«Символ Кхаматан. The symbol of Khamathan»

Они шли молча. Пон — немного позади, Чоэмсри — впереди, словно на ощупь, хотя каждый её шаг был увереным, как будто она здесь родилась и жила когда-то. Они обогнули сгоревший фасад, где вместо окон зияли чёрные пустоты, и вышли на задний двор. Здесь всё было заросшее: высокая трава, сухие стебли, поросль кустов, сквозь которую местами пробивалась плитка — острые, обугленные квадраты, ведущие к тому, что когда-то было верандой. От самого дома остался только остов: обвалившаяся крыша, выгоревшие несущие балки, чёрный кирпич с пятнами сажи, местами обвалившийся. Воздух пах пеплом и затхлой древесной пылью, но что-то ещё — неуловимое — витало в этом месте, то, что Пон не мог объяснить. И всё же было странное чувство: здесь давно никто не жил, но присутствие человека не исчезло. В траве виднелась узкая тропинка, словно кто-то ходил сюда регулярно. На остатках стены — криво прибитая, полустёртая пано с засохшими листьями. Даже старая кружка на сломанной ступеньке выглядела так, будто её недавно поставили туда, отхлебнув глоток. Пон собирался было спросить, но Чоэмсри уже шагала вперёд — к самому краю двора. И тогда он увидел это. Место поклонения. Там, где земля вдруг стала чистой между двух растрескавшихся деревьев располагалось место, от которого исходило сильное, ощутимое напряжение. В самом центре — плоская каменная плита, вся исписанная тонкой, как волос, резьбой, переплетённой в узоры, словно из древних писаний. В её середине — главный символ Кхаматан, вырезанный глубоко, с поразительной точностью, будто действовали очень острым лезвием. Вокруг — круг потушенных чёрных свечей в бронзовых подсвечниках, покрытых зелёной патиной. В земле, вплетаясь в рисунки, лежали кости — мелкие, побелевшие, неизвестно кому принадлежащие. Местами Пон различил изогнутые позвонки, тонкие пальцевые фаланги, куски челюстей с кривыми зубами. Чуть поодаль — несколько черепов. Один был точно козлиным, с рогами, другой — неопределённым, но с трещиной на темени, а третий будто вовсе не принадлежал животному. Из центра круга, прямо от символа, исходили волосы. Их было много — длинные, тёмные, сплетённые в грубые, тугие косы. Они словно росли из-под плиты, а может, были туда как то вставлены. Концы кос были смазаны бурой, подсохшей жидкостью, похожей на кровь, и лежали по направлению к четырём сторонам света, будто указывали путь или направление. Воздух пах древесной золой, пылью и старым маслом. Всё это не отталкивало — наоборот, завораживало Пона. Пон замер у границы круга, вглядываясь. Но страха не было. Он чувствовал волнение, да. Но не то, что это было от ужаса или страха. А скорее когда держишь в руках долгожданный подарок. То, о чём он не смел просить вслух. То, что теперь принадлежало ему. Правда пока он не понимал что именно. Пон стоял, не двигаясь, в самом краю этого ритуального круга, когда Чоэмсри сделала шаг вперёд. Она подняла руки, чуть развернув ладони к небу, и заговорила. Речь её была непонятной, будто вовсе не человеческой. В каждом звуке слышалась глубина — вот отголосок странного песнопения, а теперь всё перешло в некий шёпот. Предложение за предложением срывались с её губ. Пон ощутил, как в груди дрогнуло — язык был чужд уму, но то, что было внутри него, отозвалось, оно знало каждое слово. И тут из сгоревшего дома вышли шестеро. Первых двух Пон узнал сразу. Это были Канапа, некогда называвшаяся Сирапой, и Канока, у которой возможно тоже другое имя. Они были в других одеждах — больше не в утончённых городских нарядах, а в тёмных, странных одеяниях. Одежда всех шестерых была простой по крою, свободной, почти как у монахинь, но ткань выглядела плотной, тяжёлой — бархатисто-чёрной и бордовой, с золотыми нитью по краю рукавов, воротников и по низу. На их шее и запястьях — браслеты из скрученных нитей и костей, у кого-то вплетён был яркий камень, у других — камешки с тёмными включениями, похожие на застывшую смолу. У каждой женщины был пояс — тканый, украшенный символами, и по-своему оформленная накидка: одна — с бахромой, другая — с шёлковыми шнурами, спадающими по плечам. На головах — странные кокошники, будто стилизованных под короны, сделанных из чёрного дерева и переплетенных нитями. На одних — плоские, округлые, на других — вытянутые, как языки пламени. Они шли медленно, беззвучно, становясь вокруг круга. Их лица были спокойны, даже благожелательны — но и какие-то неестественные, как у тех, кто принадлежит уже не только этому миру. Их эмоции были фальшивы, словно маска на лице, а не настоящая эмоция. Чоэмсри, завершив песнопение, обернулась к Пону и заговорила уже на тайском — мягко, четко и громко. — Это древний язык, дитя. Забытый, но не мёртвый. Он откроется тебе, когда ты будешь готов. Ты уже чувствуешь его душой, правда ведь? Скоро он станет и твоим языком. Она протянула руку в сторону стоящих фигур. — Ты уже знаешь Канапу и Каноку. Остальных ты встречаешь впервые. Они никогда не были сосудами, как ты, — сказала Чоэмсри, обводя взглядом стоящих женщин. — Но без них наша реальность давно бы распалась. Их называют Столбами. Хранительницами или наблюдающими. Их присутствие — опора, на которой держится наша мирская жизнь. Их служение — очень важно. Они — лица в толпе, уважаемые, успешные, при этом незаметные. То что они знают и умеют. Это дар Тхат Намары. Дар за то, что когда-то каждая из них отдала Ему то, что Он выбрал. Что именно — знают только они. И Я. Сантиса — хирург-онколог в частной международной клинике. Врачи называют её интуитивной. Её рука будто ведома, и выживаемость её пациентов — загадка даже для статистики. Она "прошла через жертву" — и теперь умеет видеть, что внутри человеческого тела готово умирать, а что ещё может жить. Минара — ландшафтный архитектор для правительственных проектов. Храмы, монументы, дворцовые территории — её работа. Её называют "женщиной, что слышит растения". Где бы она ни стояла, почва говорит с ней. Минара чувствует, что земля принимает, а где отвергает. Йирам — судебный криминалист, специализирующаяся на делах с участием маньяков и исчезновений. Полиция боится её — и слушается. У неё есть дар "следа" — она может ощутить, где был человек, даже если прошло много лет. Йирам часто молчит, но если говорит — слушают все. Тхампа — шеф-декоратор в крупнейшей сети отелей Юго-Восточной Азии. Немая от рождения, но, как говорят, слышит тех, кто умер в отелях, кто не ушёл. Её просят "очистить" комнаты перед заселением. Никто не знает, как она работает — только то, что после неё исчезают сны и присутствие потустороннего. Кейлани — капитанша дальнего плавания, работающая на научных кораблях и геофизических экспедициях. Её уважают на флоте, и стараются приглашать в каждую важную миссию. В морской среде её зовут "Ночная". Она чувствует воду, дно, течение и зов. И, наконец, Канапа и Канока — две, кого ты уже видел. Они были первыми, кого Я привела в твой дом. У Канапы — дар видеть внутреннюю человеческую суть, можно сказать саму душу. Она психолог, но её сессии — не про разговоры, а про пробуждение внутренних ресурсов, к ней запись на полгода вперёд. Канока — защитница, её работа — частная адвокатура, она не проиграла ни одного из многочисленных дел, что вела в суде. Каждая из них — ключ. Но ты, Пон… ты — сосуд. И если они — угли, ты — пламя, которое должно вспыхнуть тогда, когда наш хранитель Тхат Намара возродится. Пон смотрел на них, не отводя глаз. В груди всё медленно сжималось, будто мир, который он знал, начал отступать, растворяться, оставляя вместо себя иное — волнительное и такое пленящие. Страха не было. Только странное, искрящееся волнение — будто стоишь на краю высоченной башни, и вот-вот сорвёшься вниз, зная, что падение уже не избежать. Дрожь пробегала по позвоночнику не от ужаса, а от предвкушения — как перед тем, как вагонетка американских горок щёлкнет, освободится… и понесется вниз. Пон уже собрался заговорить — задать хотя бы один из вопросов, что копились в нём с самого приезда, — как Чоэмсри подняла руку. Мягкий, плавный жест — но в нём была такая мощь и сила, что даже ветер замер. Будто время остановилось. — Знакомство ещё не окончено, — сказала она почти беззвучно. Женщины, стоящие вокруг, синхронно шагнули вперёд. Их движения были неторопливыми, медленными, но выверенными и синхронными. Они начали снимать с себя накидки, пояса, серьги и браслеты. Бархат, золото, бусы из зубов и раковин, сложные узоры на тканях — всё исчезло в пыли у их ног. Осталась лишь кожа, гладкая и бледная, покрытая тонкими следами ритуальных меток, словно выжженных под кожей. Их тела не были обнажёнными — они были открытыми, как символы, как страницы неведомой книги, которую Пон пока не мог прочитать и тем более понять. Чоэмсри осталась одетой. Она стояла за пределами круга, у самого обрыва, с той же невозмутимой серьёзностью, что и всегда. Её рука указала Пону в самый центр, туда, где знак Кхаматан был вырезан в камне. Пон шагнул вперёд. Без колебаний. Он встал на глаз — центр спирали, где пересекались рога и линии. Камень был тёплым. Под ногами будто пульсировала земля. Женщины начали движение. Кружение — как в танце, как в трансе. Их ритм был не быстрым, но полным неведомой силы, и каждый шаг будто вибрировал в воздухе. Их волосы взлетали, касались плеч друг друга, лица теряли черты, становились масками. Их руки вытягивались в неестественные позиции, а пальцы складывались в символы, которые не поддавались пониманию. Мир вокруг начал меняться. Свет стал мутным, воздух — тяжёлым. И вдруг — исчезло всё. Деревья, дом, круг, женщины, даже сама Чоэмсри — всё было поглощено будто бы темнотой. Пон стоял в абсолютной черноте. Не было ни звука, ни дыхания, ни движения. Он не знал, где земля, а где небо. Он был — и одновременно не был. И в этой бездне — зазвучал голос. Низкий. Старый. Без пола. Он не говорил — он вещал в сознание Пона, как шип, как корень сквозь слои мироздания. — Ты пришёл. По своей воле. Всё, что было — подготовка. Всё, что будет — действие. Пон стоял, словно не дыша. А голос продолжал — будто говорил изнутри его груди: — Теперь ты слышишь меня. Время ждать окончено, пора действовать. Пон не чувствовал ни страха, ни тревоги. Ни тепла, ни холода. Будто все человеческие чувства — даже инстинкты — вырезали из него начисто. Он просто стоял. Посреди пустоты. И вот — оно начало двигаться. Нечто не приближалось. Но становилось ближе, как тьма, которая вдруг оказывается совсем рядом, хотя секунду назад её вообще не было. Он не слышал шагов. Не чувствовал дыхания. Но знал, что оно здесь. Это Он. Тхат Намара. Не бог. Не демон. Суть. То, что всегда пряталось в тенях — не потому, что боялось, а потому что не нуждалось быть видимым. Он возник, вытянувшись из самой темноты. Высокий. Слишком высокий. Тело — как тонкая тень, вытянутая в бесконечность. Без лица, но с намёком на него: овальный контур, гладкий, без рта, без глаз, но всё видящий. Руки — очень длинные. Пальцы — тонкие, будто плети. Они двигались, как корни, ползущие по потолку которого не было. На его коже — если это была кожа — проступали знаки, тёмные, пульсирующие. И всё его тело будто состояло из клубящегося дыма, который не рассеивается, а сжимается — плотный, как ртуть. Пон не отпрянул. Он не мог. Он даже не моргнул. Перед ним стояло нечто вечное. Голос снова прошёл сквозь пространство — но теперь не звучал, а просто заполнял собой всё это место, он был снаружи и внутри Пона одновременно. Ты должен знать, кто я. Не из книг. Не от тех, кто шептал у огня. Ты должен увидеть. И Пон увидел. Перед ним пронеслась земля — чёрная, первозданная, лишённая огней жизни. Густая мгла. Потом — первые колебания. Лава. Камень. Изломы. И Он — был уже там. Смотрел, существовал и ждал. Потом — время. Волны, дыхание. Звери. Шкура. Кости. Люди. И Он — всё ещё был. Смотрел со стороны. За деревьями. Под камнями. В отражениях. Его рисовали охрой на пещерных стенах. Его вызывали ночью. Его кормили подношениями. Он показал Пону храмы — не те, к которым водят туристов. Каменные поля, спрятанные в горах, покрытые символами, которые Пон почти узнал. Башни без окон. Комнаты без дверей. Люди, склонённые у алтарей, приносящие ему жертвы. Они знали меня. Они чувствовали, что я здесь. Не добрый. Не злой. Не свет и не тьма. Просто есть. Я был их стержнем. Их страхом, но и силой одновременно. Потом — катаклизм. Земля содрогнулась. Камни треснули. Вода поднялась. Пламя поглотило континенты. Люди начали забывать и перестали верить. Храмы рушили. На их месте строили другие — с именами, новых лже богов, выдуманных под страхом смерти. Меня запечатали. Пон увидел: сосуд. Огромный, будто сделанный прямо из скалы. На его поверхности — резьба, спирали, символ Кхаматан. Внутри — сама сущность. Тхат Намара. Закованный, но живой. Не спящий — а ждущий своего часа. Когда-то ему поклонялись. Люди приходили к его храмам с дарами, с песнями, с кровью. Он не был богом любви или справедливости. Он был древнее света или тьмы в привычном понимании людской религии. До выбора. К нему не молились о милости — его призывали и платили за это определенную цену. За это он одаривал их великодушно. Потому что он был силой. Настоящей и неподдельной. Но потом пришли другие времена. Люди изменились. Они захотели света, простых богов с добрыми лицами. Они стали бояться того, что не могут объяснить. А чтобы победить страх — они решили его уничтожить. Они нашли других. Обратились к жрецам, к племенам, к чужой магии. Использовали силу тех богов, что пришли позже. Те дали им оружие — слова, печати, ритуалы. И главное — они убедили людей перестать верить. Перестать звать его. Перестать приносить ему дары. Вера угасла. Это и стало точкой слабости. Не битва, не меч. А тишина и забытье. Они пришли и окружили его храм. Использовали древние заклятия, чтобы не убить — это было невозможно. А чтобы заточить. Навсегда. И сосуд закрылся. Глубоко под землёй, а потом — под водой, когда пришёл катаклизм. Храм ушёл в бездну. Люди будто навсегда его забыли. Им помогли забыть. Но он не умер. Он ждал. И теперь, когда его имя снова произнесли… когда знак снова начертан… Он возвращается. Не с гневом. С правом. Он был здесь первым. И теперь он вернёт то, что было по праву его. То, что они забрали он вернёт и с лихвой увеличит своё величие и силу. Потом — обрывки времени. Пон видит людей которые снова находят знаки. Читают старые таблички, фрагменты, мозаики. Кто-то произносит его имя. Кто-то рисует символ на стене. И этого — достаточно. Каждое прикосновение. Каждая мысль о нём. Каждый раз, когда Пон видел знак или вспоминал голос — всё это было не случайно. Это были шаги. Медленные, не всегда осознанные, но ведущие к одному: к пробуждению Тхат Намары. Он не просто ждал. Он строил путь. Через поколения. Через время. Через тех, кто звал его — и тех, кто даже не знал, что зовёт. Пон почувствовал: он не просто сосуд. Он — якорь. Связь между тем, что было, и тем, что должно случиться. Он не первый. До него были тысячи. Люди, отмеченные, выбранные, в которых теплилось нечто — боль, гнев, вера, смятение. Но ни один из них не смог довести дело до конца. Кто-то отступил и потерял всё. Кто-то нарушил условия сделки и был наказан. Кто-то умер, потому что его физическое тело не справилось. Вера их была мала. И эта слабость разрушила их, не позволила им прийти к величию. Но Пон — ты другой. Тхат Намара говорил без спешки, глухо, будто в глубине самого сознания Пона, и вместе с этим — ясно, как будто шептал ему всё это в ухо. — Ты — идеален. Не потому, что чист. А потому, что прошёл сквозь многое. Ты потерял всё. А потом вновь обрёл. В этом равновесии и есть великая твоя сила. Он показал Пону: тот день, когда он вернулся в разрушенную квартиру. Когда всё — в один миг — стало пеплом. Пустота, гул, страх, гнев. Тогда Пон ещё не знал, что его ждёт в дальнейшем. И ведь на самом деле — это было только началом. — Я почувствовал тебя, — сказал голос. — В тот миг, когда ты вошёл в квартиру. Когда сердце твоё кричало от непонимания. Это и было твоим зовом. И я услышал тебя. Он стал объяснять дальше: одной силы недостаточно. Одной тьмы — мало. Чтобы сосуд был по настоящему мощным и живым, в нём должен быть баланс двух начал. Две противоположности, но обе — сильные. С одной стороны: Опустошение. Гнев. Потеря. Ненависть. Их Пон знал. Он их в своё время прожил. Но с другой — Любовь. Тепло. Верность. Искренность. Он тоже это знал. Он построил дом, создал новую семью, наполнил сердце светом. Он дал. Он снова стал жить. И эти противоположности не разрушили его — а укрепили, сплелись воедино и наполнили его душу настоящей живительной энергией. — Ты — истинный сосуд, — шептал Тхат Намара. — В тебе переплетены оба начала. Ты наполнился тьмой и потом — светом. Ты сломался. Но в каждом осколке зажглась новая искра. Я ждал тебя. Я видел, как ты восстанавливаешься, я помогал тебе. Ты не знал, но я готовил тебя к вечности, к тому что грядет. Всё это время я был рядом и как верный пастух, направлял тебя по верному пути, чтобы тебе были открыты все дороги, чтобы произошло всё что ты хочешь и желаешь. Тхат Намара больше не ищет только разрушения. Ему нужен тот, кто выдержит всё. И ослепительный свет, и мрак бездны. Кто сможет удержать его силу — не сгореть, но и не потухнуть. А значит, он — может стать первым, кто доведёт всё до конца. Кто поможет Тхат Намаре вернуться. Полностью. — Ты будешь жить, — сказал голос. — Пока я дышу через тебя. Ты не исчезнешь. Ты станешь вечным. Через меня. Голос внутри него объяснил спокойно, почти ласково: — Это не смерть. Не конец. Твоя душа останется. Она будет жить — но станет моей опорой. Я не разрушу тебя. Ты будешь моим источником. Как огонь питается от воздуха. Как дерево растет от света, так ты будешь служить для меня. Он увидел это: не исчезновение, а соединение. Его душа — как батарея, хранящая все эмоции, воспоминания, от хороших, до плохих. Всё то, чем питался Тхат Намара, чтобы вернуться в человеческое тело. Но одного Пона, сосуда, было мало. Нужна кровь. Старшая, древняя. Что вобрала время, опыт и мудрость — отголоски прошлого. Только такая может дать силу для перехода и такая скоро будет. И ещё — душа младенца. Та, что только пришла в этот мир. Чистая, сияющая, будто искра. В ней нет греха, нет прошлого. Это свет. И он нужен, чтобы совершить перенос. Чтобы мой дух смог войти в новое тело. Пон слушал — и не слушал. Он уже всё понял раньше, чем Тхат Намара договорил. Кровь, впитавшая в себя дух времени… старая, как само место, полная памяти, боли и света. Это — бабушка Им. Теперь он понимал, как она послужит и что от неё требуется. Тело с необычной внешностью, с той самой глубокой, тихой печалью, которую не может скрыть ни улыбка, ни светлый взгляд — это Ханыль. Хан. Его приёмный сын. Его ребёнок. Именно он. И сердце Пона на мгновение дрогнуло, но не от страха — от ясности. Потому что часть его давно это знала. А сейчас он лишь осознал это и кажется принял, как само собой разумеющееся. А душа новорождённого… ещё не пришедшего в этот мир. Но уже почти здесь. Её носит Майя. Он вспомнил, как смотрел на неё. Как касался рукой её округлившегося живота. Там — искра, та самая чистая звезда, которую искал Тхат Намара. Он почувствовал её раньше, чем понял. Теперь для Пона всё стало ясно. Как только Пон сложил это в уме — как завершённую головоломку, всё вокруг изменилось. Тьма зашевелилась, как ткань, спадающая с чего-то великого. И вдруг — он больше не видел нечёткого силуэта. Перед ним стояла она — та самая старуха из парка. Сгорбленная фигура, серый платок, стеклянные темные очки. Он узнал её, несмотря на всё, на этот абсурд происходящего. Она была не просто образом. Она — и была им. Тхат Намарой. — Это была она, — прошептал Пон. — На дне рождения Хана… Старуха кивнула. И рядом вдруг появилась девушка. Молодая, с прозрачной кожей, заплетённой косой, и тихим, ясным взглядом. Её Пон тоже видел в тот день. Тогда она была рядом с "бабушкой", казалась простой спутницей. А теперь — её лицо светилось не физическим светом, а чем-то другим, что Пон пока не мог понять. — Лао сама позвала меня, — произнёс голос, низкий, проникающий в самые глубины сознания. — Это было в тот час, когда боль разрывала её тело, а её боги молчали. Когда все её молитвы обратились в нечто. Ни один из тех, кого она знала с детства, не пришёл ей на помощь. Ни духи, ни небесные силы, ни предки. Никто не ответил. — Тогда она произнесла моё имя. Не зная его, не вслух, а внутри. И я пришёл. — Я забрал её страдание. Забрал её душу. — Теперь она жива. Но вне времени. В вечности. Она обрела силу, которой ей не дали её боги — силу астральных переходов. Лао умеет идти туда, куда не ступает человеческий шаг. Она — мост между мирами живых и мёртвых. Она — моё лицо там, где я не могу быть телом. И Пон увидел, как девушка с длинной косой вышла из тени. Она не шагала — она словно проявилась и парила. Коснулась Тхат Намары за запястье, и он не изменился — но тень её руки легла на его пальцы, будто становясь частью его. И Пон понял: она действительно его. Но не рабыня. Не пленница. Она выбрала это. И теперь принадлежала ему, но и себе — в равной мере. —— А почему ты носишь этот облик? — спросил Пон. Старуха не сразу ответила. Она лишь чуть наклонила голову. — Потому что это была одна из последних сосудов, — прозвучал голос Тхат Намары. — Та, что почти довела путь до конца. Она верила в меня. Служила. Она не сомневалась. Отдала всё, что имела. Но тело её оказалось слишком изношенным. Старость и боль не оставили пространства для моего дыхания в ней. Я держал её жизнь, как мог. Долго. Но даже я не способен воскресить то, что сгнило изнутри. — Она не стала полноценным сосудом. Но стала моей Ведуньей. Моей главной связью с этим миром. Через неё я говорил. Через неё я принимал кровь и свет. Она стала рукой, что раздавала дары. Глазом, что видит сквозь завесу. Голосом, что шепчет заклинания во тьме. Пон слушал, затаив дыхание. — Её имя было Агастини. Она не была с этой земли. Она пришла из Бхарата — земли, что ныне зовётся Индией. Её род знал иное солнце, иные пески, но её дух… был моим. Её дар — необычайный. Она никогда не училась магии. Не обучалась у жрецов. Но с юности слышала мой зов. Она одна из тех, кто смогла открыть в себе врата для моего духа. Тхат Намара на миг умолк. — И потому я ношу её облик. Я всегда помню тех, кто ради меня пошёл на многое, — голос Тхат Намары звучал спокойно, словно говорил не только с Поном, но и с пространством. — Чоэмсри тоже была сосудом. И могла стать тем, чем теперь являешься ты. Но бой… она проиграла. Не телом, нет. Она была сильна. Но сердце — иногда оно даёт слабину в самый важный момент. Она не дошла до конца. Но я не отвернулся от неё. Я дал ей другое место. Почётное. Он на мгновение умолк. — Теперь она моя главная Ведунья среди живых. Та, кто несёт мою волю и говорит моим голосом, когда сам я не могу пройти черту. Чоэмсри — связующая. Её сила не в разрушении, а в умении слушать, чувствовать и заглядывать в сердце любого. Её взгляд — как сканер, она считывает истину даже с молчания. Её голос — шелк, в который оборачивается страх и становится доверием. Он смотрел вглубь Пона. — Её дар — это внушение и погружение в недра души. Она может вселить мысль, направить в нужном направлении или даже навести нужные мне сны любому. Она слышит слабые нити между людьми, чувствует боль и сдвигает равновесие души в нужную сторону. Когда она с тобой рядом — ты уже в её власти. И всё, что ты решишь, будет нужным для неё, а значит и для меня. Пон кивнул. Он снова подумал о сыне. О Хане. Но… волнения, страха и сожаления не было. Это было странно, но естественно. Всё шло, как должно было. Он знал: Хан — часть этого пути. Как и бабушка Им. Как и пока нерождённый ребёнок Майи. А сам он — сосуд и якорь одновременно. Он не жертва, он сам пошёл на это. — И Нами? — спросил он почти шёпотом, впервые осмелившись назвать её имя. Тхат Намара ответил сразу. — Она не должна была уйти так рано. Это была ошибка судьбы. Иногда весы баланса мира, играют злую шутку. Но я могу вернуть её. Но только когда я сам буду во плоти. Когда ты завершишь путь и я буду одновременно в мире мертвых и в мире живых. У Пона пересохло во рту. Но он не дрогнул. Внутри всё было словно заморожено — не от страха, а от сосредоточенности и старания всё понять и принять. И он осознал: главное — цель. А цель — это возвращение Нами. И ради этого он сделает всё.