Там, где больше не летают ласточки

Меня зовут Деметрий Вольтури. Я не привык много говорить о себе, но, наверное, это справедливо — прежде чем мы отправимся дальше, стоит всё же представиться. Не ждите от меня высоких речей или напыщенных слов. Всё, что я могу предложить, — это честность моего взгляда и объективная оценка. Хотя, признаюсь, и в этом я не уверен до конца. Слишком многое в человеческом восприятии окрашено опытом, предубеждениями и неотступными тенями прошлого. Я говорю «объективная оценка», но разве способен кто-либо из нас на подлинную объективность? Быть может, мои слова лишь отражение того, что я хочу видеть, а не того, что есть на самом деле. Но всё же я попытаюсь. Попытаюсь говорить так, словно за слоем сомнений можно разглядеть хоть какую-то ясность. И если вдруг окажется, что мои суждения искажены — что ж, тогда вы вправе судить обо мне сами. Утро моё началось с того знакомого, тягостного ощущения, которое неизменно сопутствует пробуждению в этих стенах: чувство постоянства, вязкого, как трясина, в которой постепенно увязаешь без шанса выбраться. Сколько уже недель я томлюсь среди этих унылых интерьеров, а привычка к устоявшемуся порядку так и не обрушилась на меня своим облегчением. Как же досадно осознавать, что я вынужден исполнять навязанную роль, и роль требует от меня не только отдачи, но и хладнокровного лицедейства, как искусного актёра на затхлой сцене собственной жизни. Я поднялся неспешно, аккуратно пригладив волосы, ополоснул ладони в холодной воде из кувшина, после чего поправил ворот грубого халата так, словно это был пиджак от искусного портного — нелепая, но необходимая деталь утреннего ритуала, без которой я ощущал бы себя окончательно потерянным. У стен, казалось, есть уши, и чтобы не насторожить возможных наблюдателей, я заглянул в мутное зеркало, удостоверившись, что не выгляжу чрезмерно собранным для безумца. В отражении смутного стекла я различил очертания собственного лица, и этого оказалось достаточно, чтобы убедиться в неизменности своего прежнего облика; поиграв бровями, я скорчил лицо, будто проглотил кислую капусту, стараясь не казаться слишком уж вменяемым. За утренней трапезой я не притронулся к пище, только аккуратно коснулся ложки, имитируя участие; сама мысль о вкусе однообразной серой массы вызывала не раздражение, а почти благоговейное отвращение. В который раз я оглядел длинный общий стол — ряды поникших фигур, сонные взгляды, тихое бурчание себе под нос и однозвучный стук ложек, от которого, казалось, поднималась лишь скука. Среди этого унылого хора всегда выделялся один голос, который я наверняка узнал бы среди тысячи других, если бы имел возможность услышать. Но вот незадача: уже несколько недель он не появлялся. Та, кому голос принадлежал, умела быть милой со всеми, даже с теми, кто давно забыл, что значит благодарность, и её присутствие беспрестанно привлекало моё внимание, словно свет лампы, притягивающий ночное насекомое. Но вот прошло уже какое-то время, а её место оставалось пустым, и этот пустой стул тревожил куда сильнее любых шепотов и ночных воплей. Я ловил себя на том, что взгляд постоянно скользит туда, где она обычно сидела, и каждый раз, не встретив привычного силуэта, ощущал тяжесть, словно из утреннего ритуала была изъята важная, почти сакральная деталь. Сегодня же мысль, почти взбалмошная, едва не овладела мной: нарушить правила, разыскать её — проведать, как обычно поступают люди, когда один исчезает из их круга. Я даже успел представить себе эту сцену — я, стоящий у дверей её комнаты, произношу сдержанное: «Позволь узнать о твоём самочувствии». Но мысль эта была столь же безумной, как и само заведение. Она тут же рассыпалась в прах, и я с холодной решимостью отбросил её, сознавая, что для меня это было бы не только неуместным, но и опасным для моих нынешних условностей. Я остался на месте, позволяя себе лишь усталый выдох, скрытый за легким движением руки. Пожалуй, именно так должен вести себя тот, кто слишком долго живёт: наблюдать и терпеливо выжидать подходящего момента. Я сидел за столом, делая вид, что разглядываю кашу в тарелке, а на самом деле позволил себе роскошь уйти в воспоминание, такое же навязчивое, как запах йода, от которого здесь никуда не деться. Я отчетливо помнил тот вечер в Вольтерре, когда Аро обратился ко мне с особенной просьбой: «Старый вампир, давно избежавший нашего влияния, вызывает интерес… он слишком умен, и слишком скрытен, поэтому отыскать его будет сложно, но я верю, что у тебя получится». Аро никогда не выдвигает подозрений без причины, и потому поручение наблюдать за этим существом не стало для меня неожиданностью. Аро подозревал — и не без оснований — что он замышляет шаг, достаточно дерзкий, чтобы нарушить хрупкое равновесие, установившееся среди Вольтури. Именно поэтому я оказался здесь, среди людей, изображая безумца — не для того, чтобы скрыться, а чтобы разузнать: кого ищет вампир, с кем он связан, какие планы вынашивает в своей старческой голове. Воля клана не знала случайностей, и хотя я строго удерживал себя, напоминая, что любая связь с людьми в этих стенах — всего лишь слабость, мысль о том, что её исчезновение может оказаться частью чужого плана, проскользнула в моё сознание и оставила там неприятный осадок. Ближе к вечеру, когда безвременье этих стен стало почти невыносимым, коридоры вдруг ожили — сперва глухим гулом голосов, затем нарастающим шумом, напоминавшим рокот далёкой грозы. Я поднялся, не торопясь, хотя уже предвидел, что подобный переполох здесь не бывает случайным. Пройдя в общий зал, я остановился на пороге и сразу заметил сцену, слишком непривычную для этого вялого места: какой-то неприятный тип рванулся вперёд, чтобы напасть на беззащитное создание. Та самая Элис. Она стояла посреди хаоса, растерянная, пытаясь уклониться. Все мои прежние догадки, все тени подозрений о старом вампире и его скрытых намерениях слились в один мучительный вывод: я не ошибся. Она была не просто пациенткой, не просто мимолётной фигурой в моих наблюдениях — она оказалась частью игры, в которую её втянули без спроса. Пешка. Самая удобная фигура на доске, которую легко пожертвовать ради чужого замысла. Я ощутил усталое, тяжёлое сожаление: всё это время я надеялся, что мои домыслы — плод излишней подозрительности, что Аро, возможно, преувеличил, что осторожность старого вампира не означает заговора. Но теперь, глядя на то, как крик рвёт воздух, как чужая рука тянется к ней, я понял — мои опасения были справедливы, и её жизнь стала не более чем инструментом в чьём-то изощрённом плане. В этом осознании таилась горечь: я, привыкший быть наблюдателем, знал, что именно в такие мгновения необходимо вмешиваться. Я не раздумывал долго: шагнул в центр этого балагана так, словно совершал невинную прогулку, но через мгновение его лицо встретилось с моим кулаком, и всё остальное превратилось в неразборчивый шум. Удар за ударом — чтобы сбить спесь, лишить его возможности продолжать. Когда он, оглушённый и обескураженный, уже не мог подняться, я резко наклонился к Элис и повелительно произнёс: «Беги». Она посмотрела на меня с непониманием — то ли не веря, что приказ адресован ей, то ли не осознавая, куда именно — но в конце концов подчинилась, отступила, исчезнув в дверях, оставив за собой пустоту и нарастающий гул паники. Между тем шум множился: санитары сбежались, пациенты вышли из палат. Я выпрямился, позволив себе усталую усмешку, словно всё произошедшее было лишь очередной вспышкой безумия, в которой нет смысла искать умысла. И эта роль — привычная, спасительная — снова укрыла меня. Но на деле всё было иначе. Старый вампир был мёртв: его голова покоилась неподалёку, безмолвное подтверждение того, что игра, которую он затеял, закончилась для него окончательно. Я понял, что больше не могу оставлять судьбу девушки на волю случая. Если она действительно оказалась втянута в замыслы того старого вампира, если её жизнь теперь — лишь ход на шахматной доске, тогда мне придётся перестроить планы. Я решил: как только этот шум уляжется, я отыщу её.

***

Иногда мне кажется, что воспоминания похожи на стаю ласточек. Они живут лишь мгновениями: один взмах крыла — и птица уже рассекает воздух. Так и воспоминания: их невозможно удержать дольше, чем они сами захотят. Стоит протянуть руку — и они рассыпаются, словно пепел на ветру. Попробуешь схватить — сломаешь хрупкие крылья, и от нежности не останется и следа. Но и отпускать страшно: вдруг, улетев, они больше не вернутся, растворятся в небе, оставив за собой лишь пустоту. В этом есть горькая правда: воспоминания никогда не принадлежат нам полностью. У них словно есть собственная воля — они возвращаются, когда захотят, и исчезают, едва мы пытаемся удержать их силой. Человек, потерявший их становится пустым сосудом, в котором нет ни света, ни тьмы, ни надежды, ни отчаяния — лишь молчание, похожее на бесконечную ночь. А ласточки всё летают где-то высоко. Кажется, они знают то, чего нам никогда не узнать. В их движениях — тайна лёгкости и свободы, которой уже не достичь. Ласточки не знают ни сожалений, ни печали. Их безмятежность кажется жестокой, потому что ты остаёшься один — с руками и ногами, но с сердцем без крыльев и душой без трепета. И тогда остаётся только смотреть, как они отдаляются в небе, когда уже нечему радоваться и нечему горевать. Я открыла глаза и сначала увидела лишь свет, такой, что обжигал взгляд, словно каждая молекула воздуха была наэлектризована. Руки были целы, ноги — целы, и я жива, здорова — чересчур здорова для моего пребывания в этой странной местности — и это чувство, странным образом, пугало меня сильнее, чем если бы я ощутила боль. Память напоминала старую, неисправную пленку: рваные кадры, незнакомые голоса, и вдруг всплыло одно имя — «Элис». Но принадлежало ли оно мне? Я не знала, возможно, услышала где-то во сне, а может, оно возникло, как попытка сознания схватиться за что-то реальное. И всё же, может ли сознание доверять воспоминаниям, если они столь же шатки и обрывочны, как неисправная плёнка? Я огляделась и обнаружила, что пространство вокруг не имело ни намёка на привычные ориентиры; я не знала, как сюда попала, и одновременно понимала, что это знание мало что даст, ибо сама реальность, казалось, отказалась подчиняться логике. Важнее было то, что я цела, что тело откликается, и в этом скрыта какая-то странная мудрость: возможно, стоит доверять инстинктам больше, чем памяти. Весь мир внутри меня был в легкой растерянности, и всё же тело откликалось уверенно, словно шепча: «Ты можешь двигаться. Действуй». Но идти было не к кому, искать было нечего; я осталась здесь одна — с этим странным, одновременно пугающим и окрыляющим ощущением переизбытка сил. И я решила действовать по обстоятельствам, потому что размышления могут лишь отсрочить движение, а движение — единственный способ проверить свои возможности: слушать тело, дышать, идти туда, куда сами поведут ноги, просто следовать инстинктам, доверяя тому, что разум ещё не в состоянии осознать. — Очнулась, наконец? — голос прозвучал так внезапно, что Элис, едва поднявшись, чуть не свалилась на землю. — Кто... кто здесь? — её голос дрогнул, настороженный и заикающийся. В ответ раздался короткий смешок, и из тени выступил высокий мужчина в чёрном. Он остановился у дерева и скрестил руки на груди. — Деметрий, — он представился. — А ты, должно быть... — Элис, — перебила она, не отводя взгляда. Он молчал, словно изучал её, и только уголок губ тронуло лёгкое движение. Она успела подумать: слишком уж привлекателен для того, кто появляется вот так из ниоткуда. — Ты сейчас подумала что-то непристойное? — нарушил он тишину. — Это ты подглядывал за мной, пока я спала! — возмутилась она, стараясь скрыть смущение. — Нечего спать, где попало, — невозмутимо заметил Деметрий. — Как ты меня нашёл? — осторожно спросила Элис, будто проверяя, насколько он откровенен. — Это неважно, — ответил Деметрий, и в его голосе прозвучала та самая непоколебимая уверенность, от которой возражать было бессмысленно. Он шагнул ближе, протянул руку и, не оставив ей выбора, взял её ладонь в свою. В этом прикосновении чувствовалась странная надёжность. — Пойдём, — коротко произнес он. Элис хотела возразить, но вдруг лес вокруг ожил. Ветки где-то впереди заскрипели, словно их с силой раздвигали. — Кто там? — она резко обернулась, но Деметрий только сильнее сжал её ладонь. — Не смотри, — его голос впервые прозвучал жёстко. — Иди прямо. Шелест усилился, и в просвете между деревьями мелькнула тень. Высокая, неестественно быстрая. Элис споткнулась, сердце ухнуло в пятки. — Там кто-то есть! — сорвалось у неё. — Я знаю, — спокойно ответил Деметрий и одним движением толкнул её за ствол ближайшей ели. В следующее мгновение в воздухе сверкнуло холодное серебро — он достал длинный кинжал, и его глаза, отражая последние лучи заката, на миг показались хищными. Из зарослей донёсся низкий рык. Лес, ещё недавно такой величественный и тихий, теперь выглядел ловушкой, готовой сомкнуться. Элис вжалась в шершавую кору, глядя, как Деметрий, чуть пригнувшись, ждал нападения. И только сейчас она поняла: он вовсе не случайно нашёл её в чаще. Из тени вырвалось нечто. Слишком быстрое, чтобы рассмотреть, но достаточно массивное, чтобы земля под ногами дрогнула. Деметрий встретил удар в пол-оборота, сталь сверкнула, разрубив воздух. Элис зажала рот ладонью, чтобы не закричать. — Что это?.. — шёпот сорвался сам собой. — Тот, кто давно следит за тобой, — коротко бросил он. Его дыхание оставалось ровным, но в голосе проскользнула хрипотца напряжения. Наконец раздался глухой удар, и существо, издав рваный, нечеловеческий вопль, исчезло в сгущающихся сумерках. Оно больше не возвращалось, но Элис всё ещё слышала его хриплый вопль в ушах. Она дрожала, сжимая кулаки, стараясь унять собственное дыхание. — Что… это было? — её голос прозвучал шёпотом. Деметрий вытер лезвие о траву, и даже не удостоил её вниманием. — Бесполезный ищейка, — коротко бросил он, ставя на этом точку. Ночь сгустилась окончательно.