Там, где больше не летают ласточки

Давно не виделись, верно? Кажется, прошло всего ничего, а как будто целая жизнь проскочила с момента нашей последней встречи, и мне приятно знать, что ты вновь готов выслушать мою историю. Может показаться, что быть вампиром — значит обрести силу, красоту и вечность, и в этом есть своя правда, ведь это действительно особый дар: время перестаёт властвовать над тобой, нет больше болезней, а каждый новый день наполнен такой силой, о которой человеку трудно даже мечтать. Мир открывается ярче и глубже, движения становятся быстрее ветра, а впереди раскидывается вечность, словно бесконечная книга, страницы которой никогда не заканчиваются, — разве это не звучит по-настоящему привлекательно? Позволь сказать откровенно и по-дружески. В каждом даре всегда скрывается своя цена, и в моём случае она оказалась слишком высокой. Это вечность без сна, без отдыха и без передышки; это жажда, что никогда не утихает, а лишь терпеливо выжидает момента слабости; это жизни других, угасающие по чужой воле. Но, пожалуй, самое тяжёлое — это одиночество, когда всё вокруг меняется, а ты остаешься неизменной. Возможно, кто-то назовёт такое бессмертие преимуществом, и в какой-то мере это действительно так, но каждый новый день напоминает: передо мной раскинулась не только великая привилегия, но и тяжёлое проклятие. Быть вампиром — значит вечно идти по лезвию: выбирать между силой и слабостью, между жаждой и самоконтролем, между вечной жизнью и вечной потерей. И стоит спросить себя: если бы судьба подарила такой выбор, осмелился бы ты принять его? Принял бы вечность со всей её красотой и всей её тяжестью? Или предпочёл бы короткую, но человеческую жизнь? Моё тело не знало усталости, но я чувствовала себя так, словно огонь выжег меня дотла. Я не могла ни есть, ни спать — привычные радости вдруг оказались недосягаемыми, словно кто-то одним движением перечеркнул всё, что когда-то было естественным и необходимым. И мне оставалось только одно — ждать: ждать рассвета, ждать конца ночи, ждать чего угодно… и я ждала. Я чувствовала себя потерянной, словно блуждала в бесконечности, как ребёнок в лесу — без дороги и без проводника. Всё, что мне оставалось, — задавать вопросы, на которые нет ответов. Я пыталась вспомнить: кто я? Откуда пришла? Как жила раньше? И есть ли во всём этом хоть крупица смысла? Я смотрела в отражение и понимала: лицо принадлежит мне, но в то же время казалось, будто я смотрю на кого-то совершенно другого. Я не могла обратиться за помощью, не могла объяснить эту жажду, этот огонь, что выжигал меня изнутри. Мне было всё труднее удерживать свои первобытные порывы: желание вцепиться, разорвать, утолить безумную тягу, уничтожить любого, кто окажется рядом. Этот страх подбирался к самой душе, проникал глубже и оседал там, где начинался мой здравый смысл. И тогда передо мной возникло ясное и тёплое видение. Я не знала, было ли это сном или же спасительным наваждением, дарованным измученному сознанию, но ощущение оказалось таким реальным, что я жадно вбирала его в себя, словно умирающий жаждой человек вбирает первые капли воды. Оно согревало меня, подобно солнечному лучу, случайно пробившемуся сквозь вечную тьму. Я оказалась среди людей, и с первого же мгновения поняла — это моя семья. Высокий мужчина с ясными карими глазами и светлыми волосами смотрел на меня так, будто принимал меня без условий, без оговорок, с той редкой добротой, что сразу врезается в память. Женщина рядом смотрела на меня с такой мягкой и ласковой улыбкой, что я вдруг ощутила: она действительно ждала этой встречи. В её глазах светилась теплота, в которой хочется утонуть, как в долгожданном покое. Моё сердце, давно окаменевшее от холода и пустоты, вдруг дрогнуло и ожило; в груди поднялась такая волна чувства, что мне стало трудно дышать. И в этот миг мне захотелось заплакать — не от боли и не от страха, а от невыносимо прекрасной нежности, которую я давно уже не питала. Но вдруг всё исчезло. Лица семьи растаяли, и я оказалась в лесу, где передо мной бежал олень. Его запах был так близок, кровь манила, и я ощущала её пульсацию в каждом движении. Я замерла, каждая мышца была напряжена, тело готово к действию. Олень приближался всё ближе, и в тот момент, когда расстояние стало почти невыносимым, я ринулась вперёд. Настигла его в одно мгновение. Моё тело, ведомое не разумом, а инстинктом, сбило зверя с ног. Олень вздрогнул, копыта взметнули землю, и в тот момент наши взгляды встретились — в его глазах застыло немое изумление и страх перед хищником, который не знает жалости. И всё же жажда не позволила мне остаться в стороне. Я коснулась его шеи, и горячая, пульсирующая кровь наполнила меня, словно оживляя каждую клетку. Сила проникла в тело стремительным приливом — будто я пробудилась после долгого, многовекового сна, и каждая жила, каждая мышца откликалась во мне. Слабость, что томила меня, уступила место могуществу, одновременно впечатляющему и завораживающему. Я оторвалась лишь тогда, когда сердце зверя замерло, и тишина вновь легла на лес. Тишина, в которой я осталась наедине с собой — с острой виной, но и с новым пониманием: жажду можно укротить, не лишая человека жизни. Я уже знала, что такое видения: поначалу они были для меня загадкой и приходили внезапно — словно всполохи света, ослепительные и тревожные, которые хотелось оттолкнуть, унять, принять за нечто навязанное извне. Но чем упорнее я пыталась сопротивляться, тем яснее становилось: эти образы не были случайностью, они жили во мне, были частью моей сущности, моего потаённого «я». Чаще всего в них возникал мужчина — образ странный, противоречивый: непостижимо близкий и в то же время совершенно незнакомый. По какой-то неведомой причине он делился со мной своим прошлым: разрозненными картинами, что вспыхивали в моём сознании, как ожившие воспоминания; обрывками признаний, отзвуками боли и страдания. Казалось, он искал во мне защиты и опоры, и я неизменно оказывалась рядом — свидетелем его тайной исповеди. Меня изумляла эта странная близость: я никак не могла постичь, как возможно тянуться к тому, чьего лица никогда не знала, не видела даже мельком в реальности. Но чем чаще являлся его образ и чем внимательнее я вслушивалась в обрывки его истории, тем крепче затягивался невидимый узел вокруг моего опустошённого сердца. И в какой-то миг я поймала себя на том, что уже жду новых видений — их продолжения, словно сама его судьба незаметно вплелась в ткань моей собственной. С каждым новым видением эта связь уходила всё глубже, становясь почти неотделимой от меня: я чувствовала его радость и боль так, будто они рождались в моей душе; его надежды и разочарования отзывались во мне эхом, тревожным и завораживающим одновременно. Постепенно мне стало казаться, что для нас больше не существует ни времени, ни пространства, что все границы реальности растворяются, и остаётся лишь эта тонкая, неуловимая нить, связывающая наши души за пределами всего земного.

***

Между тем, я не сидела на месте: последовав совету моего нового знакомого, я взяла себя в руки, обуздала жажду, и отправилась на север. До меня доходили слухи о так называемых вампирах-кочевниках, странствующих в одиночку по миру, и эта перспектива одновременно интриговала и манила меня. В то же время я установила для себя строгий запрет на человеческую кровь, питаясь лишь животной. Мне было тяжело от мысли лишать жизни любое существо — каждое из них имело право на существование — но я понимала, что не могу быть уверена в собственной стойкости и что в будущем искушение может одержать верх. Поэтому я выбирала меньшее из двух зол, стараясь причинять как можно меньше вреда и держать себя в рамках собственного контроля. В одном из видений моей «семьи» мы отправились на охоту, и в этом не было ни игры, ни забавы — лишь предвкушение добычи, которое разделялось между всеми нами, как единый зов, пульсирующий в крови. Мы двигались с удивительной согласованностью: одни растворялись в тенях, внимательно выслеживая каждый шорох и малейшее движение леса; другие, не спеша, занимали позиции, тщательно расставляя ловушки; а кто-то оставался чуть в стороне, чтобы в нужный момент подсказать путь или предупредить об опасности. Во мне же разливалась жгучая радость: радость от силы, от причастности к древнему инстинкту, к нашему вечному спутнику — голоду, который делал нас едиными с охотой. Мы были не просто вместе — мы были одним целым, переплетённые невидимыми узами и окутанные вечной тьмой. Однако не всё было так спокойно и упорядочено. В самые мрачные моменты меня охватывало странное чувство нереальности происходящего. Порой казалось, что я самозванка, что эта жизнь и это тело на самом деле не мои, и что я нарушаю естественный порядок вещей. Я старалась удержаться за что-то настоящее, не пускать их внутрь, но они снова и снова возвращались, затягивая разум в удушающую петлю проклятия. В такие моменты меня одолевало мучительное желание причинить себе боль — не ради страдания, а ради того, чтобы сквозь резкую вспышку физического ощущения вырваться из липкого тумана мыслей и снова ощутить хоть что-то настоящее. Казалось, лишь боль могла вернуть мне границы тела, обозначить меня в мире, где всё расплывалось и становилось непостоянным; Только она доказывала, что я ещё существую — живая, ощутимая, не поглощённая окончательно этим тяжёлым мраком. Мне было тревожно от мысли, что я занимаю чужое место, и хотя я не могла до конца понять, откуда возникает это чувство, оно делало этот период особенно тяжёлым и непростым. Эти хмурые времена, однако, были недолгими — как тёмные тучи, что на мгновение заслоняют солнце. И вскоре всё возвращалось на круги своя: мир обретал привычные очертания, мысли успокаивались, а в душе снова появлялось ощущение привычного порядка и стабильности.

***

Дэй сидела на холодном полу, склонившись над крохотной заводной шкатулкой. Металлический ключик скрежетал, поворачиваясь в её тоненьких пальчиках, и вскоре в воздухе зазвенела мелодия — приторно-сладкая, но с каждым звуком становившаяся всё более тягучей и тревожной. Девочка улыбалась, глядя куда-то в пустоту, и её смех звучал одновременно задорно и зловеще, словно маленькая игра. — Ну и что здесь смешного? — спросила Элис, склонив голову, наблюдая за ней с недоумением. — Ничего, — ответила Дэй, и снова раздался её лёгкий, звонкий смех. — Тогда почему ты смеёшься? — настаивала Элис. Дэй подняла взгляд и долго-долго смотрела на неё. В её глазах мелькнуло что-то тёмное и непостижимо взрослое, что-то, что казалось чуждым детской наивности. В этот миг мелодия шкатулки, до того мелодичная и хрустальная, начала странно искажаться — ноты ломались, будто ржавые зубцы внутри сбились с ритма, и музыка превратилась в тревожное, прерывистое звучание механизма. Наконец Дэй тихо произнесла что-то, но слова прозвучали будто сквозь шум и помехи, и Элис не смогла их чётко расслышать. Она почувствовала лишь холодное прикосновение мрака, пробежавшее между ними, и в тот момент весёлый смех показался странно неуместным, как будто игра зашла куда-то не туда. Элис моргнула, пытаясь отогнать холодок, пробежавший по спине, и решительно спросила: — Так что смешного? Дэй снова посмотрела на неё, и в её глазах мелькнула озорная искорка. — А ты не понимаешь, Элис? — с улыбкой произнесла она. — Мы ведь давно уже поменялись местами. Элис приподняла бровь, не совсем понимая, о чём идёт речь. — Смотри, — сказала Дэй, и её голос уже не казался мрачным, а звенел весёлым, игривым хохотком. — Всё это время я смотрела на мир твоими глазами. Элис посмотрела на неё удивлённо, и улыбка постепенно угасла. — Тогда… где же я? — осторожно спросила она, словно боялась услышать ответ. Дэй замерла, пальчики её отпустили ключик, и мелодия шкатулки оборвалась на полуслове, звенящая тишина повисла в воздухе. В её глазах промелькнула тень. Она медленно повернулась обратно, но улыбка исчезла, оставив лицо безжизненным. — Не знаю, Элис, — почти беззвучно прошептала она. — Может быть… тебя здесь больше нет.

???

Подожди, милый друг… не спеши отворачиваться. Я умоляю — останься рядом хотя бы на несколько мгновений. Если ты действительно готов услышать правду без прикрас, позволь мне сорвать эту хрупкую маску и показать то, что скрывалось под моими словами и улыбками. Позволь мне заглянуть тебе прямо в глаза… и увидеть в них не спасение, а отражение той тьмы, что давно притаилась во мне и ждет, когда ты отвернешься. Скажи мне об одном… веришь ли ты в жизнь после смерти? Я не имею в виду утешительные сказки или красивые легенды. Я говорю о чём-то ином — о той ледяной реальности, где голоса ушедших не исчезают, а ищут новые формы, чтобы удержаться в бытии. Иногда им удаётся найти приют в чьём-то теле, которое когда-то принадлежало другому — и в этом есть что-то пугающе-прекрасное. И всё же, может быть, ты надеешься, что всё может обойтись бесследно, что можно тихонько проникнуть в чужое тело, забрать чужие воспоминания, заглянуть в чужие видения и уйти, будто ничего не случилось. Но, увы, последствия всегда есть — пусть они и спрятаны, пусть их никогда не увидит непосвящённый глаз. Каждый порез, который я делаю, оставляет свои шрамы там, где никто не заметит, где никто не сможет дотянуться… Возможно, ты задаёшься вопросом, как мне удалось сохранить рассудок среди этого бурного потока мыслей, как я сумела остаться собой, когда тело, в котором я поселилась, уже не принадлежало мне полностью. Но именно непрерывная борьба помогла мне не раствориться, сохранив в себе хотя бы ничтожную искорку того, кем я была до того, как стать подселенкой. Прости меня, мой дорогой друг, что я так много отняла у тебя времени своими переживаниями… Я бесконечно ценю, что ты остался рядом, что выслушал меня, не отвернулся и дал мне возможность высказаться. Так оставайся же со мной, если в твоём сердце живёт смелость, и слушай дальше, потому что сейчас уже нельзя отступать. Мир безумен, и мы все — безумцы. Порой мне чудилось, что истинная хозяйка этого тела всё-таки чувствует моё присутствие. Я не всегда желала притворяться, но вынуждена была делать это, чтобы не разрушить и без того шаткое равновесие её израненной психики. Я надевала на себя маску её младшей сестры — той, о которой она когда-то мечтала в детстве, и в моём облике оживали лёгкий смех и торопливый топот крошечных ног, и это не было обманом ради обмана, а единственной возможностью удержать её от кошмаров. Странно, почти наивно — искать дружбы там, где её, казалось бы, быть не может. Но в глубине сердца во мне теплилось искреннее желание — быть принятой. И я продолжала играть свою роль, потому что иллюзия давала ей утешение, а мне — надежду, что мы сможем существовать рядом, даже если каждая из нас жила лишь в своей тени. Сейчас я даже не представляю, где она теперь: исчезла ли навсегда или лишь укрылась за завесой времени, оставив мне пустую оболочку, отчего мне невыносимо грустно. Иногда я думаю: а что, если она не умерла? Что, если где-то глубоко, в темных закоулках сознания, она живёт, и ищет возможности выбраться? И что, если однажды проснётся? Не станет ли моя жизнь тогда всего лишь временным явлением? Я боюсь этого момента, но ещё сильнее боюсь, что он никогда не настанет, потому что это будет значить лишь одно — я похоронила её навсегда под слоями собственного отчаяния. Ты понимаешь теперь, почему я не могу улыбаться искренне? Почему всякая попытка изобразить радость кажется мне издевательством над самой собой? И самое страшное — я не знаю, кому воззвать о помощи. Нет силы, которая услышала бы меня. Бог, в которого я не верю, отвернулся бы. Люди (?), к которым я обращусь, сочтут меня безумной или просто не захотят слушать. Я жива и мертва одновременно, словно внутри меня застыла тьма, и холод от неё такой густой, что иногда я боюсь — он остановит моё уже застывшее сердце. Этот холод не похож на озноб или страх, он иной — тяжёлый, замогильный, такой, каким веет от снега, недавно прикрывшего гробовую плиту, на которой извечно написано: «Здесь покоится Дэйси Сноу». Я украла, или может быть спасла её жизнь, стала её узурпатором, вором её лица и её судьбы. Всё это — ложь, а я всё глубже увязаю в этом спектакле. Ты спросишь, зачем я говорю это тебе? Потому что здесь, в этой реальности, я существую на правах самозванки, и если я не оставлю следов истины, то исчезну окончательно, растворюсь, как покойник под огромной глыбой льда. Моя суть, моя боль, мои воспоминания сотрутся, и останется только она — хозяйка тела, которую мир так и не заметил пропавшей. Я хотела бы верить, что всё могло сложиться иначе, что моя дорога могла привести меня туда, где безболезненно и беспроблемно, но, увы, мне не предоставили выбора: только лишь вытолкнули, выбросили, оставили умирать на том злосчастном перекрёстке, а потом поместили в ту реальность, к которой я никогда не принадлежала. Если бы я верила в Бога, я, пожалуй, произнесла бы что-нибудь утешительное, но во мне нет веры — лишь неприкрытая честность, от которой мутит, как от железного привкуса крови во рту.