Там, где больше не летают ласточки

Раньше я не ведала, откуда в человеке может прятаться столько боли. Мы приходим в этот мир — не в радости, а в муке, ведь само рождение уже есть самое первое страдание, которое наши матери принимают во имя жизни. И кажется: разве может быть нечто сокровеннее дыхания, трепета сердца, тепла на ладонях? Пока мы живы — всё ещё возможно, всё ещё имеет смысл. Но годы стирают наивную веру. С каждой потерей, с каждым прощанием становится понятнее: где жизнь — там смерть, где свет — там тень, где любовь — там и страдание. И, быть может, именно в этом скрыт великий обман и великая истина — что всё прекрасное неизбежно требует жертвы. Говорят, есть древняя легенда — о птице, что поёт лишь однажды в жизни, но её песнь прекраснее всех звуков на земле. Однажды она покидает своё гнездо и летит, ведомая невидимым зовом, пока не находит куст терновника. Среди его колючих ветвей она запевает — и, пронзённая самым острым шипом, возносится своей песней над болью и страданием. Пока жизнь покидает её, мир замирает в безмолвии: ни соловей, ни жаворонок не способны сравниться с этим последним реквиемом. Такова её судьба — умереть, даруя совершенство, и обрести вечность в одном-единственном мгновении красоты. Ибо все лучшее покупается лишь ценою великого страдания… По крайней мере, так говорит легенда. Всё это представлялось мне пугающей и тревожной загадкой без ответа. Я не понимала, откуда во мне рождается это ощущение раздвоенности. Но со временем я начала осознавать, что в тех ощущениях проявлялись первые намёки на внутреннее устройство моей психики. Это состояние называют раздвоением личности или диссоциативным расстройством идентичности. Его сущность в том, что одна душа словно раскалывается на две половины, каждая из которых верит в своё право на существование. Иногда одна из них выходит на свет, берёт управление над телом и мыслями, тогда как другая уходит в тень, наблюдая, будто из-за стекла. А потом всё меняется местами — и остаются лишь обрывки воспоминаний, лёгкое чувство потери времени… как после долгого беспробудного сна. Конечно, в те годы было невозможным и даже невообразимым сделать тщательную диагностику. Со временем, я конечно же узнала, почему так происходит. Корни данного явления зачастую уходят в детство. Когда ребёнок сталкивается с насилием или сильным психологическим давлением, его психика настойчиво ищет способ сохранить себя и справиться с переживаемой болью. Иногда она находит такой способ — психика разделяется, формируя отдельные идентичности, чтобы часть переживаний могла «отключиться», а другая часть продолжала жить и адаптироваться. Этот парадоксальный, защитный механизм позволяет ребёнку сохранить внутренний мир, пусть и ценой определённого внутреннего разделения. Мне также объяснили, что в клинической практике встречаются случаи, когда у одного человека выявляют от двух до десятков различных личностей. Каждая из них обладает собственными воспоминаниями, привычками и даже уникальным почерком. Позже я узнала несколько примеров, которые сначала казались почти невероятными. Один из самых известных случаев связан с американкой Ширли Мейсон, ставшей прототипом для книги и фильма «Сибил». У неё было диагностировано 16 различных идентичностей, каждая из которых обладала собственным возрастом, привычками и воспоминаниями. Этот случай привлёк широкое внимание общественности и стал предметом активных обсуждений в медицинских кругах. Ещё более резонансным стал случай Билли Миллигана. В конце 1970-х он оказался в центре громкого судебного процесса в США: его обвиняли в ограблениях и изнасилованиях. Эксперты зафиксировали у него наличие 24 различных личностей. Среди них был, например, Артур Смит — образованный англичанин с познаниями в медицине, а также Рейджен Вадасковинич — югослав, обладавший физической силой и жесткостью. Была и маленькая девочка Кристин, не достигшая даже пяти лет. Самое поразительное заключалось в том, что некоторые из этих личностей совершали преступления, в то время как основная личность Миллигана не имела о них никакого представления. Судебная экспертиза признала Билли Миллигана невиновным по причине психического расстройства, и он был направлен не в тюрьму, а в психиатрическую клинику. Этот процесс стал прецедентом: впервые в истории США человек был оправдан именно из-за множественной личности. Дело Миллигана вызвало не только юридический, но и научный резонанс: одни специалисты видели в нём наглядное доказательство существования диссоциативного расщепления, другие обвиняли систему в оправдании преступника с помощью спорного диагноза. Как легко людям растеряться и не узнать того, кто находится перед ними на самом деле. Как трудно бывает понять, а порой и принять то, что кажется странным и неестественным. Я постепенно осознавала, что чем раньше начинаешь воспринимать другую часть себя не как врага, а как часть единого целого, тем больше появляется шансов обрести внутреннюю опору и научиться жить в гармонии с самой собой, пускай и не полностью. Принятие не значит слияния или стирания различий — это скорее понимание, что моя раздробленная психика, ее проявление — это я сама, и что та, другая, тоже занимает свое место внутри. Но тогда я ещё не знала этого, и всё казалось пугающим, запутанным и непостижимым…

Повествование от лица Элис

Откуда во мне эта боль и почему она не уходит? Я снова и снова пытаюсь вытолкнуть её из себя, и всё равно она возвращается. Внутренний крик, такой болезненный и беспощадный, не смолкает ни на секунду, заставляя меня метаться между отчаянием и самоуничижением. Слова, слова, слова. Они как ножи, я глотаю их и чувствую вкус горечи во рту. Я не знаю, где заканчивается моя ненависть и начинается моя любовь, потому что всё перемешалось, переплелось, стало единым, как запутавшийся клубок, который невозможно развязать. Я ненавижу себя за это, ненавижу за то, что любовь во мне не умерла вместе с этой болью. Кровь, кровь, кровь. Она была повсюду. Каждое моё движение сопровождалось хлюпаньем, будто земля утонула в крови. Мертвые тела лежали, орошенные кровью, как утренней росой, разбросанные хаотично, и в их неподвижности было что-то чудовищно-насмешливое. Среди этой жуткой картины стоял Джаспер, с которого и началось мое недавнее пробуждение в этом хаотичном мире, сейчас его глаза были затуманены голодом. Мир закружился, и я ощутила, как стены давят на меня, как потолок становится ниже. Я не могла закрыть глаза или отвести взгляда, если бы отвернулась, то картинка продолжала бы меня преследовать. «Не бойся, милая, я рядом, всегда рядом». «Ты тоже это видишь? Ты видишь, что он сделал? Кровь... Кровь повсюду». «Нет, я вижу только тебя. Но я здесь, чтобы успокоить тебя. Продолжай дышать». Его глаза встретились с моими. Он не слышал этот голос. Он будто заперт внутри меня, и раздавался как под ледяной коркой, охватившей кромку воды. «Ты не виновата в его жажде. Не теряй голову и не превращайся в часть этого безумия». Я не двигаюсь. Стою, словно вросла в землю, и мои широко распахнутые глаза смотрят прямо на него. — Д… Джаспер… Это… это ты сделал? — мой голос звучит предельно осторожно. «Ты уже знаешь ответ,» — слышится внутри меня. «Не мучай себя вопросами. Просто смотри правде в глаза». — Ты пил их кровь… Боже… я же, как дура, доверилась тебе… Я не должна была это видеть… «Не обвиняй его, милая,» — ласково шепчет голос. «Он такой, какой есть. Не лучше, и не хуже». — Тебя и правда не должно было быть здесь, — голос Джаспера звучал безжизненно. — Но раз ты всё видела… я не стану врать. «Ты боишься? Конечно, боишься. Но не дрожи. Я твоя защита. Если станет слишком тяжело — я займу твоё место, и ты ничего не почувствуешь». — Ты говоришь об этом… так спокойно... Что теперь будет со мной?.. С нами?.. «С нами?..» — повторяет внутренний голос, и в нём звучит горечь. «Детка, я верю, что ты это знаешь, ведь окончательный выбор всегда за тобой». — С тобой будет только то, что ты сама выберешь. Я не удерживаю. Хочешь — уходи и забудь. Хочешь — оставайся. Я задыхаюсь, и пальцы сами вжимаются в ладони так сильно, что ногти царапают кожу. — А если я уйду… — слова спотыкаются, я едва их выталкиваю на свет, — ты дашь мне уйти… живой?.. «Моя бедная девочка. Сколько страданий тебе пришлось пережить». — При всём желании… я не смог бы тронуть тебя и мизинцем, — он издает хрипло, устало, но без фальши. — Тем более, если забыла, ты тоже не человек. Я поражаюсь твоему самоконтролю, даже сейчас… «Мне безусловно жаль его… и жаль тебя, Элис. Потому что твоя любовь — чистая, юная и такая невинная. Я не хочу, чтобы ты запачкалась, познала бы ужасы этого мира. Я не хочу этого для тебя. Но мне больно... так больно, когда он утопает в крови. Выбор за тобой: сможешь ли ты его таким принять?» Я чувствую, как сердце, если оно у меня ещё есть, ударяется о рёбра, как в висках разрастается шум. — Д-Джаспер... После того, что ты сделал… Я не хочу, нет, — не могу оставаться рядом с тобой, — слова сами вырываются из меня. Ложь, ложь, ложь. «Мой милый... Джаспер. Знаю, что не должна тебя оставлять. Знаю... Но не могу всё же остаться. Тело не подвластно мне. Прости меня, моя любовь... Ты стал для меня всем, любимый соучастник. Словно сбывшаяся мечта, в которой я нашла приют для своего израненного сердца». Моя привязанность, эта безусловная, всепоглощающая привязанность, пугает меня. Я сама не чувствую к нему такого ослепляющего, яростного порыва, о котором сама себе твержу. Во мне живёт нечто, что сильнее моего разума, и оно влечёт меня к нему, хотя я знаю, что не должна, и всё же — я снова думаю о нём. Мне страшно, страшно от того, что во мне живёт это чувство. мне страшно, потому что я чувствую, что сердце моё, вопреки разуму, тянется к нему, к тому, кто разрушает и убивает, и это притяжение настолько сильное, что я не могу ни сопротивляться, ни убежать. «Пожалуйста, милая, не кори себя». Мне страшно, потому что я вижу его в своих воспоминаниях. Даже когда я вспоминаю его руки, эти руки, что проливали чужую кровь, я всё равно помню, как эти же руки касались моих волос. И я помню его губы, те самые губы, которые шептали мне тихие слова, которые казались ласковыми. Я помню его внимательные глаза, в которых не должно было быть ничего, кроме холода, пустоты, жестокости, но которые смотрели на меня так тепло, будто безоговорочно принимали. И я помню его волнующий поцелуй, который теперь невозможно стереть из памяти. Сердце моё, не спрашивая меня и не слушая мой разум, всё равно тянется к нему, несмотря на всё, что я знаю о нём, несмотря на все запреты, которые я сама себе устанавливаю, и это делает меня слабой, жалкой, бессильной. И я говорю себе: Хватит, хватит, хватит. Но не могу остановиться, потому что всё во мне рвётся, всё во мне кричит. И всё же, когда я закрываю глаза, меня накрывает страх. Страх, что это чувство, которое кажется таким всепоглощающим, когда‑нибудь полностью уничтожит меня, растворит до последней капли. Страх, что внутри меня уже не осталось ничего — только его следы, его запах, его голос. Я правда не понимаю, откуда во мне эта боль и почему она не уходит, как бы я ни старалась избавиться от нее. И я бегу. Бегу без направления, бегу от себя, и холод постепенно просачивается в мое сердце. Оно не бьётся, а ноет, как давняя, бескровная рана, от которой не умереть, но и жить не выходит по-настоящему. Сначала стужа лишь касается поверхности, но с каждым мгновением проникает глубже, забираясь в жилы, охватывая каждую клеточку. Она спускается в самую сердцевину души, вытесняя тепло, превращая чувства в ледяные осколки. В груди больше нет живого сердца — лишь кристалл льда, молчаливый и бесчувственный, который хранит лишь боль воспоминаний.

***

— Ты выглядишь весьма задумчиво, — осторожно сказал Джаспер, наклоняясь чуть ближе, будто надеясь уловить малейший сигнал её настроения. — Что-то случилось? — Нет, ничего особенного… просто нерадужные мысли, — ответила она в своей манере, но в её голосе мелькнуло заметное колебание, которое Джаспер сразу же уловил. — Иногда они ко мне приходят, и не всегда хочется с ними бороться. Он кивнул, не пытаясь давить, но в его глазах проскользнула тревога. — Ты знаешь, что можешь поделиться со мной… если, конечно, захочешь. Я не буду настаивать. Элис улыбнулась, но улыбка вышла чуть натянутой, почти как маска: — Спасибо, Джаспер… но это мои мысли. Они странные, иногда непослушные, и лучше, если я сама с ними разберусь. — Я думаю, — тихо произнёс он, — что у всех нас есть… стороны, которые мы не хотим никому показывать. Я хотел бы знать, что тебя беспокоит… И хочу, чтобы ты знала: я приму тебя любую. Какой бы ты ни была.

1950

Повествование от лица Джеймса

Техас, военная база

Настоящее время

Уже несколько недель я шёл по следу, и дорога казалась бесконечной: я менял направления, сбивался, снова находил ориентиры, и каждый раз, когда силы подводили, во мне загоралась новая решимость идти дальше, потому что остановиться означало признать собственное бессилие. Нельзя вечно бежать от страха, именно потому в этот раз я решил посмотреть ему прямо в лицо. Я не знал, как действовать. Не знал, что сказать, если слова вообще уместны, и не понимал, с какой стороны подступиться. Но одно было абсолютно ясно — нужно действовать. Нужно было прояснить для себя одну-единственную вещь: способен ли я любить, и если способен — осталась ли во мне хоть капля человечности, или же всё, что было во мне человеческого, давно растаяло в хищном холоде бессмертия. Луна пробивалась сквозь разорванные облака, и её холодный свет ложился на суровые очертания бетонных стен и ржавых сетчатых ограждений. Я подступал ближе к военной базе, и чем дольше всматривался, тем лучше понимал, что здесь происходит что-то неладное: никто не патрулировал периметр, не было слышно обычного гула техники, да и вся обстановка казалась весьма необычной. Меня упорно никто не замечал, и это было как минимум странно, потому что подобные места обычно хорошо охраняются. Создавалось впечатление, что внутри случилось чрезвычайное происшествие, и теперь внимание охраны сместилось куда-то ещё, оставив меня наедине с тишиной, которую трудно было назвать естественной. Я уже собирался двигаться дальше, как вдруг случай вмешался в мои планы. Из темноты, вырвавшись из самого сгустка тьмы, выскочила Элис. Я успел различить лишь смазанное очертание хрупкой фигуры, которая бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь, цепляясь за препятствия, будто от чего-то спасалась или, напротив, искала выхода. Её движения были резкими, дезориентированными, и в них угадывалось отчаяние, которое мне слишком хорошо знакомо. Ещё мгновение — и она врезалась бы прямо в меня, и только привычная реакция позволила мне отпрянуть в сторону. Мир застыл, и время будто потеряло ход. Я смотрел на неё, а она — на меня, и в этом коротком взгляде было больше, чем я готов был выдержать. Во мне ожили два голоса: один, сильный, хищный и властный, требовал взять её здесь и сейчас, подчинить, не раздумывая и не колеблясь. Другой же, слабый, и неуверенный, говорил о том, что это может быть шансом — попробовать понять, испытать нечто иное, кроме жажды и привычного азарта охоты. Она тяжело дышала, её грудь вздымалась от усталости и страха, глаза метались, будто искали выход, и в то же время они цеплялись за мой взгляд. Мне самому невыносимо трудно сдерживать собственный страх, потому что, возможно, именно сейчас решалась моя судьба: останусь ли я вечным зверем или осмелюсь попытаться стать кем-то большим. Она замерла на несколько шагов от меня, прижимая руки к груди: — Вы… вы военный? Пожалуйста… скажите, что вы отсюда. — Можно и так сказать, — ответил я уклончиво, и сам удивился. — Здесь кое-что произошло… И мне нужно срочно покинуть это место… Я наблюдал за ней, и во мне вспыхнуло странное чувство: мне нравилось, что она говорит со мной, что обращается именно ко мне, пусть даже из страха и безысходности. — Ты потерялась? Она кивнула, слишком быстро, слишком нервно. — Да. Я не понимаю, что здесь происходит, и… я не знаю, кому верить. — Верить стоит мне, — произнёс я, убеждая её, хотя не мог до конца объяснить самому себе, зачем это говорю. — Я помогу тебе. Её глаза расширились, и впервые в них мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Правда?.. Вы можете вывести меня отсюда? Я задержал взгляд на её лице, на беспорядочных движениях рук, которые выдавали её смятение. Мне было трудно отвести глаза, и, возможно, именно поэтому я ответил слишком быстро: — Да. Я могу. — Тогда… пожалуйста. Я рассчитываю на вас.