаби, чёрным кунжутом и маршмеллоу. Он сам выбрал его из «меню для отважных». Его глаза светились азартом. Пон ел самое простое — сливочное мороженое без сиропов, без добавок, даже без вафельного рожка. Он держал пластиковую ложку, будто скальпель. Его поза выдавала напряжение. Даже когда он кивал Хану в ответ, лицо оставалось почти неподвижным — холодным, как ледяной десерт в его руках. Корн ел клубнично-манговое мороженое, которое выбрал для него сын. Он кивнул с благодарностью, хотя аппетита почти не было. Он то и дело смотрел на Пона — изучал его взгляд, его движения, молчаливые паузы. И не находил там ничего знакомого. Внутри у него всё дрожало от страха и слабости. Он чувствовал себя словно его мужа сейчас рядом нет, будто это кукла, похожая на Пона. Тофу, которого они взяли с собой, ждал их в новой системе хранения для домашних животных — «PetShell». Это был прозрачный бокс с климат-контролем, снабжённый камерой, которая транслировала поведение питомца владельцам на телефон. Внутри у Тофу была тёплая подстилка, миска с чистой водой и игрушка. Всё выглядело уютно и безопасно. После десерта, на улице, Корн задержался на полшага, а Пон обернулся и сказал слабо: — Пора домой. Уже поздно. Хан кивнул, но в ту же секунду Тофу выскользнул из рук — в прыжке сорвался с поводка и побежал. Быстро, стремительно, будто что-то почувствовал. Он ломанулся между машинами, потом свернул за угол, туда, где был узкий переулок, ведущий к задней стороне кафе. — Тофу! — закричал Хан и хотел побежать за ним, но его удержал Пон и не дал ему сдвинуться с места. Корн инстинктивно рванул. Не обратив внимание что Пон и Хан остались стоять. Пон не двигался, лишь замер, глядя ему вслед с непроницаемым выражением лица. Корн завернул за угол, дыхание сбивалось, сердце колотилось в груди. Он бежал один — только он, за Тофу. Собака стояла возле мусорного бака, явно что-то чуя, виляя хвостом и тыкаясь носом в серый асфальт. Корн подбежал, схватил поводок и, только теперь отдышавшись, заметил заворачивающею за угол этого дома, чью-то удаляющуюся фигуру. Молодая женщина в светлой одежде. Шла быстро, не оглядываясь. В ней было что-то знакомое — волосы, осанка. Пронеслась мысль: Сирапа? Он моргнул — а её уже и не было. И тут до него дошло: Хана рядом нет. Как и Пона. Только пустая улица и слабый шум далёких машин. — Хан?! — позвал он, и голос сорвался. — Пон?! Ответа не было. Только Тофу, заворожённо стоящий над чем-то на земле. Корн посмотрел вниз. Тофу держал в зубах игрушку. Корн аккуратно забрал её — и остолбенел. У него в руках оказался плюшевый мишка. Потёртый, старомодный, в милом комбинезоне с выцветшими пуговицами и черными глазами. Тот самый мишка, которого Пон подарил Хану в их первую встречу в приюте. Мишка, который исчез. Которого Корн не видел уже много недель, с тех самых пор, как в их доме появился Нуа — странная кукла-мальчик, которую Пон подарил без причины. Все мысли ребёнка и внимание были устремлены к этой новой игрушке, а старый мишка будто бы просто… исчез. Ни в комнате, ни среди вещей Хана его не было. Корн спрашивал — Пон уходил от ответа или просто отмахивался. А Хан не помнил, куда он дел его. И вот теперь — мишка был здесь. На асфальте. Его туда подбросила Сирапа? Откуда он у неё? Зачем ей это делать? — Что за… — выдохнул он, сжимая игрушку. Он развернулся и вышел на дорогу, где недалеко должны стоять Хан и Пон. Держа в руках мишку, он поднял глаза — и замер. Через дорогу стояла чёрная машина. За рулём — Сирапа. Их глаза встретились. И она… улыбнулась. Медленно. Спокойно. С пугающим спокойствием, будто всё идёт по плану, будто в этом моменте не было ничего особенного. Только безмолвное послание: с нами ему будет лучше. Задняя дверь распахнулась — как пасть. Хан не оглядываясь, забрался внутрь и сел. Не понимая что происходит. Всё потому что в салоне, рядом с ним, уже сидел Пон. Неподвижный. Бледный. Его лицо было каменным, лишённым эмоций и чувств. И он смотрел на Корна. Прямо. В упор. Как будто видел его насквозь. Словно намекая на то, что тот ничего уже не сможет сделать. В тот миг Корна пронзил ледяной удар. Будто нечто невидимое ударило в грудь и лёгкие, словно из-под ног ушла сама земля. Он стоял, вцепившись пальцами в плюшевого мишку — того самого, забытого и потерянного. Машина тронулась. И они исчезли. Корн стоял посреди тротуара, не чувствуя ног. Всё внутри сжалось, будто кто-то вывернул его изнутри, вытащил душу и оставил пустую оболочку. Он сделал шаг вперёд — и ноги подломились. Асфальт встретил его тяжело, грубо. Он рухнул на колени, а потом и вовсе осел, не пытаясь встать. Люди проходили мимо. Кто-то ускорял шаг, кто-то бросал настороженные взгляды — мужчина на земле с плюшевым мишкой в руках не вызывал доверия. Один подросток даже хмыкнул, но тут же отвернулся. Город жил своей жизнью. А Корн — будто уже не был её частью. Теперь он был как этот самый мишка, забытый и потерянный. Тофу — его пёс — остался рядом. Он не лаял, не метался. Только терся боком о его плечо, тыкался носом в щёку, поскуливая. Словно чувствовал: хозяину плохо, надо его приободрить. Но Корн не двигался. Он будто не слышал и ничего не видел. Только сидел, согнувшись, сжимая мишку, словно в нём была последняя надежда удержать всё, что уходит. И вдруг… голос. — Корн!? Словно сквозь толщу воды он услышал своё имя. И на миг ему показалось — это Хан. Он дернулся, поднял голову… а увидел мужчину, идущего к нему быстрым шагом. Высокий, уверенный. Волосы — гладко уложенные, будто только из салона. На нём — безупречно сидящий тёмный костюм с узкими лацканами и светлая рубашка, расстёгнутая на три верхнии пуговицы. Больше всего бросались в глаза руки — его сильные накаченные руки. Это был Прам — отец одноклассника Хана. Он быстро подошёл, опустился рядом. И тут Корн почувствовал, что от него пахло дорогим парфюмом и чем-то ещё — чем-то таким расслабляющим и приятным. — Корн… что случилось? Где Хан? Корн встретился с ним взглядом — и всё. Сдерживать свою боль он больше не смог. Он разрыдался, будто захлебываясь в собственном отчаянии. Словно прорвало плотину. Прам сначала замер, ошеломлённый, но тут же стал действовать. Не задавая ни одного вопроса, он аккуратно, но решительно обнял Корна, прижал к себе, поднял на руки, как ребёнка. Одной рукой забрал поводок Тофу, тот молча последовал за ним и своим хозяином. И вот уже все трое были в салоне его чёрного джипа. Корн не мог остановиться. Он плакал, уткнувшись в плечо Прама, без стыда, без сил, без слов. Рыдания вырывались из него как рвущийся пар — беспорядочно, громко и судорожно. Он дрожал всем телом, будто от холода, словно от чего-то, что не поддавалось контролю. Прам крепко держал его, поглаживая по спине, повторяя тихо, почти шепотом: — Всё хорошо… Всё уже хорошо… Ты не один. Он пытался задать вопросы. Осторожные. Что случилось? Где Хан и Пон? Но Корн не отвечал. Он только всхлипывал, цеплялся за его рукав, и всё глубже проваливался в какую-то мутную бездну. А потом — стих. Просто замолчал. Затих, положив голову на плечо Прама, и вскоре засопел — тихо, урывками, как спит вымотанный ребёнок. Его лицо было влажным от слёз, веки тяжёлыми, дыхание неровным. Прам осторожно посмотрел на него, приложил ладонь ко лбу — он был горячим. Не только от истерики — он сразу понял, это лихорадка. А ещё нервное истощение, мелькнула мысль. Всё тело Корна будто сдалось. Прам не стал ждать. Он быстро развернул машину и повёз его в ближайшую частную клинику — «Панья Медикал Центр», маленькую, но уважаемую больницу в районе Лат Пхрао, куда он раньше возил сына на прививки. Там всегда было спокойно, без суеты. Корна сразу оформили, не задавая лишних вопросов. Через двадцать минут он уже лежал на койке, с капельницей в вене, под белым одеялом. Палата была чистой и аккуратной: кремовые стены, металлическая кровать с мягким матрасом, тумбочка, керамическая раковина у окна, стул для посетителей, кондиционер — слабый, но ровный шум создавал почти уют. За окном — вечерняя улица, чуть дрожащие силуэты мотоциклов и неоновые вывески. Когда Корн проснулся, он сначала не понял, где он. Голова гудела, во рту было сухо. Он медленно перевёл взгляд — и увидел Прама, сидящего у окна с чашкой кофе в руках. На нём всё ещё была та же белоснежная рубашка — пиджак он снял, а рукава закатал до локтей. И в этом простом виде, без лишнего блеска, Прам выглядел не просто хорошо — впечатляюще. Под тканью угадывалось сильное тело: широкие плечи, плотная грудь, мускулистые руки с выразительными венами и красивыми пальцами сжамающими чашку. И всё же, главное было не в этом. Когда он посмотрел на Корна, в его глазах не было ни высокомерия, ни жалости. Только тёплая, искренняя улыбка — немного усталая, но очень красивая. И в этом взгляде — удивительная нежность. Сопереживание, которое не требовало слов. Будто он всё понимал. Будто уже был рядом с кем-то, кто тоже когда-то ломался. — Эй… — Прам поднялся, поставил чашку, подошёл ближе. — Всё нормально. Ты в больнице. Панья Медикал. Тебе дали успокоительное и поставили капельницу, которая должна поставить тебя на ноги. У тебя надето считывающее кольцо, по нему врач быстро определила, что с тобой. У тебя был срыв, а ещё остатки лихорадки. Корн попытался что-то сказать, но только кивнул, собираясь с мыслями. Прам сел на край кровати, взглянул на него и сказал: — Я отвёз Тофу к себе. Не волнуйся. Он у меня дома, с Гуном. Они уже подружились. Твоя собака умная. Похоже он сразу понял, что мне можно доверять. Корн медленно сел на кровати, откинувшись на подушки. Голова ещё немного кружилась, но внутри начала просыпаться тревога — теперь уже острая, обволакивающая всё тело, не дающая спокойно дышать. Он взглянул на Прама и вдруг почувствовал, как ком подкатывает к горлу. Но на этот раз — от благодарности. — Спасибо тебе… — прошептал он, едва слышно. — За всё. Что остановился… что помог… Прам кивнул, не перебивая, лишь положил ладонь на край кровати — ближе, но ненавязчиво, с тем же спокойствием и пониманием. Корн сжал пальцы на одеяле. Помолчал. А потом, с трудом подбирая слова, начал говорить. Он рассказал не всё — не мог, да и был не готов. Но назвал главное. Кто такая доктор Чависа и её дочь Сирапа. Что они связаны с неким культом. Что на теле Пона в определенный момент появилась татуировка, очень неприятная, и с ним стало происходить странные изменения. Он чувствовал — муж становится чужим, холодным, отстранённым, как будто его кто-то или что-то подменило. И теперь он не знает, что делать. Всё рушится. И главное — Пон забрал Хана. Просто увёз, и Корн даже не знает куда. — Он… он всё это спланировал, заранее, увёз пока меня отвлекли — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Я смотрел на всё это и ничего поделать не мог, я просто не успел И Хан… он просто сел в ту машину. Я не знал, что Пон такое вытворит… я не знал, и до сих пор не знаю, что делать дальше. Прам выслушал всё молча, без лишних эмоций, но с вниманием, в котором не было ни тени сомнения или осуждения. Он не выглядел шокированным. Наоборот, чем дальше говорил Корн, тем твёрже становилось выражение его лица. Когда наступила тишина, Корн чуть привстал и оглянулся по палате, нервно провёл рукой по тумбочке и столу. — Телефон… где мой телефон? — спросил он, будто вдруг вспомнив о его существовании. — Его не было, когда я тебя брал на руки, — ответил Прам. — Возможно, ты потерял его? — Нет, — покачал головой Корн, лихорадочно перебирая в памяти последние события. — Я… я оставил его в машине. На подземной парковке. Я хотел… увезти сына… Он вдруг замер, моргнул несколько раз, и перевёл взгляд на Прама. — Подожди… Стоп. Ты… ты что, тащил меня на руках? Прам чуть улыбнулся, как будто ждал этого вопроса. Корн вжался в подушку, лицо тут же залила краска. — Господи… Серьёзно? На руках? Прямо вот так? Я теперь не знаю, что стыднее — то, что я рыдал при тебе, или то, что ты меня нёс, как принцессу в обмороке. Это… очень мило. И очень неловко. Я теперь официально тебе должен что нибудь подарить в знак признательности. Прам несильно улыбнулся и просто покачал головой и тут же добавил: — Хорошо. Значит, поехали на твою парковку. Но сначала… — Он чуть подался вперёд, его голос стал серьёзнее. — Корн, я не оставлю тебя в таком состоянии. И, если ты не против, я позвоню одному знакомому — он в полиции работает. Очень надёжный человек. Мы можем попытаться выяснить, где сейчас твой сын. Через камеры, через ориентировки… всё, что в его силах силах. Может он сможет тебе помочь. Если у Хана есть кольцо как у тебя, то мы найдём его быстро. Корн почувствовал, как сердце сжалось — не от страха, а от чего-то тёплого. Он посмотрел на Прама и вдруг ясно понял: именно такого человека ему сейчас и не хватало. Того, кто не только силён физически, но и психологически. Того, кто не задаёт глупых вопросов, не суетится, не боится взять ответственность. Кто может — если надо — взять на руки, в буквальном и в переносном смысле. Кто может защитить. Сказать, что делать. Просто быть рядом, когда ты разваливаешься на куски. В лице Прама было всё это — уверенность, спокойствие, активная решимость. И за этим всем — огонь. Сила, непоказная, но настоящая. Корн кивнул, медленно, но твёрдо. — Пожалуйста… Позвони. Или договорись о встрече. Мне всё равно, как. Главное — узнать, где он. Что с ним. Это всё… что мне нужно сейчас. Через несколько часов Корна всё-таки выписали. Молодая доктор — приятная, спокойная женщина по имени доктор Кетайя — заглянула в палату с мягкой улыбкой и степенным тоном произнесла: — Вам нужно много покоя. Я серьёзно. Два-три дня пастельного режима. И вот это… — она протянула небольшой пузырёк с этикеткой, украшенной листиками и тайскими иероглифами. — Микстура на травах. Там лемонграсс, жасмин и чуть-чуть лангсанга для успокоения нервной системы. Принимать трижды в день. И, пожалуйста, не геройствуйте. Корн слабо усмехнулся. Геройствовать он и не собирался. Но сидеть дома — тоже не мог. Когда ты не знаешь, где твой ребёнок — никакая микстура это не исправит. Вместе с Прамом они вышли из клиники. Первым делом пришли на подземную парковку многоквартирного дома, где живет Корн — за телефоном и ключами. Машина Корна всё так и стояла на своём месте. В бардачке лежал телефон, слегка разряженный, и связка ключей с брелоком в виде маленькой рыбки, которую Хан когда-то сделал из глины на уроке. Затем они направились к его квартире. Корн шёл быстро, почти на автомате, будто боялся, что, если остановится, снова упадёт. Когда дверь распахнулась и он вошёл внутрь, сердце будто пропустило удар. Он ждал... холода, того мерзкого, пронизывающего холода, который был тут несколько часов назад. И запаха — чего-то прелого, гнилого, чужого. Но ничего этого не было. Квартира встретила их тишиной. Всё было на своих местах. Чисто, аккуратно, без признаков вторжения. Но при этом — странно. Будто воздух здесь стал другим. Как если бы кто-то выкачал из квартиры всё живое: звук, запах, все эмоции. Остались только стены. И пустота. Корн медленно прошёл внутрь. — Никого, — тихо сказал он. Прам закрыл за собой дверь и огляделся, потом пошёл за ним, в спальню. Корн вошёл первым. Он не был уверен, чего ждал. Может, чуда. Что Хан окажется здесь. Что он сидит на полу, рисует, как раньше. Или просто спит, укрывшись с головой на кровати. Он обвёл комнату взглядом. Пусто. Но, уже разворачиваясь, его взгляд зацепился за кое-что. — Подожди, — сказал он, нахмурившись. Наклонился. — Что это?.. Под кроватью, под самой ножкой, прямо на деревянной полу — чёрная линия. Тонкая, как тень. Её не было видно раньше, только сейчас, когда кровать немного сдвинулась — скорее всего, в спешке, когда он собирал вещи. — Прам… помоги мне. Надо сдвинуть кровать. Они вдвоём взялись за края и аккуратно потянули. Кровать нехотя сдвинулась в сторону. Под ней оказалась слегка приподнятая половица. Корн встал на колени, зацепил край пальцами и поднял её. Под доской, прямо на фанере, была выведена огромная метка. Сложный знак, прорисованный угольно-чёрной краской, впитавшейся в древесину. Корн сразу узнал его. Это был тот же знак, уже до боли ему понятный. Полукруг, пересекаемый острой спиралью с изогнутыми «рогами» по бокам, и в центре — будто глаз, в который втекают нити. Символ -"Кхаматан" Знак принадлежности этого культа. В голове Корна один за другим начали складываться кусочки мозаики. Он медленно выпрямился и смотрел на знак под полом с каким-то мрачным осознанием. Вот почему мне было так плохо дома… Он не просто уставал, не просто нервничал — он спал над этим. Над символом, который, возможно, искажает восприятие, вытягивает силы, разрушает изнутри. Он жил прямо над этим знаком, и тело всё это время чувствовало больше, чем разум мог объяснить. — Здесь, — пробормотал он, поднимаясь, — всё началось здесь. И вон тот алтарь в туалете… как я сразу не понял… — Он посмотрел на Прама, и в его голосе была тревога. — Эта штука… она влияет. Как будто вытягивает из тебя всё. Не боль, не страх, а… саму волю. Я думаю… думаю, что именно из-за обряда, или чего-то, что провели в этом доме, я… потерял память. Не совсем. Её как будто не стёрли, а… замаскировали. Засунули подальше. Вглубь. Но из-за того, что остались “хлебные крошки”, я смог вернуть себе свои воспоминания обо всём. Он говорил вслух, не для себя, а Праму — тому, кто всё это время шёл рядом, молча, спокойно, как сопровождающий друг. Он не задавал вопросов. Просто слушал. И этого было достаточно Корну. — Пон всё знал, — продолжил Корн. — Он будто был на шаг впереди меня и моих действий. Он понял, что я начинаю вспоминать. Что я… попытаюсь уехать с Ханом. Вот почему он приехал раньше. Всё разыграл, как по нотам. Он сговорился с Сирапой, чтобы она в определенный момент была на стрёме и отвлекла меня. А потом обошла дом и вернулась в ту машину, на которой они и уехали. Он прошёл в комнату Хана, и Прам — по-прежнему молча — последовал за ним. Корн замер на пороге. Комната выглядела обыкновенной, на первый взгляд. Но стоило вглядеться — и по спине пробежал холодок. На зеркале — тот же знак, только выцарапанный в углу. На изголовье кровати — нарисован мелом в цвет дерева. На деревянной поверхности шкафа — словно выжженный, тусклый, едва различимый. Знаки были повсюду. Маленькие. Почти незаметные. Но они были. И как раньше Корн их не видел? — Они… — Корн с трудом выговорил, — они пометили всё. Всё, что касается Хана. Он шагнул ближе, разглядывая тени на стенах, стараясь не паниковать. — Это не просто знак… — прошептал Корн, глядя на выцарапанный символ на зеркале. — Это как… сеть. Всё связано. Словно он был под наблюдением. И под влиянием… И вдруг всё стало ясно. Будто вспышка в темноте. “Вот оно. Дошло.” Он замер, будто под впечатлением. В голове всплыл разговор с Тоном, мужем Майи — тот вечер, когда всё ещё казалось просто пугающим совпадением, а не частью чего-то огромного и настоящего. *"…Только после этого, в выбранный этой сущностью “сосуд” она может войти или переродиться через него. А дальше — ей нужны жертвы, первая — эта душа “сосуда”, в который она вселится, потом нужен один из списка: ребёнок, пожилой человек или человек с необычной судьбой и внешностью…”* Корн резко выпрямился. Лёгкая дрожь пробежала по коже. — Бабушка Им… — выдохнул он. — Она пропала. Никто не видел её с тех пор, как… всё началось. Она была первой. Он провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали. — Потом Хан. Он… у него гетерохромия. Это ведь редкость. И он из детского дома. там был ужас с его рождением. Его судьба — это сама по себе исключение, по сути его не должно было быть. Он... особенный. Он оглянулся на Прама, в его голосе зазвучал страх, смешанный с осознанием: — А Пон… Пон и есть сосуд. Он… первый. Его выбрали. Его подготовили. И он… он пустил это “нечто” внутрь своей души. Всё, что я чувствовал, всё это отстранение, холод, — это не просто перемены. Это… её присутствие. Он стоял среди знаков, и комната больше не казалась ему детской. Она была полем. Этапом обряда. И всё, что происходило последние недели, было не хаосом, а ритуалом. Подготовкой. Корн медленно осел на край кровати Хана, опустив голову, будто под тяжестью нового, ужасного знания. Мысли роились в голове, выстраивались в строки, от которых хотелось отмахнуться — но нельзя было. Слишком многое стало совпадать. — Я думаю… — сказал он, не поднимая глаз, — что всё это время они изводили и меня тоже. Ломали. Потихоньку. Забирали силы. Не физически — по-другому. Эмоционально. Я чувствовал, как будто… будто стал сам себе чужим. Каждую ночь. В этой квартире. Причем Пон не спал со мной на нашей кровати. Он выдохнул, медленно. — Это ведь тоже часть ритуала, да? Не только выбрать сосуд. Но и сделать так, чтобы рядом не осталось никого, кто мог бы бороться, кто смог бы помочь или спасти. Уничтожить волю. Чтобы я… сдался. Чтобы перестал пытаться вернуть Хана и не старался спасти Пона. Чтобы сошёл с ума и полностью сломался. Он резко вскинул голову. — И знаешь… Тон сказал, что для завершения ритуала нужна жертва из списка: ребёнок, пожилой, человек с необычной судьбой. Но, Прам… я думаю, им нужны все. Не один, а все трое. Последовательно. Иначе зачем тогда это всё? Он замолчал. Тишина в комнате давила. Символы, рассыпанные по стенам, казались теперь не просто страшными — они были шагами. Частями плана. А он, Корн, был последним препятствием. Последней преградой. И это значит — он ещё может что-то изменить. Только теперь вопрос: успеет ли? Раздался звонок. Корн вздрогнул. Прам вытащил телефон из кармана и взглянул на экран. — Это мой друг, — сказал он. — Капитан Понгпат. Я ему всё объяснил. Он может приехать, куда мы скажем. — Пусть едет сюда, — кивнул Корн, всё ещё не сводя взгляда с символа на зеркале. — Пусть посмотрит…