Чаша, полная до краев

Уже высказались и истец, и ответчик, и обвинение, и защита, прозвучал приговор и истец явил милосердие к приговоренному, а Тулкас бросился на поиски Мелькора — впрочем, это случилось до явленного милосердия и до приговора, — и Стихии поднялись со своих тронов, готовые покинуть Маханаксар. Над Эзеллохаром гулял мягкий ветер вечного лета, и по травяному морю, разлитому по склонам холма, сбегали длинные спокойные волны. Как будто ничего не произошло. В Полдень Амана не могло произойти ничего, что поколебало бы всеобщее чувство благостного умиротворения. Но Мириэль умерла посреди Полудня, в час Смешения Света — пусть и умиротворенной. Гнев распирал Феанаро; он метался от одной его причины к другой, не мог выбрать, какая перевешивает. Наверное, та, по которой он не может выплюнуть весь этот гнев прямо посреди Круга Судеб. Прямо в воплощение каждого из валар. …Не каждого, разумеется. Даже сейчас он не обвинил бы Аулэ — и не потому, что Аулэ открыто поддержал его. Аулэ сделал несравнимо больше, когда направил и укрепил его жажду познания Арды, когда наставлял в постижении тайн материи. Аулэ сам жил вызовом и жаждой творения. Аулэ знал, каково выйти за границы дозволенного и возможного — и сколь высока цена. Меха в кузнице Аулэ раздули тлеющие угли. Феанаро впервые ощутил время — так давно это было. Нолофинвэ выглядел растерянным. Каковы бы ни были его ожидания, оправдались не они. Он охотно изменил бы ход событий, будь это в его власти — не зря же заговорил о прощении. А Феанаро — нет. Ясность поступков валар была на свой лад редким проявлением щедрости, хотя обида душила, как горе. Лицо отца не выражало ничего — и Феанаро вдруг как в зеркале увидел Нолофинвэ, увидел сестру Финдис, увидел себя: когда нужно было обдумать и сказать слишком много, у них у всех на лицах появлялось это непроницаемое выражение. Вот, оказывается, в кого оно было. Не в упрямую скрытную Мириэль, какой ее помнили все вокруг. — Владыка Арды сказал свое слово, король Финвэ, — сказал Эонвэ, глашатай Слова. — Ступай с миром. Отец медленно покачал головой. То ли не верил, что стал участником судилища над сыном, то ли отказывался принимать такой исход, то ли не мог понять, как они пришли сюда. В этот Круг Судеб все вместе. — Я Финвэ, Верховный король нолдор, — негромко и тяжело произнес отец. Слова падали на склоны Эзеллохара и катились вниз, вниз, обгоняя и сминая травяные волны, вместо которых поднимались новые… — Принцы Феанаро и Нолофинвэ — первые среди моих подданных и подчиняются моей власти, город Тирион возведен моим народом и подчиняется моей власти. Я решаю, кому уйти, а кому остаться. Аулэ переглянулся с Ульмо, шевельнул кустистыми бровями. Манвэ молча смотрел с высоты своего роста — как с небес — и кивнул Эонвэ. — Стихии сказали свое слово, король Финвэ, — терпеливо произнес тот. Отец не двинулся с места. — Каким бы дурным ни был поступок принца Феанаро, но здесь, в Маханаксаре, — он обвел рукой холм перед собой, — Стихии узнали истинного виновника. Феанаро свело челюсти. — Не надо вступаться за меня, Нолдоран! — Помолчи. — Финвэ взглядом осадил его. — Я приказываю. Я говорю не с тобой. Феанаро только что рот не раскрыл, впервые услышав такое от отца. Нолофинвэ опустил взгляд — он тоже предпочел бы такое не слышать. И предпочел бы не оказаться здесь. В отличие от Феанаро. — Истинный виновник ответит за свои деяния, — сухо произнес Намо. Неясные черты лица его жены, полускрытого вуалью, на мгновение стали зыбкими. — Но Куруфинвэ Феанаро должен ответить за свои. Не ты ли первым смутился, узнав о речах, которые он ведет с твоим народом? — Да, я смутился. Теперь я стыжусь своего смущения. Оно было недостойно ни короля, ни отца. Орел, свидетель Манвэ, описал круг над самыми их головами, длинная тень гигантских крыльев заслонила свет Древ. — Ты всегда знал, король Финвэ, что между твоими сыновьями царит разлад, — заговорил Манвэ. Течение травяного моря замерло. Отец выдержал удар. — А вы всегда знали, что нолдор куют мечи. Орел поднялся высоко, сверху донесся предостерегающий клекот. Оромэ подозвал Нахара, потрепал крутую шею. Казалось, он забавлялся, напоминая, что не только у Владыки Арды есть питомцы. А может, спешил покинуть Маханаксар, когда решать стало нечего. — Вы усугубляете раздор между моими детьми, — медленно проговорил отец. — Ты ошибаешься. — Вы усугубляете раздор между моими детьми, — тверже повторил отец. — И хотите заставить меня выбрать сторону. Выбрать сына. Я не стану выбирать. Все дети для меня равно драгоценны. И повторил с нажимом: — Все. — Король Финвэ. Валар позвали тебя жить в свете Древ на своей земле, — напомнил Намо. — Ты принял это приглашение, и тебе стоит подчиняться законам, установленным валар. — Не помню, чтобы это условие звучало, когда я соглашался от имени моего народа. Мы простились с родичами и друзьями, чтобы жить в Валиноре. Мы почитали и валар, и их земли и ради их прославления создавали сокровища и возводили города. Не ради их прославления, едва не вырвалось у Феанаро, — но отец и не упомянул Сильмариллы. — Но раз нолдор все это время, сами того не зная, подчинялись законам, о которых ничего не слышали, я считаю прежние договоренности расторгнутыми. Мы вернемся туда, где пробудились в замысле Единого. Внутри Маханаксара повисла тишина. Феанаро перестал считать, сколько раз отец удивил его за последние часы. Выходит, таким он был — до Тириона, до Валинора? — Отец! — удивленно воскликнул Нолофинвэ. — А я говорил, — Ульмо усмехнулся. — Мы не станем сейчас обсуждать те речи, — Манвэ едва повернулся к нему. Ульмо усмехнулся снова: — Разумеется, не станем. — Ты отвык жить вдали от Древ, король Финвэ, — низкий грудной голос Йаванны наполнил воздух. — Нолдор, рожденные в Амане, не откажутся от света его. — Об этом следует спросить нолдор, рожденных в Амане, — бросил Феанаро. Отец его не осадил. Звёздные очи молчаливой Элентари глядели прямо в душу Феанаро. Все-то она могла прочесть. И обо всем-то она умела смолчать. *** С дворцовой площади расходились долго, обсуждали слова Нолдорана, спорили с ними и соглашались. Феанаро чувствовал их глухое недовольство, их смятение, их страхи и возмущение; еще он чувствовал их предвкушение, их восхищение, их надежду и решимость. Одни колебались, другие храбрились, третьи взывали к благоразумию, четвертые трепетали. Кто-то вспоминал земли под звездами с неясной тоской, кто-то заявлял, что с освещенными землями они не могут сравниться. Смута в умах и смута в душах пропитала все вокруг. Видение будущего — для одних пугающее, для других исполненное открытий — усиливало смуту. Феанаро ушел одним из последних. Странное дело: теперь он не чувствовал спешки, которая совсем недавно — день назад, час назад — заставляла его подгонять события, подгонять народ, отца, брата, даже валар; не чувствовал, будто благословенные земли жгут ему ноги. То, к чему он так рвался, произошло, и Феанаро разом успокоился. Дальнейшее казалось простым: собраться, пересечь океан, высадиться в новых землях, которые будоражили его столько лет. Вдохнуть их воздух и осязать их породы. Извлечь из неведомых недр саму Песню, услышать, какую форму она хочет принять, и исполнить ее желание… может быть, может быть, это творение превзойдет Сильмариллы. Он почти рассмеялся этой шальной мысли. Ты никогда не уймешься, сердито говорила в таких случаях Нерданэль. Тогда она еще сердилась с нежностью. Перед ним расступались, ему кланялись. Первенец, любимец, пламенный дух, дух смятения, дух мятежа — так про него говорили противники, а теперь его мятеж, как зараза, перекинулся на отца, а с отца — на весь народ нолдор. — Ты сам разбередил мое сердце рассказами о тех землях, — сказал Феанаро отцу. — Не совершил ли я величайшую ошибку в своей жизни, — задумчиво ответил тот. — Когда именно — когда увел наш народ сюда, в освещенные земли? Финвэ даже не усмехнулся этой игре в слова и смыслы — на отца она никогда не действовала. — Ты знаешь, о чем я. Феанаро кивнул, и больше они об этом не говорили. …Сперва он перестал узнавать Тирион, а теперь не узнавал и собственный дом. Постоял у ворот; задумчиво рассматривал издалека, пронизывая взглядом переплетенные кроны плодовых деревьев: изучал, искал изъяны, словно они стали бы доказательством его правоты, подтвердили его решение. Плохую шлифовку, зазубрину, случайную выбоину, каплю раствора… Изъянов не было — даже на его придирчивый взгляд мастера и ценителя — но Феанаро больше не принадлежал этому дому. Тот разом стал чужим, будто не было пути от первого наброска до последнего витража. Феанаро смотрел далеко — сквозь стены, возведенные его руками, сквозь Пелоры, воздвигнутые валар, на другой берег, уже странствовал по неведомым землям, доискивался их тайн. Та, кто все еще роднила с этими дорожками, колоннами и стенами, ждала на террасе, слегка опираясь плечом о витую колонну. Его рыжая, любимая — такая строгая, такая неулыбчивая. Я ее такой сделал, вдруг подумал Феанаро — и внутри неприятно ёкнуло. Нерданэль сложила руки на груди. За много-много лет Феанаро затвердил в памяти значение этого жеста: нет такого слова, каким он сумеет убедить жену. Тем хуже. Для них обоих. Они смерили друг друга взглядами и ничего не сказали. Нерданэль умела быть невыносимо неуступчивой. Феанаро мог сказать то же и о себе. Любой мог о нем так сказать. Любой и о ней мог такое сказать. Эта мысль даже приносила некоторое утешение — мол, мы стоим друг друга. — Мы уходим, — сказал он, когда молчание стало тягостным до глупости, и прошел мимо нее в дом, и без того хрупкая связь с которым только что оборвалась. — Мы? — Я и мальчики. — Куда? Феанаро развернулся к ней. — Валар этого не уточнили, — он усмехнулся. — Я должен покинуть Тирион. Ее лицо застыло. — Я говорила: это оскорбление переполнит любую чашу терпения. — Да, тебя недаром прозвали Мудрой, жена моя. Ты не устаешь указывать на это. Она закусила губу. — Мой отец Нолдоран счёл, что никто не может быть изгнан из Тириона без его приказа и что валар не могут распоряжаться свободной волей детей Единого. — Нолдоран так сказал? — непонятным тоном переспросила Нерданэль. — Да. Пришла бы на площадь — сама бы услышала. Это была великая речь. Хотел бы я однажды сказать такую. — Так ты уходишь? Феанаро раздраженно отмахнулся. Он не любил повторять дважды. Он не хотел отвлекаться на ссору, но отвлекался — и эта холодная, лишенная всякого чувства ссора выводила его из себя. Невыносимо было видеть жену настолько чужой. Хотя и себя он чувствовал чужим ей. Как они пришли к отчуждению — после всей любви? Наверное, так же, как втроем с отцом и Нолофинвэ пришли в Маханаксар сегодня утром. — И забираешь сыновей? — Я забираю Сильмариллы, — сухо ответил он. Сыновей, впрочем, тоже, прибавил мысленно. Нерданэль на мгновение поджала губы. — И куда ты забираешь Сильмариллы? — В Валариандэ. — В Валариандэ, — эхом повторила она. — Нолдоран призывает свой народ следовать за ним. Я не смею противиться. — Ты добился, чего хотел. — Я всегда так делаю, ты же знаешь. Этот разговор вел в никуда и порядком утомил. Особенно теперь, когда Феанаро всецело был захвачен видением будущего и настоящее становилось зыбким, почти неуловимым. Все мозаики из смальты и поделочных камней, все росписи и резные двери, сады и оранжереи, даже склоны Калакирии, усыпанные виноградными деревьями... Он вынужден был оглядываться на Тирион, на Валинор с далекой бескрайней и манящей земли под звездами. И на тех, кому до этой земли не было дела. На Нерданэль. Она ушла бесшумно, прежде чем Феанаро оглянулся. *** Они грузились на корабли: вели в трюмы лошадей, несли клетки с охотничьими соколами, провиант и корм, питьевую воду, оружие, инструменты, образцы металлов, чертежи и манускрипты, лекарственные травы, семена и саженцы, бочонки с вином... Отец лучше других мог подсказать, чего в новых землях будет в избытке, а что стоит привезти из Амана. Многие брали мелочи, без которых не представляли свою жизнь, безделушки, чтобы напоминали об оставленном доме. Как будто собирались тосковать, глядя на них, и оглядываться на покинутые благие берега. Как будто без всего этого невозможно прожить ни в землях прошлых, ни в будущих. Феанаро раздражался от одной мысли, сколько хлама потащат за собой все, кому недостает воли стряхнуть власть Амана. Поджарый Хуан сновал в толпе, повсюду совал нос, и Турко то и дело оттаскивал его от тюков, сундуков и плетеных корзин. У третьего сына была дюжина охотничьих собак, если не больше, но Хуана, подарок самого Оромэ, он неизменно выделял. — Племянник увезет из Валинора всех собак, а что ты возьмёшь с собою, брат? — спросила Финдис, такая красивая и такая серьезная. Он жестом указал на голову и на сердце. Разумеется, это была не вполне правда, но с этим багажом он бы справился. Дух Финдис был столь же невозмутим, сколь дух Феанаро — мятежен. Она была гордостью Эстэ среди прочих учеников. Не любить детей Индис было просто, но не любить талант, не ценить призвание было выше его разумения. Поэтому он любил талант Финдис — или Финдис, что было, по сути, одно и то же. И ее настойчивость в постижении уроков Эстэ. Словом, любил все то, что вызывало в нем постоянную глухую неприязнь при взгляде на Нолофинвэ — сходство с отцом, преданность делу и жажду познания, живущую во всех нолдор. Поэтому Феанаро не удивился, увидев Финдис в числе тех, кто решил покинуть Валинор. Она придирчиво отобрала семяна лекарственных трав: самых неприхотливых и самых редких. Предстоит узнать, какие укрепятся в новых землях, но попробовать стоит все, сказала она. Но удастся ли снять новые и сохранят ли они свойства, которыми обладают в Валиноре, какие нужно создать условия, чтобы эти свойства сохранить… предстоит много работы, заключила Финдис. Голос у нее был довольный. Зачем ты так упорно постигаешь тайны исцеления, спросил однажды Феанаро, разве земли Амана не бессмертны? Финдис подняла на него ясные отцовские глаза — только выражение было непривычно требовательным — и спросила в ответ: а зачем ты куешь свои мечи, брат, разве в землях Амана идёт война? Он растерялся, и Финдис прибавила: рано или поздно кто-то порежется о твои клинки, вот тут-то и пригодится мое искусство. Из всех детей Индис она единственная поддержала отца. Для семьи Финвэ мучительно подбирал слова даже не ради убеждения — ради объяснения причин, которые спустя столько блаженных лет заставили его отвернуться от Валинора. Странный это был поворот: сначала уговорить свой народ пересечь море, прославлять освещенные земли и их красоту, а потом спорить с валар и призывать нолдор вернуться в Валариандэ... За левым плечом отца стояла Индис — как полагалось жене, и разумеется, поступить она собиралась, как полагалось жене, но Феанаро точила все та же старая глухая неприязнь. Индис стояла на месте Мириэль. На месте, которое Феанаро не хотел признать за второй отцовской женой. — Мне отец сейчас приказывает? — спросил Нолофинвэ. — Или король? — Они оба предлагают тебе выбор. — Это, — Нолофинвэ указал рукой на восток, где простиралось Бескрайнее море, — я не выберу. — И я, — эхом отозвался Арафинвэ. — А мы выберем! — звучно и смело крикнул Финдекано. Он по обыкновению стоял плечом к плечу с Нельяфинвэ. Порой Феанаро казалось, что эти двое — близнецы, хотя трудно было найти более непохожих братьев. Он одобрительно кивнул Финдекано. Ему нравилось одобрять Финдекано, потому что так можно было позлить Нолофинвэ. А тот смотрел на Финдекано, будто впервые увидел. — Объяснись. — Нам это кажется занятной идеей, — беззаботно ответил Финдекано. — Мне, Исфин, Аракано. Мы и прежде об этом говорили. И потом, у нашего народа может быть только один король. Ты ведь говорил, что действия дяди ведут нолдор к расколу. Неподчинение воле Нолдорана есть раскол. И выходит так, что не дядя, а ты хочешь… — Довольно! — Нолофинвэ шагнул к нему. — Нолдоран сказал: кто пожелает следовать. Я не желаю. В этом нет раскола. Феанаро забавляла перепалка отцов и детей — пожалуй, слишком явно. Он не представлял такой со своими сыновьями. Отец жестом призвал к тишине. — Я, Финвэ, Верховный король нолдор, не выбирал сына. Мои сыновья выбрали по своей воле. Все мы останемся при своих решениях и со временем узнаем их цену. — Можешь там притвориться, что нас вовсе не существует, — сквозь зубы бросил Нолофинвэ. Непонятно, к кому он обращался: к отцу, к Феанаро — или к обоим сразу. — Нолмэ! — звонко и гневно крикнула Индис. Он развернулся к матери, пылая такой знакомой Феанаро яростью. — И ты тоже! Феанаро как кипятком ошпарило. — Осторожнее, братец, не то рискуешь снова почувствовать острие моего клинка у своей шеи. Выглядело так, будто он вступился за Индис. Ну и пусть. — Довольно! — резко велел отец. — Придите в себя — оба! Индис — белая как молоко — покачала головой. — Когда-нибудь, Нолофинвэ Аракано, — едва слышно проговорила она, — тебе станет невыносимо стыдно за эти слова. И когда ты захлебнешься этим стыдом, вспомни, что родители любят тебя. *** Он в последний раз оглянулся с корабля — даже не на Тирион, за пролетными легкими арками, которые украшали множественные мосты Альквалондэ и сливались в бесконечную перспективу, Тирион можно было только представить — и поклялся себе, что нолдор в Влариандэ обретут города богаче и славнее. Ольвэ дал им корабли, но отказался отправить мореходов, так что путь через море обещал быть дольше и труднее, чем день назад. — Корабельное дело знаем мы и наши верные, — негромко напомнил Артаресто. Артаресто, которого никто никогда не замечал среди братьев. Артаресто, не без труда вспомнил Феанаро, лучше всех из детей Арафинвэ ходил под парусом в штиль и в бурю. — И тебе хватит смелости, младший братец? — снисходительно усмехнулся Атаринкэ. — Посмотрим, как ты себя проявишь с парусом, — в тон ему отозвалась Артанис. Надменная, как Таникветиль, в собственном сиянии смешанного света. Когда-то Феанаро просил у нее локон — в шутку, разумеется, но слухи, будто бы волосы Артанис вдохновили его на создание Сильмариллов, стали неудержимы. — Жаль, что меня там не было, — сказал Феанаро отцу. — Возможно, я убедил бы Ольвэ. — Хорошо, что тебя там не было, — ответил Финвэ. — Ты бы у Ольвэ даже верфи для строительства не выпросил. Феанаро чуть повел бровью. — Я не стал бы выпрашивать, Нолдоран. Я бы просто забрал. — Хорошо, что тебя там не было, — тяжело повторил Финвэ. Феанаро с трудом выдержал испытующий взгляд отца. Нет, он ничего не хотел ни сказать, ни пояснить. Он уже наговорился вдоволь за последние дни, и утренняя беседа с валар на время истощила его красноречие и терпение — как раз когда Финвэ торговался с Ольвэ, старым другом Ольвэ, с которым объединился кровью в детях Эарвен и Арафинвэ, но выторговал лишь половину того, на что рассчитывал. Уже не верилось, что когда-то Ольвэ бок о бок с отцом вел эльдар через леса, перевалы и бурные потоки. Благие земли оказались непреодолимым искушением. Впрочем, у Ольвэ не было ссорящихся детей, которых повелели бы выслать из Альквалондэ. Манвэ и Намо пришли вдвоем. Странно, что Единый разделил их обязанности, ведь Судия не выносил приговора без одобрения Владыки. — Мы знаем, что ты увозишь Камни, — сказал Намо. — Обсудим это. — Камни не должны покинуть благие земли. — В голосе Манвэ повеял холодный ветер. — Судьба Арды заключена в них, нельзя вверять ее случаю. — Ты говоришь о судьбе Арды, но не знаешь, в чем она, а мне это открыто. Спорное утверждение. Едва ли можно было назвать знанием красочный волчок бесчисленных вариаций будущего, которые могли произойти, могли не произойти. В некоторых он держал в объятиях отца, половины черепа у Финвэ не было; в некоторых — рыжее и веселое дитя, но не Нэльо и не кого-то из близнецов; в некоторых — приводил мать, какой помнил по детству, посмотреть на Сильмариллы, в видении они еще не имели ни имени, ни формы; в некоторых во тьме голос жены провожал его проклятиями. В одних он убивал Нолофинвэ, в других — Нолофинвэ убивал его, а Арафинвэ, блеклый неприметный Арафинвэ, возлагал на себя корону Нолдорана. Индис была его матерью и Мириэль становилась матерью детям Индис. Но всегда лежали у подножия Эзеллохара поверженные иссушенные Древа, и Стихии скорбели над ними, и тьма лежала от горизонта до горизонта, и голос извне гудел, как горн, и повелевал, и требовал… Кружение волчка не радовало, но Феанаро жил с ним — и в нем. — Не гордись этим, — еще холоднее отрезал Манвэ. Феанаро пожал плечами. Валар отняли уже слишком много его времени. — Раз ты знаешь, что в Камнях заключена судьба Арды, значит, и о том, кто вложил мне мысль об их создании, тебе известно. Только ему я отдам Камни. — Сын короля Финвэ смел в речах. — У короля Финвэ трое сыновей. Все они смелы в речах… время от времени. О котором ты говоришь, Манвэ Сулимо? Будь здесь Аулэ, он бы развеселился. Феанаро почти услышал его смех — раскатистый, как горный обвал. — Я создал Камни. Я буду для них лучшим хранителем. Если я их не сохраню, никто не сохранит, и горе тому, кто покусится на них, будь он друг или враг, смертный, эльда — хоть сам вала. Я буду преследовать его, пока не верну Сильмариллы, или вечная тьма — мой удел. — Ты сказал, Куруфинвэ Феанаро, — изрёк Намо. Звучало это как угроза. — В благих землях осталось немало кузнецов нолдор. Они могут выковать мои слова из любого металла при любых свидетелях. Вот хоть при тебе, вала Манвэ. — Ты сказал, — повторил Намо. — Смотри, как бы такие слова не принесли бессчетные слезы. — Не пугай, о Судия, я не робких кровей. Воплощения Стихий еще не растаяли вдали, а Нерданэль налетела, как разъяренная кошка. — Ты дразнил братьев, теперь ты дразнишь валар, а сыновья во всем берут с тебя пример! — Еще бы не брали. Это же мои сыновья, — оскалился он. — Скажи на милость, что тебя заставляет здесь тяготиться ролью недовольной жены? — Я все еще мать твоих сыновей. — Тогда стань им настоящей матерью! — рявкнул Феанаро. — Заботься о них, поддерживай их! А ты только смущаешь их, осыпая меня упреками! Краска мгновенно залила ей шею и лицо. Она тоже потеряла терпение. — Потому что я умираю от страха за тебя! Каждый раз умираю от страха за тебя! Неужели ты не боишься их гнева? Неужели ни разу не боялся их гнева? Когда шел наперекор их воле, когда ковал мечи, призывал нолдор к бунту? Они уставились друг на друга. Нерданэль вся в пятнах от волнения, он — неожиданно обессиленный вспышкой собственного гнева и ее признанием. — Рыжая, — примирительно позвал Феанаро, — мне невыносима эта бесконечная ссора. Мальчикам невыносима эта ссора. Лицо жены наконец-то дрогнуло, словно он подобрал слово, чтобы отомкнуть ее сердце. — Мне тоже, Курво. — Она вечность не произносила его имя. Он смотрел, как заворожённый, на мягкое, округлое движение ее губ, на которых складывалось его имя, резкое как удар плети. Слово, означающее мастерство. Опасное, безжалостное слово. Одна она умела произнести его ласково. — Но я не знаю, как через все это перешагнуть. Волшебство растаяло. Феанаро скривился. — Да уж. Мы стоим друг друга. Дай знать, когда перешагнешь. — Если смогу тебя догнать к тому моменту. — Мы вроде как на одном корабле. Она бледно улыбнулась. Феанаро почувствовал себя победителем. *** Свет медленно угасал позади. Сперва он покрывал всю поверхность воды от гавани до горизонта, потом в нем стали возникать прорехи, все чаще, все шире, сливались друг с другом, потом отблески ловили только гребни невысоких волн — и так пока корабли не окружили сплошные сумерки. Похолодало, вода стала темной и опасной, с неба бесчисленные звезды следили за ними, политое их холодным светом зеркало моря не заканчивалось и не заканчивалось. Корабли шли клином на малом ходу, почти бесшумно, разговоры на них тоже стихли. Закрепленные на носах светильники покачивались, когда корабли приподнимались и опускались на волнах, мягкое бледно-голубое сияние, источаемое кристаллами, сменило сияние Древ. Борта резали воду, и десятки разделенных волн за кормой сшивались сами собой без следа. Корабли тэлери кроили новую историю на глади Великого моря, а оно не желало ее сохранить. Только стереть. Как стерло путь эльдар в Валинор многие годы назад. Море ненадежно, за это Феанаро его сторонился. Но сейчас море было проводником к Валариандэ, а значит, превратилось в союзника. В конце концов, разве не Ульмо всегда помогал эльдар? Разве не открыл телери все тайны, чтобы они построили свои корабли прочными и устойчивыми, как скалы. Как будто под ногами у него была не деревянная палуба, а твердь земная. Или же это было искусство Артаресто вести корабль. Его серую фигуру едва можно было различить в сумерках. Он редко уступал кому-то руль, только чтобы обойти корабль вдоль бортов, проследить, как опускают лоты, и внести записи. Феанаро спасался от вынужденного безделья, развлекаясь с трубой и линзами. Пока приближать получалось только волны, но рано или поздно он увидит берег. Нерданэль встала рядом. Феанаро не слышал ее шагов. Не глядя, она нашарила его руку, сплела пальцы. Ладони привычно притерлись друг к другу, и на мгновение его поглотило ощущение прежней близости. Наверное, это не имело отношения к прощению. И даже к любви. А может, как раз это и выражало любовь — Феанаро не считал это важным. Важным было, что Нерданэль была с ним на одном корабле, а помириться они сумеют. Это у них выходило ничуть не хуже, чем ссориться. — Не терпится? — тихо спросила Нерданэль. Некоторое время он раздумывал над ответом. — Я верю в замысел Единого, — сказал наконец. Жена молча стиснула его пальцы. Феанаро покрутил трубу с линзами в свободной руке. — Доведу это до ума и отдам Артаресто.