Там, где больше не летают ласточки

Ты не ожидал встретить меня здесь, правда? И всё же — вот я, перед тобой: не ангел и не спаситель, и уж точно не та, кто подарит тебе надежду. Моя природа иная — я забираю, подчиняю, срываю иллюзии, как шелуху; мне не нужно твоё расположение, мне достаточно одного — твоего внимания, которым я уже завладела. Другие будут шептать тебе сладкие сказки о вечной любви, о жертвенности, о спасении, будут наряжать себя в крылья и обвинять меня, выставляя чудовищем, умоляя тебя отвернуться; они исказят правду, вырвут мои слова из контекста, потому что боятся, что ты им не поверишь. Я же говорю с тобой честно: сила рождается не из милосердия, а из жажды, из желания, из безжалостного стремления брать то, чего хочешь. Ты можешь продолжать лелеять самообман, верить им и поливать меня помоями, но знай — твои попытки сопротивляться бессмысленны. Ты уже в моей ловушке.

Лондон, 1920

Ночь в Лондоне выдалась влажной, туман стелился так низко, что скрывал дома по обе стороны улицы, превращая их в размывающиеся силуэты. Фонари мерцали тусклым светом, стекло которых помутнело от сырости, и казалось, что даже их жёлтые отсветы бессильны разогнать густую мглу. От меня тянулся едва уловимый шлейф — апельсин с мягкой ванилью, тёплая амбра, тонкий мускус и сухой кедр, растворяющиеся в сыром воздухе ночи. Мокрые камни мостовой предательски скользили под каблуками, и каждый мой шаг отскакивал от суровых стен города и рикошетил отчётливым эхом. Я шла размеренно, без суеты, но внутри уже крепло нехорошее предчувствие, потому что шаги за спиной не оставляли сомнений: меня преследовали. Позади тянулись пятеро пьяниц, их дешёвая обувь грубо чеканила камень под ногами. Забавно, что мужчины даже не пытались скрываться: им казалось, что численность делает их сильнее, и они, сбившись в шумную кучку, переговаривались короткими фразами, приближаясь всё ближе… и ближе. Но наивно думать, что пятеро против одной — это победа; я же знала, что пятеро против меня — это верное поражение. Их самоуверенность росла с каждой минутой, надуваясь, словно пузырь, и в тот миг, когда они решат подойти вплотную, он неизбежно лопнет, обернувшись острой, пронзительной паникой. — Эй, красавица, — раздался сиплый голос, и я почувствовала, как круг смыкается вокруг меня. — Заблудилась, да? Какое удачное стечение обстоятельств. Я обернулась и убедилась, что не ошиблась: их действительно было пятеро. Взгляд скользнул по их грубым, перекошенным от алкоголя лицам, и в этих тупых ухмылках читалась самоуверенность скотов, не ведающих, что собственными ногами пришли на убой. В груди стремительно поднимался бескомпромиссный голод, настойчивый и острый. Улыбка сама собой расползлась по губам, и я заметила, как один из них, уловив её, невольно поёжился. Что ж… не моя вина, что вы охотились за добычей, но сами ей оказались. — И в самом деле, удачное, — я хмыкнула, приподняв уголок губ. Мои слова не подействовали, как предупреждение; напротив, их хохот усилился. — Дерзкая! — сказал широкоплечий, делая шаг ко мне. — Сейчас узнаешь, где твоё место, женщина! Я не дрогнула и не отступила ни на шаг: в одно мгновение оказалась вплотную к нему, и прежде чем в его взгляде успело родиться понимание, моя ладонь уже сомкнулась на его горле. Глаза выкатились из орбит, в них вспыхнул животный ужас; губы скривились в панической гримасе, а всё тело судорожно напряглось в тщетной попытке вырваться. Его дыхание сбилось в хрип, пальцы вцепились в мои руки, будто в последнюю соломинку, но я лишь усилила хватку. Под моими пальцами с сухим треском ломался позвоночник, и в тот же миг человек обмяк, повиснув тяжёлым, безвольным грузом, словно мешок с камнями. Я отшвырнула его к ногам остальных, и он рухнул, исторгнув последний, надтреснутый всхлип. — Один, — произнесла я, глядя прямо в глаза остальным. На мгновение они застыли: самодовольство спало, и в их глазах заблестел голый, животный страх. Но тот, что стоял вторым, рванулся на меня с ножом; рука его предательски дрожала от паники. Я перехватила запястье, развернула его руку так, что клинок вошёл в грудь под неудобным, почти абсурдным углом, а затем провернула оружие, пока он не захрипел и не издал мучительный стон, словно что-то в нём пыталось вырваться наружу. Он схватился за рану, кровь хлестнула мне по рукам, но я не ослабила хватки. Он упал на колени, корчась, и я, согнувшись над ним, чуть сильнее повернула нож, слушая, как под моим контролем его жизнь тихо угасает. — Два, — сказала я, вырывая окровавленный клинок и бросая его на землю. — Чёрт! — выкрикнул третий, и их паника вылилась хором, когда они бросились на меня все вместе. Я метнулась быстрее, чем их глаза успели уловить движение: моё тело превратилось в орудие смерти, а руки и ноги двигались в ритме безжалостного танца. Один из них успел вскрикнуть высоким, срывающимся звуком, прежде чем я рассекла его запястье, и собственная кисть шлёпнулась на мокрые камни мостовой. Он извивался в агонии, оглашая улицу истошными воплями, но я прошла мимо его криков, не задерживая на них внимания. — Три. Другому перерезала брюхо. Его ладони судорожно пытались закрыть рану, но кровь хлынула между пальцев, обжигая кожу, и он рухнул на колени, захлёбываясь. — Четыре. Оставался последний. Он бросил нож и кинулся прочь, но я настигла его мгновенно, схватив за волосы и держа лицом к холодной мостовой. Он застонал и попытался дернуться, но я сжала его голову так, что пальцы мои впились в череп, а глаза его широко раскрылись от ужаса. — Пожалуйста! — взмолился он, задыхаясь. — Не убивай! — Поздно, — шепнула я ему на ухо. Я ударила его головой о камни мостовой. Раз. Второй. Третий, четвёртый — каждый удар глухо отдавался в переулке, смешиваясь с его истерическим плачем, пока не осталась лишь бесформенная, кровавая масса. Его глаза были ещё открыты, но жизни в них уже не было. Тишина опустилась на Лондон, будто сама ночь замерла. Лишь стук дождя по мокрой мостовой и моё ровное дыхание нарушали её абсолютное спокойствие. Я выпрямилась, медленно провела ладонью по губам, смахивая остатки крови, и вытерла руки о плащ мёртвого. — Пять, — произнесла я, и в моём голосе не было эмоций. Я стояла среди тел, и внутри меня не бурлили ни ярость, ни триумф — ничего человеческого, к чему привыкли эти пьянчуги. Это не была месть или внезапная вспышка гнева; это было что-то холодное и бесстрастное, как сама смерть. Какое удачное стечение обстоятельств. Я как раз была голодна.

***

Я брела сквозь мёртвую тишину опустевших улиц, чувствуя приятную тяжесть в желудке. Кровь ещё не высохла на моих руках, смешок вырвался из груди, и смешался с неизбежным остатком адреналина. Я пришла к Джеймсу, как к единственному, с кем могла отдохнуть. Его силуэт стоял неподвижно у окна, скрывшись в полумраке, и всё же нетрудно было заметить, что лицо его обращалось к бездонной темноте лондонских улиц, а глаза совершенно ничего не выражали. Я пыталась заговорить, но он не слушал. Ни одно моё слово не прорывалось к нему. Всё, что я могла сделать, — это только приблизиться. Я шагнула к Джеймсу и обвила руками за плечи, вбирая в себя запах его тела, но почти сразу же уловила иной — он исходил от платка. В нём не было ничего изысканного: простой, плоский аромат дешёвого мыла. Платок был изрядно поношен, даже стар, потерял свежесть и белизну, и, по правде говоря, давно просился в мусор. Но сердце всё равно болезненно сжалось, я лишь улыбнулась сквозь лёгкое раздражение и привычно разыграла сцену: — Опять навестил очередную шалаву, да, Джеймс? — спросила я, голосом, в котором сквозила нотка упрёка. Он резко обернулся, глаза его сверкнули, и прежде чем я успела отшатнуться, его ладонь сжалась вокруг моего горла, моё дыхание почти перекрылось. — Осторожно, маленькая, — прорычал он. — Подбирай выражения. Я не испугалась. Ослабила его хватку. Подошла ещё ближе, заглянула ему в глаза и произнесла то, что давно держала при себе: — Я уже знаю о твоём новом увлечении, — Больная шизофреничка, запертая в психушке. Он моргнул, сжимая меня сильнее, и в его взгляде просочились смесь гнева, страха и бессилия. — Откуда… ты… — начал он, но я перебила: — Я люблю тебя, Джеймс. Поэтому хочу знать тебя полностью — каждый уголок твоей души, каждую уязвимость, каждое скрытое желание. Я не отступала, улыбка на губах сквозила издевкой: — Как я могла не заметить, любимый? — прошептала я, — Когда ты так близок и одновременно далёк от меня. Он резко отстранился на шаг, сжимая кулаки, и в его глазах вспыхнула смесь раздражения и разочарования. — Это не важно. Понимаешь, стервочка? — начал он медленно, будто подбирая каждое слово, — В конце концов... Эта вещица ничего не значит для меня. Я сделала шаг ближе, касаясь его плеча. — Ничего не значит? — повторила я, и в голосе прозвучала ледяная насмешка. — Джеймс, ты правда думаешь, что я поведусь на легенду о «случайном» проникновении к запертой в психушке умалишённой и на «милый презент» в качестве прощального подарка? Он выдохнул, сжимая зубы, и плечи его напряженно дернулись. — Ты всё усложняешь, маленькая стервочка. Я же сказал тебе: это не важно. Я не хотел, чтобы ты знала. — Ты хочешь, чтобы я поверила тебе? Что всё это — ерунда? Посмотри, во что ты превращаешься. Я не узнаю тебя. Он сделал паузу, затем с усилием оттолкнул меня в сторону. — Заткнись. Я же сказал тебе, что не хочу этого обсуждать! Это не то, о чём ты думаешь, и ты даже не представляешь, через что мне пришлось пройти! Его эмоции выдали уязвимость, и я поняла, что это взаправду не просто увлечение, не просто случайность. Он влюблён. И в этом вся правда, которую он так отчаянно пытался скрыть. — Ты боишься, любимый, что любовь сделает тебя уязвимым. Ты думаешь, что парой красивых оправданий можно меня обмануть, но я вижу правду: ты не хочешь признать, что твоё сердце больше не принадлежит тебе самому. Я знаю — ты не любишь меня… и, наверное, никогда не любил. Он сжал челюсти так, что скулы заострились, губы сжались в тонкую линию, а во взгляде мелькнула обнажённая растерянность. — Чёрт! — рявкнул он, уже срывающимся голосом. — Убирайся! — Я уйду, — ответила я спокойно. — Но тебе придётся выбрать: прятать это мерзкое, уже проросшее чувство и продолжать жить в притворстве, или признать правду и перестать обманывать… хотя бы самого себя. Не дожидаясь ответа, я развернулась и пошла прочь. Дождь стучал по мостовой, и в каждом его дробном звуке отражались мои мысли, моя обида, моё разочарование. Душу стянуло противным узлом, сжало до боли, и хотелось плакать, но слёзы упрямо не приходили — будто сама ночь выкрала их у меня, оставив сухую пустоту. Каждый шаг отдавался гулким эхом, и это опустошение внутри не залатала бы никакая жестокость, ни кровь, ни пиршества. Казалось, во мне просверлили дыру, вырвали самое живое, и на месте, где прежде жили доверие и надежда, теперь поселились только разочарование и горечь.

Брюссель, 1935

В зале музея царила тишина, нарушаемая лишь редкими шагами посетителей да приглушённым шорохом одежды. Огромные окна впускали холодный свет, который скользил по мраморным полам и задерживался на тяжёлых полотнах. Я остановилась перед картиной Питера Брейгеля Старшего «Падение Икара», и прежде всего моё внимание приковало небо — ясное, светлое, обманчиво спокойное. Лишь потом взгляд заприметил крошечные ноги Икара, едва различимые в морской глубине. Я знала, куда смотреть… уже знала. Деталь казалась почти неуловимой, но именно она меняла всё. Юноша, ещё барахтающийся в воде, выглядел случайным мазком, а над ним жизнь продолжалась, будто ничего и не произошло: пахарь гнал плуг по полю, пастух присматривал за овцами, корабль величественно разворачивал паруса навстречу горизонту. В этом заключался парадокс картины: трагедия отдельного человека ничтожна для целого мира. Его смерть растворялась в повседневности, и именно это делало её особенной. — Удивительно, не правда ли? — раздался за спиной мужской голос. Я обернулась слегка, уловив взгляд молодого человека в очках. В руках он держал книгу по искусству, и, судя по оживлённому выражению лица, он явно искал собеседника. — Картина называется «Падение Икара», а сам Икар почти теряется на полотне. Как будто Брейгель хотел сказать: его гибель — всего лишь мелочь в череде повседневности. Я медленно вернула взгляд к полотну и позволила себе ответить: — Именно так. В этом её подлинная сила. Брейгель показал, что трагедия — ничтожна. Люди умирают, рушатся судьбы, кто-то сгорает, подлетев слишком близко к солнцу… а мир идёт дальше, без остановки. И если кто-то и замечает чужой крах, то лишь краем глаза, мимоходом, как мы замечаем брошенный камень на дороге. Молодой человек кивнул, заинтересованно прищурившись. — Вы так говорите, будто знаете не понаслышке. Я позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку, и снова посмотрела на безмолвное море, в котором утонул дерзкий мальчик с крыльями из воска. — Эта картина близка моему сердцу, — призналась я. — Икар… он напоминает мне кое-кого. Слишком амбициозного, слишком безрассудного. Того, кто однажды решил бросить вызов целому миру. Я сделала паузу, пальцы легко скользнули по холодному дереву рамы, и память ожила во мне. — Когда-то, очень давно, я тоже потеряла свои крылья. С самого детства я научилась приспосабливаться, жить по чужой указке, а за малейшую провинность получала наказание. Но в один момент все изменилось. Казалось: вот оно. Я обрела свободу, силу, но не успела как следует насладиться своим могуществом, как всё ускользнуло из рук, я потеряла: друзей, семью, себя. Он замолчал, поражённый моей откровенностью, и смотрел то на картину, то на меня. — Но вы ведь не утонули, — произнёс он наконец. Я усмехнулась: — Возможно. Но иногда мне кажется, что утонуть было бы легче, чем продолжать жить с грузом своих восковых крыльев, которые никогда не поднимут меня к солнцу. Я ещё долго всматривалась в картину, позволяя себе погрузиться в нее, пока не почувствовала, что чужой взгляд по-прежнему скользит по моему лицу. Молодой человек не спешил уходить. Он явно был слишком заинтригован, чтобы оставить всё на полуслове. Я неспешно повернулась к нему, мои губы тронула игривая улыбка — та, которой я пользовалась, когда хотела запутать собеседника, заставить его думать, что он мне интересен. — Я так и не спросила, как вас зовут? Он замялся на секунду, будто сам не ожидал вопроса, а затем ответил: — Райли. Райли Бирс. Я приподняла бровь, не ожидая такого простого имени, а затем улыбнулась чуть шире. — Красивое имя, — сказала я. Он смутился, и в глазах его вспыхнул азарт, как у мальчишки, которому вдруг ответили взаимностью. Я же склонила голову набок и, будто небрежно, поправила прядь огненно рыжих волос, наблюдая, как он следит за каждым моим движением. — Пойдём? — предложила я, едва заметно кивая в сторону выхода. — Я бы не прочь продолжить разговор. Он поспешно согласился, и мы вместе направились к выходу из зала. Мраморный пол под нашими шагами отзывался гулким эхом, а позади оставалась картина — море, в котором Икар исчез без свидетелей. Я ощущала, как Райли старается держаться ближе, и не возражала против его компании. Вечерний Брюссель встречал нас светом витрин и влажным дыханием осеннего ветра. Райли говорил что-то — о картине, о том, как часто бывает здесь, о своей привязанности к старым мастерам; я слушала, кивая в нужных местах, но в действительности все мои мысли возвращались лишь к одному: к тому, кто впервые раскрыл для меня подлинный смысл этой маленькой трагедии.