Там, где больше не летают ласточки

Я давно усвоил: истину не отыскать в сияющих гостиных, где безупречно выбритые джентльмены разливают бренди в хрусталь и одаривают друг друга улыбками, будто все в мире подчиняется одной лишь вежливости. Нет. Истина живёт в другом месте — в вонючих подворотнях, в разлагающихся ранах, на самом дне стакана у тех, кто скинет и душу, и тело, если цена не покажется совсем уж мизерной. Там, где вор за пригоршню ржавых монет сдаст родного брата, где шлюха сольёт тайны клиентов ради дешёвого пойла, а оборванный нищий выложит всё, что знает, лишь бы его не добили ногами. Истина всегда валяется в дерьме — там, где тухлая вонь подворотен смешивается с перегаром, где клочья чужих жизней липнут к сапогам, словно уличная грязь. Настоящие тайны гниют в трущобах, и доберётся до них только тот, кто не побрезгует замарать руки. Среди всей этой падали — воров, мелкой швали, дешёвых шлюх, бродяг и нищих, что спустят собственного ребёнка за пинту дешёвого пива, — я чувствовал себя как рыба в воде. Их пороки делали их простыми, а значит — удобными. Так один кособокий старьевщик, вечно воняющий гнилью и перегаром, за пару купюр слил мне имена «интересных» личностей. Другой, карманник, с запёкшейся чужой кровью на руках, согласился носить весточки по закоулкам, лишь бы карман не пустовал. Такими небрежными узами я обвязывал целые города, и чем мразотнее были мои связные, тем надёжнее держалась сеть: ворюге безразлично, кому сбыть краденое, лишь бы звякало в кармане; шлюхе плевать, чьи тайны шептать между дешёвыми стонами; а оборванцу всё равно, кого продать, если за это дадут хлеба. У каждого была своя цена — и я всегда находил, чем её заплатить. И вот среди бесконечного пьяного бреда, вонючих откровений и гнилых сделок я впервые услышал о ней. Девчонка, будто бы запертая в психушке, потому что, говорят, она «видит будущее». Я сперва только расхохотался — дешёвая байка, таких тысячи шляются по этим дерьмовым улицам: всякая нищета любит придумывать себе сказки, чтобы оправдать собственное существование. Но эта история не дохла, как остальные. Она возвращалась, как стойкий запах блевотины: снова и снова, из разных глоток, в разных притонах. Один ворюга, с которым мы делили барыш с продажи украденных лекарств, пробухтел о ней, назвал её «чудно́й девкой» — мол, сунула нос куда не надо, и родной папаша прикрыл её, как лишний мусор, чтобы не мешала. Другой — синюшный пьяница, еле стоящий на ногах, — прохрипел о ней так, будто сам видел: говорил, что якобы прибилась к стайке психов, чтобы с неё не ржали как с цирковой уродки, предсказывающей всячину напотеху, а некий доктор милости ради выхаживает девку. И чем больше я слушал эти грязные сплетни, тем сильнее понимал — в них есть какая-то гнилая жилка правды. Потому что слухи, которые не дохнут, всегда растут на чём-то реальном. А эта история плодилась, как крысы в тёмных подвалах, куда ни плюнь, кто-то да вспомнит о «шизанутой». Картина постепенно складывалась, и с каждой новой историей у меня только сильнее чесались руки. Тут было что-то куда жирнее обычного сумасшествия. Чем дольше я внимал этим прокуренным глоткам, тем яснее становилось главное: девчонка не простая. Впрочем, я не спешил. Игру нельзя выигрывать наскоком — она требует времени и терпения. Я подкидывал наводчикам монеты, подкармливал слухи, вытягивал каждую грязную крошку информации. Моя сеть ширилась, обрастала узлами, и чем глубже я в неё лез, тем яснее было: эта девка рано или поздно окажется в моих руках. Когда я впервые уловил её запах, он не ударил в нос резко, как свежая кровь на охоте, не окатил внезапной волной, а постепенно заполонил сознание, как если бы весь мир вдруг сошёлся в одной точке, в одном аромате. Это было нечто большее, неизмеримо выше обычного голода. Я слышал и приторную цветочную сладость, терпкую горечь, и солоноватую ноту, от которой горло сводило судорогой. Я втянул воздух ещё раз, и в то мгновение мне показалось, что мир разорвался надвое. Её кровь пела. Каждая нота этой песни вонзалась прямо в меня, заставляя мышцы дрожать. Это было хуже любого наркотика, что я когда-либо видел у людей. Их дурман пах потом и отчаянием, вёл в забытьё, а её запах, напротив, — воскрешал, наполнял силой. Я не просто хотел её крови — я жаждал её, как жаждут первого вдоха после долгого удушья. Я стоял в тени, и впервые за долгие годы мне пришлось усилием воли отрывать себя от места. Всё внутри рвалось к ней: зверь, спрятанный под оболочкой хищника, взвывал, требуя броситься вперёд и вонзиться в её горло. Но я удержался. Потому что понял — здесь нельзя ошибиться. Истина была проста: её кровь пела. Для меня. Только для меня. Я наблюдал. Скрытно, терпеливо, издалека. Вдыхал тонкие струйки её запаха дозированно, едва касавшиеся носа, словно издевательски дразня, и уходил прочь, прежде чем потеряю контроль. Я выстраивал план. Пусть живёт, пусть растёт это безумие внутри меня, пусть её присутствие станет для меня не просто искушением, а высшей целью. Я хотел дотянуться до предела, до самого края, прежде чем позволю себе сорваться. И в этом было что-то изощрённо прекрасное: я сам превратился в узника её запаха, добровольно приковал себя к цепи, но каждая секунда этого сладкого мучения казалась наградой. Но, как это часто бывает, планы редко сбываются так, как задумано. Насколько мне удалось выяснить, на территории прятался другой вампир — самодовольный старик, искренне считающий, что он «охраняет» это безумное создание. Чушь собачья. Вампирами управляют инстинкты, а не добродетель, и вполне возможно, что этот старикашка давно сошёл с ума. Кто знает, какие мерзкие фантазии роятся в его старческой башке? Проверить это мне не довелось — всему виной банальный случай. Я, как обычно, караулил её издалека. Девчонка лежала смирно, отрубилась после своих долбаных процедур для шизиков. И тут мой взгляд зацепился за этого слизняка, что ошивался у её палаты. Вонючий кусок дерьма, насквозь пропитанный дешёвым перегаром, пялился на неё так, будто уже лапал в мыслях. В его глазах уже расползалась эта липкая похоть, грязная, как блевотина на мостовой. Я видел, как он чешется залезть к ней под юбку, или что у неё там было, прикоснуться своими грязными лапами. Мразь даже не понимала, что я уже дышу ему в спину. Меня словно сорвало с цепи: я метнулся вперёд, ослеплённый яростью, с одной-единственной мыслью — разодрать его на куски, перемолоть всё это дерьмо в липкую, хлюпающую массу. Его кровь оказалась мерзкой на вкус — горькой, кислой, с примесью дешёвого бухла и тухлятины, но я хлестал её жадно, не разбирая, пока жажда не заполнила моё тело, разрывая мозг на куски. Когда я, наконец, оторвался и отшвырнул его тушу на холодный пол, резко осознал — я не один. В конце коридора стоял он. Другой вампир. Смотрел прямо на меня, видел, как я теряю контроль, как тону в её запахе, как жажда рвёт меня на клочья и делает чистым зверем. Я рванулся к девчонке, бешено, без раздумий, с каждой секундой ощущая, как жажда и адреналин сливаются в единое. Знал, что не могу позволить другому вампиру приблизиться к ней первым, не сейчас. Не тогда, когда её аромат рвёт меня на части, и каждая клетка моего существа кричит о желании прикоснуться. Каждый шаг давался с усилием, каждое движение требовало концентрации, но в голове была только одна мысль — приблизиться к ней, дотронуться, ощутить её близость, пока старый ублюдок не понял, что я вырвался из его зоны наблюдения. Я не мог позволить никому встать между мной и тем, что принадлежало мне. Этот ублюдок-вампир, тот самый, что охранял её, вынырнул из тени, будто читал мои мысли, и вогнал иглу прямо в шею. Острая, как клык, боль прорезала кожу, будто в меня вбили ледяной гвоздь. В ту же секунду тело поехало к чёрту: силы вытекали, как гной из раны, мысли крошились, как стекло под сапогом. Кровь в жилах закипела, мозг пошёл вразнос, и вся моя воля рассыпалась, оставив только ярость и бессилье. Желание дотронуться до сладкого запаха крови, который сводил меня с ума, стало почти невыносимым. Я почувствовал, как силы покидают меня, как ноги предательски подкашиваются, и сознание медленно уходит в тьму. Но прежде чем отключиться, я услышал, как с губ проклятого старика вырвалось едва слышно — «Элис…». Её имя, сладкое, как яд и как наркотик одновременно — вонзилось в мой мозг, просверлило в нём чёртово отверстие, заставляя жаждать всё сильнее, чем что-либо в этом мире, потому что теперь я понял, что это имя — моя цель, моя навязчивая идея, мой наркотик, и всё остальное — ничто, если не прикоснусь к Элис до того, как этот ублюдок успеет что-то предпринять. Старый хрыч прицепил меня к балкам ржавой железной цепью, надеясь, что я так и сгнию в его клетке. Ублюдок явно не понимал, с кем связался. Я сжал спину, натянул мышцы, собрал всю силу в руках и дёрнул так, что кости треснули, будто сухие сучья. Мясо рвалось, боль лезла в глаза, но цепи треснули. Я с шипением сдёрнул их и отшвырнул к чёрту. С ногами пришлось повозиться дольше: железо гнулось со скрежетом, кожа лопалась на руках, и кровь текла, словно смазка для этого поганого механизма. Но я выбрался. Когда всё было кончено, я стоял свободный, весь в крови и грязи, и знал одно: пора насытиться и составить новый план мести. Этот старый урод ещё пожалеет, что решил приковывать меня, как цепного пса. Для меня человеческая жизнь — ни разу не ценность. Люди — как мухи, назойливые, глупые, только и лезут, чтобы что-то отхватить. Прилипают, сосут энергию, лезут с просьбами и требованиями, но их довольно легко устранить. Одним больше, другим меньше — кому какое дело? Им самим насрать на себя, что уж говорить. Живут, как собаки на помойке, и жалобно воют, плевать на всё это. Сейчас мне нужна человеческая кровь. Любая баба с базара, готовая не отказать мужлану вроде меня, сойдёт. Но каждый раз, когда мысли скользят к этому, в нос бросается её запах… Элис, та шизанутая девка с ароматом, от которого мои рецепторы сходят с ума. Да, звучит убого и метафорично, но мне насрать — так оно и есть.

***

— Мисс Брендон, перед тем как начать процедуру, позвольте дать вам короткий инструктаж. Ни в коем случае не поддавайтесь искушению — оно только утяжелит вашу душу. Как только почувствуете опасность, бегите. Далеко от людей. Учитесь управлять своими инстинктами. Будет лучше, если вы сумеете держать разум под контролем. Я постараюсь закончить свои дела здесь и найти вас. Отбросьте все сомнения, что мучили вас до этого момента — теперь они ничего не значат. Вы начинаете жизнь с чистого листа, и прошлое не должно вас тревожить. Вы готовы, Элис? Я протянула к нему руки, влажные от волнения. Не знаю, когда этот человек стал мне настолько близок. И даже сейчас он рядом, поддерживает меня. Я бесконечно благодарна ему и порой думаю, хватит ли у меня сил когда-нибудь отплатить за его доброту. Но всё равно я делаю шаг в неизвестность. Что ждёт меня там? Никто не знает. Но я готова — готова меняться, брать ответственность за свою жизнь, держать её в своих руках. Я больше не та слабая девочка, которой привыкли манипулировать и обижать. — Пусть Господь поможет мне, — прошептала я, закрыв глаза. Доктор уселся за стол, на котором лежала стерильная салфетка, и аккуратно обработал моё запястье антисептиком. Затем осторожно поднял скальпель, и холодный блеск металла заставил меня невольно вздрогнуть, хотя разум настороженно твердил — это часть процедуры. — Всего лишь маленький надрез, — негромко констатировал доктор, и его пальцы сомкнулись на моём запястье — крепко, но в то же время удивительно бережно. Я почувствовала лёгкое давление, которое не причиняло боли, но не давало вырваться. На коже появился крошечный надрез, и тонкая струйка крови заиграла на запястье. Доктор наклонился ближе, и в его взгляде скользнула тень жадности — не зловещей, а какой-то хищной, но лишённой жестокости. — Всё в порядке? — удостоверился врач, не отрывая взгляда от ранки. — Да… — прошептала я, пытаясь не дрожать. — Немного необычно… Я слышала быстрые удары собственного сердца, чувствовала лёгкую, острую боль в месте надреза, и в воздухе смешивались запах антисептика с едва уловимым ароматом железа. Доктор говорил спокойно, размеренно поясняя каждое своё действие и время от времени уточняя, как я себя ощущаю. — Вы готовы? — спросил он с лёгкой, почти ободряющей улыбкой, будто обращаясь не к пациенту, а к другу. — Готова… — кивнула я, хотя в груди билась смесь волнения и странного доверия. — Тогда не двигайтесь. Затем он коснулся губами ранки, кровь казалась горячей, пульсирующей, а внутри меня рождалось странное чувство — дрожь, одновременно от страха и от необычного возбуждения, от понимания, что этот контакт меняет меня навсегда. Я почувствовала, как яд медленно и лениво втекал в мои вены, разливаясь по рукам и плечам волнами странного тепла, смешанного с лёгким жжением. И вдруг резкая, пронзительная боль вспыхнула во всём теле, врезалась в кости и мышцы, сжала грудь так сильно, что из глаз брызнули слёзы. Я хотела закричать, звать на помощь, вырваться из железной хватки, но руки врача держали крепко, словно смыкались вокруг меня оковами. — Дыши. Всё будет хорошо, — сказал он твёрдо. Врач быстро вколол мне что-то в вену, что должно было обезболить, и на мгновение мне показалось, что боль ослабевает. Но она не исчезла, а лишь заглушилась на секунду, чтобы тут же вернуться с новой силой, заставляя всё тело напрячься, а мысли метаться между ужасом и бессилием. Я почувствовала, как сознание начало затуманиваться, и в голове, между криками и слезами, мелькнуло понимание: испытание заключалось не только в боли; оно должно было переломить меня, изменить необратимо, даже если в этот момент я едва выдерживала его. Я открыла рот, чтобы закричать, но звук застрял в горле, а мир вокруг расплылся в тёмные, зыбкие контуры. Доктор наклонился ещё ближе, и в его глазах промелькнул блеск — решительный, но наполненный какой-то тайной, непостижимой для меня. — Ты готова узнать правду? — его голос прозвучал глухо, будто издалека. Я не смогла ответить. Слова растворились в боли, которая пульсировала в каждой жилке, беспощадно вытесняя всё остальное. — Ты слышишь меня?.. — произнёс он мягче, и в его интонации проскользнула осторожность. Внезапно доктор рывком выпрямился, и в ту же секунду стекло в окне разлетелось осколками, а холодный ночной воздух ворвался внутрь, смешавшись с тяжёлым запахом крови, который уже стоял в палате. Я вскрикнула, но мой крик утонул в грохоте, когда тень, стремительная, бесформенная, проскользнула в комнату. Она метнулась так быстро, что я едва успела уловить её очертания, и всё же мне стало ясно: это не мог быть человек, ибо движения её были слишком резкими и нечеловеческими, а сила, с которой она обрушилась на окружающее пространство, оказалась столь яростной, что доски пола затрещали и заходили ходуном. — Поздно, — бросил доктор, и его голос, хриплый и напряжённый, прозвучал, как приговор, — он нашёл нас. Он шагнул вперёд, и в его движении присутствовало что-то хищное, словно зверь внутри него пробудился, и в тот же миг тварь метнулась на него, заполнив пространство гулом схлестнувшихся сил. Я услышала треск — ломалась мебель, рушились столы и стулья, а вместе с этим раздавалось глухое рычание, от которого холод пробежал по моему позвоночнику. Доктор атаковал с яростью, граничащей с безумием, однако противник оказался сильнее: когти чудовища полоснули по стене, оставляя рваные борозды в известке, и тяжёлые куски штукатурки посыпались сверху, путаясь в моих волосах и осыпая плечи. И именно в тот момент я разглядела: передо мной возвышался совсем не зверь, не порождение ночного кошмара, но человек — и от этого осознания волосы у меня встали дыбом. Стены стонали под натиском их схватки, воздух вибрировал, и я, прижатая к кровати, впивалась пальцами в простыню так неистово, что ногти ломались, а из обнажившихся ран проступала кровь, но я всё равно не могла разжать рук. Доктор рванулся к двери, надеясь отвлечь врага от меня, однако тварь с нечеловеческим хрипом ударила его о стену, и я услышала отвратительный хруст, после которого мир вокруг словно покрылся мутной пеленой. И вдруг существо приподняло голову — движение было резким, отрывистым, словно оно впервые ощутило моё присутствие, впервые услышало бешеный стук моего сердца, — и наши взгляды встретились. Его взгляд обжигал, пугал и одновременно завораживал: и я не знала, что сильнее: желание закричать и убежать или остаться и раствориться в этом безумии. В глубине этих глаз зияла такая бездна, что моя душа содрогнулась, будто её коснулся сам холод вечности. — Беги… — выдавил доктор, захлёбываясь собственной кровью, и его глаза, мрачные, но всё ещё живые, в последний раз посмотрели на меня, прежде чем тварь в человеческом обличье обрушилась на него, и комната захлебнулась в криках, в грохоте, в чёрном и липком ужасе.