Чаша, полная до краев

…Майтимо так и не вернулся. Оглушенная страхом за Феанаро, она поняла это не сразу, хотя именно ей Финдекано сказал первой. Нерданэль кивнула, но не услышала. Ее мысли занимал Феанаро. Тлеющие корабли, утопленники, гибель лошадей, скота и провианта — все это скользило по краю сознания. Она помогала обмывать тела и предавать их огню, но не запоминала лица, не запоминала посмертные речи, не запоминала чужой скорби, не считала мешки с зерном. Она могла себе это позволить. Феанаро упрекнул бы ее — пусть бы упрекал, лишь бы был жив. Без нее было кому считать и запоминать, потому что здесь были их дети, и дети Арафинвэ, и дети Нолофинвэ… Индис. Она не справилась бы без Индис. А может, справилась бы. — Как тебе удается это выносить? — спросила Нерданэль, когда они сменяли друг друга в бдении над Феанаро. Разлуку с детьми, черную работу, нелюбовь пасынка, незримое присутствие Мириэль и сравнение с ней — все. За безмятежностью давней подруги крылось много тайн, неизвестных никому, — кроме, может быть, Нолдорана. Недаром супруги были так похожи. В иные моменты они ощущались единым целым. Несколько мгновений Индис смотрела ей в глаза, потом без стука поставила на скамью фонарь. Он не требовался в доме Феанаро, здесь на треножнике покоился негасимый светильник, привезенный из Тириона. — А мне не удается, — просто ответила Индис. Помолчала и добавила: — Я думаю о том, что есть, а не о том, что потеряно. — Это жестокий совет, — прошептала Нерданэль. — Я и не советовала. …Потом в темноте, не различая день и ночь, сон и явь, Нерданэль смотрела, как Финдис меняет повязки Феанаро, повторяла за Финдис каждое действие, слушала ее вгоняющие в оцепенение тягучие Песни Силы — голос у Финдис был низкий, глухой, не женский, но властный — и повторяла каждое слово. В ее устах они не несли исцеления; но без них она сошла бы с ума. Все недосказанное, несделанное, неосмысленное, на которое им с Феанаро отмерили вечность, могло прекратиться в мгновение. Это невозможно было ни понять, ни принять. Удивительно, как быстро истончилась ее прежде несокрушимая вера в благополучный исход. Может быть, такова суть Искажения. Глиняная хрупкость всего незыблемого. Она никогда не думала, что потеряет Феанаро; что бы ни происходило, их объединяло гораздо больше, чем разделяло. Любовь была больше любых недомолвок, любой гордости, любой ссоры. Что бы ни происходило в ее жизни, оно зиждилось на любви. Впервые грозило настать нечто больше любви, и звалось оно смертью. Почему ей понадобилась смерть, чтобы постичь любовь? Она хотела помочь невестке Этиль, но та отвергала любую помощь. Этиль быстро поднялась на ноги, вела себя как прежде, бралась за любую работу, но не проронила ни слова с тех пор, как лекари унесли нежизнеспособный плод, слишком рано покинувший ее чрево. В семье Финвэ никогда еще не теряли плод. В Тирионе никогда еще не теряли плод. В Валиноре еще никогда не теряли плод. Уста Этиль оставались запечатаны. Атаринкэ то надеялся, что ей полегчает, то приходил в отчаяние. Нерданэль утешала его, раз не могла утешить Этиль. Валариандэ казался невыносимым. Валинор казался невыносимым. Мир казался невыносимым. Бесконечное время спустя, когда Нерданэль начала не только говорить с мужем, но и отвечать себе, подражая ему, Финдис чуть не силой влила в нее сонную настойку — и наступило ничто без боли и памяти. Ему Нерданэль отдала то, что уже, пока, еще не могла разделить с Феанаро: страх и горе — и получила взамен умиротворение, которое забылось при пробуждении. Майтимо не возвращался. Вернулся Нолдоран. Финвэ несколько часов молча сидел рядом с сыном, который был ни жив ни мертв, и сам был ни жив ни мертв. Нерданэль могла только догадываться, какими мыслями он терзается. Потом Финвэ поднялся и ушел, чтобы расспросить о потерянном и о спасенном — и рассказать о встрече с королем Синдаколло. Своим старым другом Эльвэ. Казалось невероятным все, что Финвэ рассказывал об огромном городе в горе, и о городе на деревьях, и о величии Эльвэ, и о майэ Мелиан, ради него связавшей себя узами плоти, и о принцессе Лютиэн. Казалось невероятным, что все это существовало здесь, пока над Тирионом, над Валмаром и Альквалондэ в вечном круговороте разгоралось, смешивалось и угасало сияние плодов Лаурелина и ветвей Телпериона. Мир, который не подозревал, что где-то есть Феанаро и его талант, напирал со всех сторон. И этому миру, чтобы выжить, не требовался свет Древ и Владыки мира не требовались. Или камни Феанаро. Или он сам. Недавно, усмехнулось что-то надменное и ледяное внутри Нерданэль, он и тебе для выживания не требовался! Как далеко она ушла от часа, когда брат набросился с мечом на брата. Где теперь весь ее гнев? Макалаурэ говорил с дедом вместо отца, и сейчас его речь была речью правителя, а не поэта. Но уверенности, что он вправе говорить за Феанаро и Майтимо, ему не хватало. — Разведали породы в этих горах? — спросил Финвэ. — Твой отец собирался это сделать. — Кое-что успели. Большинство пород ни на что не годятся. Мы пробуем сплавы, но примесей больше половины. — Продолжайте. Ты поедешь с Ангарамо на южный берег Митрим, — распорядился Финвэ. — Узнай у вождя Броннила, что они могут ссудить нам на первое время. Потом осмотри земли к северу. — Можно поехать мне? — спросил вдруг Артаресто. Финвэ оглядел оставшихся внуков. — Нет, ты нужен мне, чтобы рассказать о кораблях. Артаресто молча протянул деду свернутые в увесистый свиток плотные листы. — Я уже осмотрел каждый. — Он подумал и уточнил: — Каждый уцелевший. …если с дедом говорил Макалаурэ, это означало, что Майтимо все еще не вернулся. Она забывала и вспоминала об этом неисчислимое множество раз. Ее сковал липкий холод, и Нерданэль кружила возле мужа, взывая к нему в осанвэ: утешь меня, отогрей меня! Ей отвечало молчание. — Если он до сих пор не умер, — сказала Финдис с обычной своей силой, в которой Нерданэль узнавала неисчерпаемую силу мужа. Или спокойную силу Нолофинвэ. Единый, до чего же эти трое были похожи! — Если до сих пор не умер, то не умрет. Я знаю свое искусство, и я знаю своего брата. И ей все поверили. Финдис — невозмутимая и надежная, как скала. Неудивительно, что Нолдоран смотрел на нее все чаще. Но Майтимо так и не вернулся, и едва укрепилась надежда на выздоровление Феанаро, мысль о сыне обрела ясность. Обрела форму. Искаженную форму, о которой прежде Нерданэль только слышала. С ними никогда ничего серьезного не случалось — с их прекрасными, смелыми, жизнелюбивыми сыновьями, которые с детства считали, что Тирион принадлежит им, что Валинор принадлежит им, что вся Арда принадлежит им; которых Феанаро научил так думать и жить бесстрашно, потому что они всегда могли опереться на родителей, на братьев, на всех нолдор; которым любое испытание было в шутку и в радость, ведь давало понять, что предела их талантам и возможностям нет. И вот с Майтимо случилось что-то, о чем они догадывались, но чего не могли представить. А ведь с Майтимо этого не могло случиться — с их прекрасным первенцем, таким веселым, таким легким во всем, таким любимым всеми. Она успела наслушаться, что происходит на севере с квэнди. Какими они возвращаются — если возвращаются. Если так, то лучше ему умереть, их прекрасному первенцу, такому веселому, такому легкому во всему, такому любимому всеми… Это ведь она велела Майтимо догнать отца. Своими руками отдала его ледяному мраку северных гор. И вот он умер в этих железных тисках — хорошо, если умер! Что она за мать, если думает так. Внутри у нее разверзлась пропасть, и Нерданэль бесконечно падала в бездонную черноту. Чтобы прервать падение, она взяла зубило и молот, велела ошарашенным сыновьям поставить ей навес, отыскать крепкий камень — и взялась работать. Одержимо отсекала от камня скол за столом, пока зубило не сломалось, потому что устало извлекать из неуступчивой, полумертвой породы Валариандэ замысел мастера; пока она не поняла, что пытается изваять; а поняв — разрыдалась и выронила инструменты. Вестника и свидетеля Манвэ, расправившего крылья над их новым обожженным, искромсанным, окровавленным домом. Индис ничего не сказала, сыновья ничего не сказали. Нерданэль и сама ничего бы себе не сказала. Зато знала, что хотела бы сказать Манвэ Сулимо, бдящему за ветрами. Посмотри, сказала бы — крикнула бы — она, посмотри, сколько страдания лежит за пределами Валинора, где мы столько лет прожили в благости и неведении! Финвэ долго рассматривал статую. В ней не было прежнего восторга скульптора перед Владыками мира, не было желания передать их совершенство и величие. В ней и присутствия Владык мира не было — только равнодушный полет Ока Манвэ над землями в вечных сумерках. — Хороший был бы подарок Эльвэ, — сказал Финвэ. — Но мой друг Эльвэ не нуждается в таких напоминаниях. Это твоя лучшая статуя, дочка. Подари ее мне. …Ей пришла в голову чудовищная, бесконечная, холодная и верткая, как змея, мысль, что Феанаро был прав, что его сперва скрытый, потом все более явный бунт против Владык мира был оправдан — и Нерданэль отшатнулась от этой мысли. Если прав Феанаро, то вся ее жизнь — ложь. Если права она, то вся жизнь Феанаро — ложь. Или они оба правы, и тогда… Она не могла думать дальше. Она встала на колени перед ложем, на котором без сознания лежал Феанаро и стала молиться Единому, потому что только в Замысле Единого не могло быть изъяна. В этом замысле они оба были правы, не противореча друг другу. …Она проснулась, потому что затылок согревало что-то — ласково, словно мать гладила по волосам. Тяжелая сильная рука Феанаро ощущалась иначе, в его прикосновениях чувствовалась власть, которая вызывала жажду разом подчиниться или взбунтоваться, и она то подчинялась, то бунтовала, но сейчас в прикосновении была лишь теплая, внимательная нежность. Нерданэль подняла голову. Перед ней лежало пятно света — непривычно яркое после сумерек Валариандэ. Ей резануло глаза, слезы брызнули, горячие, словно кровь. Она ахнула от боли, долго моргала, пока не перестали капать слезы, потом осторожно разлепила веки. Свет лился в узкую прорезь между полотнищами, разделявшими вход в шатер. Нерданэль с усилием поднялась на ноги, щурясь, распахнула полог — и ее окатило светом Лаурелина. Она решила, что теряет рассудок. Откуда здесь изливаться его золоту, кто бы бросил здесь его семена, как бы они проросли в вечных сумерках Валариандэ, вне благих земель Валинора?.. Слепота схлынула, она разглядела деревья, траву — пожухшие не только потому что наступила осень, о которой Нерданэль тоже узнала только в Валариандэ; но потому что в вечной темноте олвар и келвар неоткуда было набраться красок. Все здесь должно быть бледным — листья, и травы, и цветы, и камни, и шкуры, и лица нолдор стали бледными… Вода в заливе, у которого стоял лагерь нолдор, походила на серое зеркало. Берег еще хранил следы нападения Мелькора, обгоревшие остовы кораблей распилили и стащили в гигантские костровища. Уцелевшие Артаресто увел вглубь залива дней десять назад. Или пять. Или один. Нерданэль потеряла счёт времени, хотя водяные часы Феанаро его вели. Далеко впереди виднелась серая цепь гор, на которой отдыхали серые бесплодные тучи. Гладкий камень, сухоцвет, островки чахлой зелени, проросшей в песке, неровный рисунок нагих высоченных деревьев, жизнь которых текла в нескончаемом и тщетном стремлении к свету — тщетном до этой минуты. Из этих деревьев, стройных и гладких, словно каменные колонны Тириона, нолдор и построили дома в бледной пустыне, а когда-то в память о них и вытачивали, и шлифовали своды Тириона, и каменный виноград на них, и каменные листья плюща, меж которых свисали тяжёлые гроздья спелых ягод… — Гляди! Гляди! — Позовите Нолдорана! Позовите Нолдорана! — Что это, что это? — Скорее, скорее! У Нерданэль закружилась голова. Голоса нолдор заполнили воздух вокруг — такой же безвкусный, каким бесцветным был ландшафт; в этом многоголосье она затерялась, поддалась его напору, повторила вполголоса вопросы, называла знакомые и незнакомые имена, наполнилась удивлением — и только тогда запрокинула голову. В небе над ней — над лагерем нолдор — над всем Валариандэ — раскрылся цветок Лаурелина. Она слушала чужое удивление еще немного и, удерживая полотнища распахнутыми, оглянулась на мужа. Феанаро бы не хотел пропустить такое — чем бы оно ни было. Завороженная, она смотрела, как пятно света росло, медленно заполняло пространство; золотое, горячее, слепящее, оно легло поверх ложа Феанаро и замерло у него на груди. И Феанаро наконец-то открыл глаза. Нерданэль забыла, как дышать. Забыла про цветок Лаурелина, про голоса и высокие деревья. Присутствие Феанаро, смутное до этого момента — даже после слов Финдис, даже после того, как начали заживать и стираться самые страшные раны, — сейчас же стало больше шатра, больше побережья. Он медленно обвел взглядом пространство вокруг. Вернул себе названия предметов и мест, вернул запахи и звуки. Когда он поднял перед собой руки — нетронутую левую и обрубок правой — у Нерданэль на мгновение остановилось сердце. Вот сейчас… Гнев и протест ее огненного мужа сметут все вокруг. Возведут пламенные стены. Шатер огненным валом обрушится на них обоих, и мир закончится. Сердце у нее колотилось бешено, даже платье дрожало на груди. Ничего. Ничего. Ничего не случилось. Феанаро смирился удивительно быстро — быстрее, чем Нерданэль. Она предпочитала не вспоминать об увечье, которое для мастера невосполнимо. А Феанаро смотрел на культю, словно вспоминал, что произошло, потом медленно закрыл глаза. Что в нем творилось, Нерданэль могла только догадываться. Но когда он глаза открыл, ничто не отличало его от Феанаро, которого она всегда знала. Может быть, он ничуть не смирился. Может быть, в нем клокотал гнев. Может быть, мысленно он требовал наказания для виновного в его увечье. Что бы в нем ни творилось, отдавать этого ей он не собирался. Она не знала, больно ли ей от этого. И стояла, потерянная в своем незнании. — Рыжая, — позвал Феанаро. Закрыл глаза, громко, заметно сглотнул. Облизал сухие растрескавшиеся губы и снова посмотрел на нее. — Здравствуй. Нерданэль подошла и опустилась на колени, спрятала лицо в покрывале. — Здравствуй, — шепнула она. — Любишь меня? — Люблю. — Снова? — он усмехнулся где-то очень далеко и высоко. Там, где цвел плод Лаурелина. В небесах. Нерданэль вздрогнула от испуга, что он покинул ее. — Всегда. Курво? — торопливо позвала обратно. — Дай воды, — так же далеко и высоко сказал он. Она помогла ему напиться, слушала, как громко и трудно он глотал. Снова опустила его голову на подушку. Ощутила его руку на своих волосах — не такую тяжелую, как привыкла, но прикосновение было памятным — и схватила зубами покрывало, чтобы не застонать от облегчения. Феанаро подтолкнул ее ближе, Нерданэль легла рядом с ним, положила голову на грудь поверх повязок. Его сердце билось часто, вразрез со спокойствием на лице. — Не тяжело? Он подумал, прежде чем ответить. — Нет. Мы… вернулись? — Нет. — А почему так светло? — Не знаю, любовь моя. Плод Лаурелина созрел во тьме среди звезд. Наверное, так и должно было быть. Они пришли оттуда, где Возжигающая звёзды в облике квэнди ходила среди квэнди и по своей задумке раскидывала кружево звёзд поверх бездны небес. — Я думала, ты умрешь, — призналась Нерданэль. — Что ты умер уже. — Не так-то это просто, — хмыкнул он со своим обычным превосходством над всей Ардой. — Финдис сотворила чудо. — Моя кудесница-сестрица, — он снова хмыкнул, на сей раз уважительно. — Индис провела с тобой много часов. — Хорошо, — бездумно ответил Феанаро — голос был совсем-совсем чужим, расстроенным, как арфа Макалаурэ, которую сын не брал в руки уже много дней. Как сошли на берег Валариандэ. — А где Нэльо? Почему не отвечаешь? Позови ко мне Нэльяфинвэ. Ей пришлось собрать всю свою волю, чтобы не вздрогнуть, не задержать дыхание. — Позову, — нежно солгала Нерданэль. — Поспи еще немного. — Я выспался. — Он с глухим стоном пошевелился и потребовал: — Позови ко мне Нэльяфинвэ. Сейчас. — Конечно, любовь моя. Она плотно задернула полог шатра — и Валариандэ снова обрушился на нее. Голоса нолдор, голоса птиц, голос ветра, голос волн, голос деревьев, запахи из пекарни, запахи пушнины, горелого дерева и свежей стружки, выделанной кожи, стук молотков и визг рубанков — ничто не замирало в безвременьи, как она, ничто не прекратилось, когда сумерки сменились светом; кругом побеждала жизнь — бесконечно далеко, будучи лишь в нескольких шагах. Из дерева кораблей, которые Артаресто счел непригодными к починке, поставили кузницы, пекарню и загоны. Шерсть скота и лошадей померкла, они дрожали, непривычные к холоду, под шкурами обозначились ребра. Под навесами для них собирали скатанное в тюки сено. Морок голода скользнул по поверхности мыслей, и Нерданэль содрогнулась. Вот теперь она наконец-то по-настоящему доплыла сюда — в эти земли, не имевшие границ, не скованные Пелорами. Земли, которые начинались у моря и неведомо где заканчивались. Земли, переход которых у ее родителей занял годы. Земли, в которых народ нолдор — сколько их теперь вернулось — затеряется, как песчинка. Земли, которые забыли уже, как родились нолдор и как покинули сумерки Валариандэ. Враждебные земли. Земли, уже отнявшие у нее сына. Земли, где им предстояло жить в замысле Единого. Эти противоречия сплетались в змеиный клубок у нее внутри. Финдис она встретила первой: золовка, как всегда расторопная, но спокойная, шла проверить Феанаро, — и все поняла по лицу Нерданэль. Ахнула, уронила поднос с наверняка бесценными мазями и порывисто обняла. — Иди к отцу, — Финдис опустилась на корточки, принялась собирать, что уцелело. Она угадала, какое противоречие теснилось у Нерданэль в душе. — Я скажу твоим сыновьям. — Да, да, — не слушая, торопливо отозвалась она. — Идем со мной. Нерданэль пошла. Потом ускорила шаг. Потом побежала. Финвэ был окружен толпой нолдор, со всех сторон к нему летели вопросы, ответы на которые он вряд ли знал. — Твой сын очнулся, Нолдоран, — торопливо сказала Нерданэль. Лицо у Финвэ сделалось такое, будто вся Арда упала с его плеч. Индис обняла его, потом Нерданэль, потом Финдис, потом Нерданэль обняла Индис, которая плакала. Бесконечный круг женских объятий вокруг Нолдорана, будто некому, кроме женщин, было печалиться и радоваться о Феанаро. Наконец Финвэ обняли Ангарамо, Воронвэ, Нэндил, засыпали вопросами подоспевшие Тьелкормо, Карнистир, Атаринкэ и близнецы. Стало слишком светло, слишком шумно, и в этой толпе внутри толпы у Нерданэль нестерпимо давило виски и подкашивались ноги. …пока все наконец не отступили, оставив семью Нолдорана пережить радость. Тогда Нерданэль снова вспомнила. — Он хочет видеть Майтимо. Требует его к себе, как будто… …между ними случилось что-то, что нужно исправить немедленно. — Когда ты собираешься сказать ему правду? Под теплым светом Лаурелина вопрос звучал особенно жестоко. — Не сейчас. — Нерданэль, — тяжело произнес Финвэ, — я знаю своего сына, а ты — своего мужа. Чем дольше ты будешь молчать, тем хуже будет потом. Не можешь сказать сама, тогда скажу я. — Мама, — напомнил Тьелкормо. Он стал старшим на время, пока Макалаурэ уехал к Митрим. Остальные не считали нужным повторять, но Нерданэль чувствовала их согласие. — Мы хотим видеть отца, — выразил общую нетерпеливую мысль Амбарто. — Пожалуйста, — с нажимом добавил Атаринкэ. До чего он был похож на Феанаро! Между сыновьями и Индис был едва заметный просвет, какого не было между ними и Финвэ. Лучше бы Феанаро очнулся в темноте. Чтобы Нерданэль не видела этого просвета — снова. Индис смотрела ей прямо в сердце. — Подруженька. Я знаю, что ты думаешь. Когда ты скажешь, это станет правдой. Тебе придется признать, что с Майтимо случилось несчастье. Но это и так правда… — Не для него! — почти взмолилась она. — И поэтому не для тебя, так? — спросил Финвэ. — Мама, — повторил Тьелкормо. Он проявлял поразительную выдержку. — Иди к нему, — велел Финвэ. — Потом приду я. Она вернулась и, не зная, что делать с собой, как преподнести новости, села рядом. Феанаро успел задремать, но проснулся, едва под ней прогнулась постель. — Где Нельяфинвэ? — его взгляд остановился на Нерданэль. — Говори. Или сам узнаю. Она рассказала — и пока говорила, у Феанаро все отчётливее становилась складка между бровями. — Поговори с Финдекано, как только он вернется, — предложила Нерданэль. — Может быть, у него… Феанаро жестом оборвал слова, обрвал и попытку помочь. Медленно сел на постели, поднес к лицу обе руки и осекся, опустил искалеченную и левой крепко потер лоб. Он был невыносимо худ, почти прогорел насквозь за время болезни. — Не нужно. Он ничего нового не добавит. — Курво… — Не нужно! Он снова с силой потер лицо, глянул на бесполезную в повязке культю и скривился. — Что я наделал. — Ты? Это деяние Мелькора. Его феа вспыхнула. Нерданэль даже обдало горячей волной. — Не называй его так. Он Черный враг — Моринготто. Ее едва не смела с места ненависть, которой были напитаны эти слова. Нерданэль взглянула на мужа. Его обтянутое кожей землистое лицо, которая она знала лучше своего, как будто растворялось, а проступало чуждое. Оно имело те же черты, но пропорции их были нарушены, сочетались уродливо и продолжали ломаться, пока — Нерданэль чувствовала — его ненависть нарастала. Красное пламя взревело в нем, и налитые кровью глаза казались черными. Искажение. Будь она послабее — попятилась бы. — Курво, — тихонько позвала Нерданэль того, кого любила и кого не узнавала больше. Он услышал — во всяком случае, его лицо понемногу стало узнаваемым. Родным. Объятое пламенем чудовище вернулось в недра, из которых выбралось оскалить зубы. — Знаешь, что я сказал ему? Нашему Майтимо? — резким, неприятным тоном спросил Феанаро. С такого тона начинались их ссоры — всегда, потому что Нерданэль со временем переняла этот тон. — Потребовал у него клятву именем Единого, Песни, всей Арды, что он вернет мои Камни. Я верил, что умираю. И взвалил дело моей жизни ему на плечи. Ну, что ты молчишь? Мы оба потребовали от Майтимо невозможного, следовало сказать ей — но проку с этих слов не было бы. — Хочешь, чтобы я тебя обвинила? У него дернулось лицо. Феанаро не выносил, если она отвечала вопросом на вопрос. — Хочу видеть отца, — сказал он. — И сыновей. Первым она позвала Финвэ. Он принес поднос с едой, подошёл к постели, протянул руку. Феанаро крепко взялся за нее, сел. Стала ещё заметнее его худоба. Отец с сыном обнялись, и Нерданэль вышла прочь. — Ты могла остаться, — сказал Феанаро — много позже, когда поговорил и с Финвэ, и с сыновьями, и вытерпел строгую заботу Финдис. Он был недоволен. — Ничего тайного не было. — Нет, не могла, — ответила Нерданэль. — Если ты так говоришь. Ты говоришь со мной так, будто я виновата, хотела закричать она. И промолчала, потому что знала свою вину. Цветок Лаурелина описал полукруг по небосводу и сложил соцветия над горизонтом на западе. Следом пришли сумерки, еще более темные, чем раньше; а потом сквозь них проступил далекий свет, какой источали ветви и плоды Телпериона. Теперь Нерданэль уже знала, что этот свет был преддверием восхода цветка Лаурелина, только она провела это время у постели Феанаро. В лагере нолдор не спали; кутаясь в одеяла и теплые одежды, которые успели за песнями сшить женщины, все стояли под небом и крутили головами, гадая, распустится ли цветок Лаурелина вновь. Будет ли так же ярок. Будет ли так же изливать тепло над засыпающими землями. Он распустился на востоке, снова описал полукруг, величаво проплыв от далеких гор до моря, а за ним снова засиял свет Телпериона. Феанаро наблюдал, опираясь на плечо Тьелкормо. Он поднялся слишком рано, дрожал и обливался холодным потом от слабости, но пропустить восход светил не хотел. Он дал имя дневному светилу: Васа — Сердце Огня; ночному — Рана, Блуждающая. Так вернулось время. Но не Майтимо. На третий день небо затянули тучи и пошел снег — колкий, мелкий как мука, но сырой. Он сеялся и сеялся сквозь тучи; сперва таял, не долетая до земли, но постепенно все вокруг укрыло белое полотно, и оно становилось все плотнее и пышнее. Лошади на выпасе копытами откапывали островки прибитой морозом жёлтой водянистой травы и жевали вперемешку со снегом. Загоны для скота обшивали вторым слоем дерева, плотный подшёрсток у овец и коров, непривычных к новой погоде и смене сезонов, еще не нарос, и они тряслись от холода и прятали морды от снежной пыли. Ставили один за другим дома, складывали очаги из камней. Те, кто помнил времена Куйвиэнен, находили забавным, как откатились на бесчисленные годы назад, из каменных домов в деревянные, от шелков к шкурам. Вечерами женщины пели за кроснами и вышивкой, мужчины в пекарне; порой голоса их пересекались в лад, а порой расстраивали обе мелодии; тогда поднимался смех. Напрасно все высматривали, не появится ли просвет в серых тучах, тяжелых и насквозь мокрых; от непрерывного снега отсырел воздух, и его промозглое дыхание многим не давало заснуть. Останки кораблей таяли в очагах. Снег и пришедшие с ним холода быстро выгнали из предгорья рудознатцев и прервали их попытки разведать породы. Только дети — исхудавшие и бледные, как их родители, — радовались снегу, танцевали под ним и черпали с земли горстями, чтобы потом давать матерям согреть озябшие ладошки. Они не угадали с сезоном и оказались не готовы. В Валиноре зиму они видели разве что далеко на севере. Увязая по колено в глубоком снегу, находили забавным строить из него города и башни; находили забавным скатываться с пригорков, падать в сугробы и барахтаться в них, а потом сушить промокшую одежду… В Валиноре в дни юности забавой было все. — Счастье, что мы не встали у самого моря, — сказала Финдис. Все драгоценные травы и семена, привезенные из Валинора, она теперь перекладывала горячими камнями, чтобы сохранить в сухости. На пятый день, когда море оттянуло на себя тяжелое покрывало из туч и снегопад начал стихать, вернулся Макалаурэ. Он был устал и мрачен, а сопровождавший его Артаресто — бесконечно печален, словно ему претил холод новых земель. Он сразу же отправился смотреть, как разместили немногие уцелевшие корабли и где ставить временные верфи для починки тех, что можно починить. После, сказал Артаресто, он взял бы два корабля и разведал береговую линию Валариандэ. Артанис пытала его о причинах печали, но безуспешно. Макалаурэ скованно обнялся с отцом. Феанаро был с ним ласковее обычного. С другими сыновьями тоже. Макалаурэ коротко рассказал о поездке. Северный берег Митрим, как и ожидалось, для поселения был плохо пригоден — во всяком случае зимой — скудная почва, скудная растительность, ранние холода. Макалаурэ говорил об этом на удивление скупо и будто не договаривал, как далеко изучил северные земли. Если на побережье, особенно с восходом Васы, еще случались теплые дни, то на севере уже плотно лежал снег, который вряд ли сойдет до поздней весны, а озеро по берегу схватывалось тонкой резной корочкой льда. Броннил дал зерна и плотной шерсти не в ущерб своему поселению, синдар привезли их на телегах. Времени добыть мясо, шкуры и пух для одеял еще хватало самим. Следовало торопиться, ведь почти все дикие утки уже покинули Митрим, чтобы зимовать на юге. Но сколько бы ни обещал Броннил, все это спасет нолдор только в первое время. Один лишь король Синдаколло сможет помочь им пережить зиму без потерь. Финвэ задумчиво кивал, слушая старшего внука. У Нерданэль мороз по коже прошел, когда она мысленно назвала так Макалаурэ. Лицо у него было серое, как земли, из которых он приехал. — Ты устал, — мягко сказал Феанаро. — Ступай отдохни. Нерданэль вышла вместе с сыном. У нее не было ни сил, ни желания слушать то, что начнется после доклада Макалаурэ: пересчитывать зерно, пересчитывать скот, пересчитывать мертвых и живых. Если Макалаурэ она называет старшим — что же она, похоронила Майтимо? Отказалась от надежды? Отъезды Финдекано продолжались под молчаливое неодобрение Аракано, который тяготился необходимостью во всем заменять брата, и недовольно поджатые губы Исфин. Сейчас она спорила с Тьелкормо — ожесточенным шепотом, и Хуан водил мордой от одного к другой, словно уговаривал перестать. В конце концов пес лизнул руку Исфин, и шепот смягчился, хотя не иссяк. Исфин запустила длинные, крепкие, привычные к стрельбе из лука пальцы в седо-серую шерсть Хуана, почесала ему голову, и пес вывалил длинный язык, задышал часто и довольно, притерся к ней, обмел хвостом сапоги хозяина. — Скажи своему отцу, чтобы прекратил эти поездки Финдекано на север, — Исфин требовала этого не в первый и не во второй раз. — Или пусть он скажет Нолдорану, чтобы тот прекратил! Только они вдвоем не верят, что Майтимо погиб, вот и подначивают друг друга! — Исфин, — терпеливо ответил Тьелкормо, — я не пойду с этим к отцу. Он меня не послушает. — А кого послушает? — сумрачно спросила Исфин. В ней было что-то тяжелое, как долго спавшая в недрах порода. Ей передалась красота отца и деда, красота рода Финвэ, но черты ее не были женственными. — Он хочет, чтобы мой брат погиб, как его сын? Он потерял сына, и мой отец должен потерять? — Исфин! — зашипел Тьелкормо. — Думай, что говоришь! Сама проси Нолдорана. Ты можешь пойти к нему так же, как и мой отец! Говорить с Исфин о справедливости и несправедливости обвинений было бессмысленно. Она свела черные брови, сложила на груди руки — во всем из рода Нолдорана. Нерданэль прошла мимо их спора. Тьелкормо не стал ее окликать, Исфин — тем более. Она встала напротив статуи свидетеля Манвэ, которую Нолдоран велел установить перед своим домом. Она плохо помнила, как ваяла ее, помнила только, как ей хотелось отсечь все лишнее от куска этой породы — мутно-серой внизу и терракотовой сверху, — пока снова и снова сгорали лучины и чадили сальные свечи, как промокла от пота косынка и нательная рубашка, как дрожали от напряжения руки, когда она наконец-то выпустила резец. Она могла бы гордиться такой работой, пусть ее породило отчаяние, а не рвение к красоте, не вызов ее таланту и не любование им. О, недаром мать так часто говорила, что в ней на свой лад гордыни ничуть не меньше, чем в Феанаро! Широкие крылья свидетеля Манвэ — каждая прожилка в породе подчеркивала оперение, казалось, дохни ветром — и они затрепещут, поймают поток и поднимут птицу вверх, где изливает свой свет Васа; они раскрылись, но не укрывали, и смотрела птица не на обращенные к ней лица квенди, а поверх. — Прекрасная работа, — сказал Феанаро. — Твоя лучшая. Нерданэль почувствовала, как в одно мгновение в груди растаяла ледяная глыба. Она повернулась, чтобы подарить ему улыбку, но вместо этого они оказались друг у друга в объятиях. — Ты не стал слушать? — Что? Сколько отрубей и сена нужно сотне лошадей? — он хмыкнул. — Идем в дом. На столе небрежно, с четырех сторон и чем было под рукой: два камня, подсвечник — был закреплен чертеж, на полу валялась брошенная заготовка не то под наруч, не то под латную перчатку. Выполнена она была явно не Феанаро, Нерданэль узнала бы руку мужа. Должно быть, по его идее работали Атаринкэ или Тьелпэринквар, но итог его не устроил. На чертеже творился хаос: ни одной завершенной линии, ни единого продолжения наброска, все они начинались и обрывались нигде, словно в голове Феанаро теснилось слишком много для единого чертежа, и он стремился в быстрых штрихах закрепить идеи, которые еще предстоит обдумать или отвергнуть. — Что это? — спросила Нерданэль. — И когда ты успел? Феанаро покачал головой, потянул ее к себе и накрыл губами ее губы. Нерданэль вздрогнула и всем телом прильнула к нему. То, что происходило в море, было не в счет. Море стерло следы их неловкой, скованной близости, которую они изредка крали, чтобы не ослабла и без того призрачная связь, размытая бескрайними солеными водами. Нерданэль даже не могла сказать, что такая близость дарила им прежнее удовольствие. Но они оба нуждались в ней как в поддержке. Здесь они нуждались друг в друге еще больше, но и заботы, и нежности стало больше. А страсть как будто уменьшилась. Словно они перестали искать друг в друге то, чего найти не могли. Греясь под одеялом из волчьих шкур, Нерданэль рассеянно следила, как колеблется мягкое пятно света от негасимого светильника. Их осталось немного после пожара на кораблях, и палантиров уцелело только три. — Тебе придется сделать новые, — она кивнула на светильник. Феанаро кивнул. — Я устал, — сказал ровным, непохожим на свой голосом. — Смертельно устал, рыжая. Столько ждал… и столького ждал. Думал, принесу в эту землю свет Древ, а здесь и без меня цветет плод Лаурелина и раскрывается лист Телпериона. Думал, сколько всего обрету в этих землях, заброшенных, неведомых, думал об их тайнах, а они забрали у меня сына. Забрали мои творения. Мое мастерство… — Руку, но не мастерство. Он хмыкнул, тяжело глянул на нее и промолчал. — Что мне сделать для тебя, любовь моя? — Ничего. Нерданэль с трудом сохранила самообладание. — Мне больно, Курво, — произнесла с достоинством. Его взгляд вонзился, как нож, но только на мгновение. Несомненно, он понял. — За тебя говорит гордыня. — Да, — согласился Феанаро. — Но разве она не благородна? Я хотел видеть эти земли цветущими. Наполнить их светом. Знать, что в каждой травинке есть дыхание моего творения. Я видел… большее, чем очертания лесов, рек, болот. Творение, которое умерло в замысле, и Замысел, который не исполнился. Я хотел… — Быть их единственным благодетелем, — проговорила Нерданэль так тихо, что едва сама себя услышала. — Единственный благодетель этих земель, как и всех земель Арды, — Единый, наш Создатель. Тон Феанаро не допускал возражений, и она опустила голову ему на плечо. — Помнишь, что я тебе сказал? Нерданэль не знала, что он имеет в виду, какой из своих мыслей хочет поделиться, но кивнула. Гадать недолго. — Тебя напугало, когда Нэльо стал лучшим в этих игрушечных боях на мечах. Ты никогда не любила оружие. Ты забыла, что в Валариандэ Пробужденные и Перворожденные уже брались за оружие, чтобы сохранить жизни себе и своим семьям. А я подумал: вот что ему к душе. И мне стало так горько… Как же могло случиться, что среди благости Амана наш первенец родился для оружия и войны. Неудивительно, что он ни в чем себя так и не обрел. Кто бы дал ему там войну… — Хватит, Курво, — задыхаясь, выдавила Нерданэль. — Умоляю, хватит. Он замолчал и больше не проронил ни слова. Но он не спал — просто не хотел больше говорить; и когда Нерданэль коснулась его виска, тот был влажным. Ей хотелось разделить с ним боль от потери Майтимо — смерти Майтимо, ей сдавило горло от одной этой мысли — но каждый из них нес свою часть боли. — Мы зря сюда вернулись, — справившись со слезами, выдавила Нерданэль. — Нет, — Феанаро покачал головой. — Не зря. *** Нолдоран отправил небольшое посольство в Лестанорэ — не только договориться о будущем празднике и встрече давно разлученных народов, но и обсудить помощь нолдор. Он не хотел оставлять это до праздника. Уехали Ангарамо, Финдекано, Макалаурэ и Артанис со свитой; Артанис было особенно любопытно взглянуть на таинственные земли без времени и их необыкновенных хозяек. Феанаро ждал их возвращения с нетерпением. Увечье то раздражало его, то приводило в отчаяние; заставляло то крушить все вокруг, то проклинать Моринготто и его собратьев. Приступы дурного настроения каждый раз были внезапны, как непогода, и усиливались или ослабевали без всяких на то причин. Он с легкостью переложил в левую руку и перо, и меч, но собственное несовершенство — ясное ему одному — выводило из себя. Система рычагов и пружин, которую придумали они с Атаринкэ и Тьеплэринкваром для латной перчатки, его не устраивала: слишком неповоротливая, слишком медленная, слишком много нужно было мелких действий для одного большого, но ничего лучше им пока не удалось. Хотел бы я, раздраженно бросил Феанаро, управлять этой железкой силой мысли. Может быть, это тебе для смирения, хмуро пошутил Атаринкэ, и от него одного Феанаро стерпел такую шутку. Недаром они были так похожи. — Нужен металл легче, — не раз в раздражении выговаривал он Нерданэль, словно она была рудознатцем. — И он должен быть здесь, потому что где быть всему, как не в доме, который был для нас в Замысле. В доме, который я возведу для нас. Нерданэль то понимала его, то не понимала. Словно он проговаривал ей несколько слов из всего, что теснилось в голове. И даже по поцелую чувствовала: его мысли не с ней. Она отстранилась, и Феанаро хмуро, чуть виновато скривился. — Прости, рыжая. Нерданэль мягко поцеловала его в щеку. — Я спать. Феанаро склонился над чертежами, лицо у него горело. Перо порхало над картой, пока он расчерчивал контуры будущего города, прокладывал мосты и дороги, возводил дозорные башни и размещал на них всевидящие камни. Башни были высокими, как горы. Колодцы были бездонными, как моря. Камень, на котором они стояли, был крепок, словно земная твердь, по которой в Песне разлилось море. Холодный камень, который не знал золотого поцелуя Лаурелина. Камень, точимый иными ветрами, иными дождями. Ей потребовалось время, чтобы понять этот камень, услышать его голос, научиться ладить с ним, потому что в этих землях все было неуступчивым. Феанаро мало беспокоила природа; он знал, что рано или поздно она покорится, уступит, раскроет тайны. Стрельчатые окна и витражи походили на птиц, готовых раскрыть узорчатые многоцветные крылья. Дозорные башни, разбросанные по горным хребтам, словно звезды Варды; механизмы, поворачивавшие огромные медные зеркала, чтобы они ловили лучи любого светила и передавали сигнал. Надвратные башни с узкими окнами, два ряда крепостных стен и сложный лабиринт внутри них… Кому ты готовишь ловушки, любовь моя, от кого за глубокими рвами и крепостными валами скрываешь свои замыслы? В такие мгновения она любила его всем сердцем. Его талант, его вдохновение, его жажду творения — что бы ее ни будило. Его красота не значила ничего, его увечье не значило ничего. Мастерство — вот что влекло их друг к другу. Но в такие мгновения Феанаро не помнил о любви.