Там, где больше не летают ласточки

      Смерть… она приходит внезапно. Тогда, когда её совсем не ждёшь. Иногда кажется, что жизнь готовит нас к этому, учит прощаться, отпускать, ценить каждое мгновение, но на самом деле её внезапность всегда поражает. И всё же… ценность жизни проявляется только тогда, когда понимаешь, что ты по-настоящему умираешь.

«Умереть... Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ. Какие сны в том смертном сне приснятся, Когда покров земного чувства снят?»

Меня зовут Дэйси Сноу и в день, когда я умерла, шёл снег. Хотя для нашего края это было редкостью для осенней поры, морозный ноябрьский вечер запомнился мне очень красивым: белые хлопья плавно опускались на плечи прохожих, на крыши домов, на ветви голых деревьев, окрашивая всё вокруг в ровный белый цвет, а свет фонарей рассеивался в этих искрящихся вихрях, наполняя воздух холодным мерцающим сиянием, которое никак не согревало тех, кто спешил домой, торопясь в тепло. Вдруг раздался визг тормозов, глухой удар, треск стекла и скрежет шин, и люди начали кричать, отскакивать в сторону, а снег, как будто ничего особенного не происходило, продолжал мягко ложиться на чёрный, мокрый асфальт. Я каждый раз убеждала себя, что не чувствую боли, но болезненное ощущение стремительно просочилось в мое тело. Всё произошло слишком быстро и внезапно, и сначала мне даже показалось, что это ошибка, недоразумение, что я вот-вот вдохну, встряхну головой и снова окажусь среди обычной жизни, среди запахов мокрого асфальта, дыма из труб и гудящими вдалеке звуками машин, но вдоха не последовало, и вместо него оставался лишь снег, медленно кружившийся над моей головой, оседавший на волосах и ресницах, покрывая всё вокруг белым-белым покрывалом. Кто-то кричал, и сквозь гул в ушах я различила мужской голос, потом ещё один — взволнованный, сбивчивый, полный паники, свет фар резал мои глаза, ослепляя. Мне казалось, что мир вдруг остановился, оставив после себя только падающие снежные хлопья и тревожные голоса позади, которые, впрочем, уже не достигали моего сознания, но не оставляли меня в одиночестве, что было, несомненно, приятно. — Ты что, слепой?! — кричал один из прохожих, указывая на водителя, который с дрожью держался за руль и не мог оторвать взгляд от разбитого стекла, — Хоть видел, что наделал?! — Я… мне очень жаль, я тормозил… честно, — отвечал сбивчиво водитель, у которого, казалось, слова застряли в горле, а руки сжимали руль так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Сбил человека! — кричала женщина, а кто-то из толпы уже звонил в скорую помощь, передавая адрес, объясняя, что нужна неотложная помощь, хотя для меня уже ничего не имело значения. Скорая подъехала быстро, мигалки разрезали темноту, а снег продолжал падать и опускаться на лица любопытных прохожих, но теперь он еще оседал на капотах машин, и на спешащих врачах. Меня осторожно подняли на носилки, и я чувствовала себя странно отстранённой, словно наблюдала за всем со стороны: визг шин, крики прохожих, испуганный голос водителя, а теперь — быстрые шаги медиков и громкая команда: — Пульс! — крикнула одна из врачей, проверяя сонную артерию на шее. — Нет пульса, нет дыхания! — Дефибриллятор! — прозвучала команда, и один из врачей быстро подготовил электроды, прикрепил их к грудной клетке, проверяя контакт и заряд батареи. — Контроль дыхательных путей! ИВЛ включен, дыхание через трубку! — руки медиков двигались быстро и точно, трубка интубационной системы вошла в трахею. — Дефибриллятор, заряд 200! — раздался новый крик, электрический разряд пронёсся сквозь тело, сердце дрогнуло, пространство мигом наполнилась острым, едва сдерживаемым напряжением. — Пульс?! — крикнула снова врач, проверяя артерию. — Нет! Снова нет! — Адреналин! Быстро! Всё происходило стремительно: разряды дефибриллятора, шипение ИВЛ, звуки мониторов, команды, застывшие капли снега на стекле, отражающие свет ламп — а я по-прежнему оставалась неподвижной, ощущая, как жизнь выскальзывает из меня. Врачи продолжали реанимацию, но мое сердце уже не отвечало на попытки дефибрилляции, давление оставалось критически низким, а сатурация не поднималась. Компрессии грудной клетки и искусственное дыхание через ИВЛ шли уже почти пять минут, но никаких признаков возвращения к жизни не было. — Пульс?! — Нет, — с тяжестью в голосе ответил врач. Ассистентка записала точное время смерти в протокол — 19:57. На мониторе пиликание сигнала уже не было, цифры давления и сатурации застыли. — Всё, — сказала врач, слегка отстраняясь от аппаратов, — мы её потеряли. Карета скорой помощи наполнилась тягостным молчанием, в котором слышались только неспешные шаги и прерывистое дыхание врачей, которые сделали всё возможное. И вдруг… через каких-то пять минут, случилось невозможное. На мониторе появился слабый, еле заметный ритм сердца. — Что это? — удивлённо сказал один из врачей, схватившись за прибор. — Пульс… пульс! — крикнула ассистентка. — Снова подключаем ИВЛ! — быстро скомандовала врач, — дыхание через трубку!       Холод. Он пробирал до самого сердца. Я не чувствовала тела, только этот пронизывающий замогильный холод, который струился по моим венам заместо крови, и странное осознание, что время утекает сквозь пальцы. Потеря. Чувство того, что что-то важное ушло, было невыносимым. Я не могла вспомнить, что именно, но пустота внутри была ощутима физически, как лёд, растекающийся по всем моим клеткам. Мне что-то снилось… но я не могла вспомнить, что именно. Иногда мне кажется, что воспоминания — как стая ласточек. Они живут только в мгновении: один взмах крыла — и вот уже исчезают за горизонтом. Их невозможно удержать дольше, чем они сами того пожелают. Стоит лишь потянуться к ним — и они рассыпаются, как пепел, уносимый ветром. Попробуешь удержать — лишь повредишь их хрупкие крылья, разрушишь структуру, из которой они сотканы. Но и отпускать страшно: ведь, улетев, они могут не вернуться, раствориться в небе, оставив после себя лишь щемящую пустоту. В этом есть горькая правда: воспоминания никогда не принадлежат нам полностью. Будто у них есть собственная воля — они приходят, когда им угодно, и исчезают в тот миг, когда мы пытаемся удержать их слишком крепко. Человек, потерявший их становится пустым сосудом, в котором нет ни света, ни тьмы, ни надежды, ни отчаяния — лишь молчание, похожее на бездонную ночь. Ласточки не знают ни сожалений, ни печали. Их безмятежность кажется жестокой, потому что ты остаёшься один — с руками и ногами, но с сердцем без крыльев и душой без трепета. И тогда остаётся только смотреть, как они отдаляются в небе, когда уже нечему радоваться и нечему горевать.

***

      После клинической смерти жизнь словно вернулась в привычное русло — знакомые маршруты, лица, ритуалы, всё казалось прежним. И всё же что-то изменилось. Я снова занималась фрилансом, отвечала на звонки беспокоящихся родственников, навещала подруг — и всё это шло своим чередом, словно ни одно событие не сумело потревожить привычный ритм жизни. Разве что одно новшество незаметно вошло в мою жизнь и стало её неизменной частью — регулярные встречи с психотерапевтом. Иногда мне снился сон. Я не помнила, что именно происходило в нём, — оставалось лишь странное ощущение, будто я потеряла что-то важное, без чего жизнь казалась неполной. По утрам я пыталась ухватить хотя бы обрывок сна, но он рассыпался вместе с первыми лучами солнца. С каждым днём смутное чувство утраты становилось всё заметнее, будто кто-то дорогой исчез из моей памяти. Но я старалась не зацикливаться, следуя совету психотерапевта: спокойно принимать свои чувства и позволять им идти своим чередом. На одном из сеансов он предложил мне присоединиться к группе социальной адаптации — «чтобы снова почувствовать связь с окружающим миром». Я согласилась, хотя до конца не понимала, зачем это нужно. После занятия, где незнакомые люди делились своими историями, мне неожиданно захотелось тишины и покоя. И я решила немного порадовать себя за проделанное усилие — отправиться в любимый кинотеатр. Я действительно любила старый кинотеатр на углу Пятой улицы — тот, где краска облупилась с фасада, а буквы в вывеске «Иллюзион» давно потеряли половину лампочек. Не помню, как впервые туда попала — кажется, в один из тех вечеров, когда некуда было идти и не хотелось возвращаться домой. Но с тех пор он стал для меня чем-то большим, чем просто зал с потёртыми скрипучими креслами. Я всегда садилась в третьем ряду, укутываясь в шарф, будто прячась не только от других зрителей, но и от самой себя. В эти моменты наступало спокойствие — экран словно не просто показывал истории, а делился отрывками чужих воспоминаний, которые почему-то отзывались во мне. Тем вечером шёл «Дилижанс». Я заняла привычное место, и как только погас свет, всё остальное растворилось: зал, шум, люди — остались только тени на экране и странное чувство, будто я возвращаюсь в знакомое место, где уже когда-то была. — Простите, мэм… здесь свободно? — услышала я, почувствовав лёгкое прикосновение к рукаву. Я резко обернулась, готовая вспыхнуть — кто смеет отвлекать в самый разгар фильма? Но немое возмущение застыло на губах: рядом стоял молодой человек в тёмном пальто, в глазах которого мягко отражался свет проектора. — Да! Садитесь, пожалуйста, — машинально ответила я, стараясь не показывать, как моё сердце застучало быстрее. Он благодарно улыбнулся. Волосы, цвета спелой пшеницы, спадали ему на плечи, а глаза сияли, как два неограненных топаза, и я вдруг поймала себя на том, что не могу отвести от него взгляд. Всё в нём казалось каким-то смутно знакомым — взгляд, движения, мимика. Будто я уже видела его прежде… быть может, в другой жизни. До конца фильма я почти не замечала происходящее на экране — только ощущала его мерное дыхание рядом. Когда зал наполнился светом, он поднялся, собираясь уйти. И в тот момент, не успев подумать, окликнула: — Подождите… Он обернулся, чуть удивлённо приподняв бровь. — Да? Я почувствовала, как слова застревают где-то в горле. Но всё же произнесла: — Мне кажется… мы знакомы. Он на мгновение задумался, потом усмехнулся, искра озорства промелькнула в его глазах. — Правда? И где же мы встречались? — Может быть… во сне. Парень только улыбнулся чуть шире. — Тогда у тебя, признаться, очень яркие сны, — сказал он в шутку, протягивая руку для пожатия. — Джексон. Просто Джексон. Я нерешительно коснулась его ладони, почувствовав исходящее тепло. — Дэйси, — представилась я. — Просто Дэйси. — Знаешь, есть в тебе нечто особенное… Дэйси. Скажи, тебе нравятся больше рассветы или закаты? Я не сразу поняла, к чему этот вопрос, но в его голосе прозвучало что-то настолько искреннее, что хотелось ответить правильно — так, как будто от этого зависело что-то важное. — Думаю… закаты. В них есть что-то… умиротворяющее. Джексон улыбнулся краешком губ, чуть заметно, словно подтверждая свою догадку. — Мне тоже. Они напоминают о том, что даже самый долгий день должен завершиться. Я нахмурились. — Это был хитрый вопрос? Он только усмехнулся. — Совсем нет... Приятно посмотреть на красивую девушку, когда она говорит о том, что ей действительно нравится. В зале уже гас свет, кто-то проходил мимо, шаркая по ковру, а Джексон всё ещё держал мою руку, будто и в самом деле боялся, что стоит отпустить — и я исчезну, растворюсь, будто бы меня никогда и не было.

«Я буду ждать столько, сколько потребуется. Потому что любить — значит принимать тебя полностью.»

— Ты мне сразу приглянулась, — произнёс он, — знаешь, у меня возникло странное ощущение… Будто… будто я забыл кого-то важного. Не знаю, как это объяснить… Наверное, просто не могу отвести с тебя глаз. Вот и несу всякую чушь. Я почувствовала, как внутри всё перевернулось, ведь тоже чувствовала нечто подобное. — Может, это судьба? — спросила я, стараясь не выдавать волнения. — Может быть, — ответил он, заглядывая прямо мне в глаза. — А может, провидение наконец смилостивилось и подарило мне кусочек личного счастья.

«Даже если всё вокруг разрушится и выстроится вновь — я всё равно снова найду тебя. Снова узнаю. И снова влюблюсь.»

В дальнем углу уборщица неторопливо собирала инвентарь, гремя ведром и тяжело переставляя ноги. Пару раз она бросала на нас недобрые взгляды, в которых читалось нетерпение: ей хотелось побыстрее закончить смену, а мы, казалось, застопорили её работу, задержавшись в собственном мире. Но Джексон, казалось, не замечал ни её раздражённого присутствия, ни шороха метлы, ни приглушённых звуков снаружи. Всё вокруг будто исчезло, растворилось в полумраке, оставив только нас двоих, и его глаза… они были как золото на дне озера в час заката: глубокие, полные тепла и чего-то невыразимого. Он смотрел на меня, и я не могла отвести взгляда.

«Я люблю тебя больше жизни.»

— Не против прогуляться, выпить кофе? — предложил он, не желая расставаться. — Слышал, в соседнем квартале открылась новая кофейня. Там ещё, кажется, продают симпатичные пирожные. Я облегченно выдохнула. — Пирожные… я люблю, и кофе — звучит заманчиво! Мы вышли из кинотеатра. Ночь встретила нас дыханием зимы. Над городом кружилась метель: маленькие снежинки плавно опускались с неба, застилая всё вокруг. Они цеплялись за волосы, за ресницы, растворялись на губах ледяным поцелуем. Фонари утопали в снежном мареве, и их свет ярко расплывался золотыми лучами. Ветер играючи срывал снежинки с ветвей и подбрасывал в воздух, создавая снежные вихри, которые смешивал с пожухлыми желтыми листьями. — И что же дальше? — наконец выдохнул Джексон, кутаясь в пальто. Я протянула ладонь навстречу. — Дальше только вечность. Я заметила, как в его взгляде мелькнуло что-то нежное, заботливое, сокровенное. Медленно, как подобает настоящему джентльмену, он снял с себя перчатки и аккуратно вложил их в мои замёрзшие ладони. — Пусть вечность начинается с тепла. Снежинки падали на мои волосы и ресницы, таяли, оставляя на коже ледяную прохладу. Мир на мгновение замедлился, оставляя нас наедине. Затем Джексон наклонился чуть ниже, бережно удерживая мою ладонь, и коснулся её губами в лёгком, почтительном поцелуе — полный галантности и внимания, в знак того, что я в полной безопасности в его крепких руках.

«Я обречён на веки вечные без оглядки, без памяти, любить тебя.»

Когда-то, много зим назад — снег шёл точно так же. Тогда был декабрь. Мама была жива, и всё казалось таким обыденным, предсказуемым. Её звали Грейс — Грейс Элеанор Сноу, и она любила мятный чай, виниловые пластинки Фрэнка Синатры и вязать бесконечные шарфы, которые, как бы это ни было трогательно, так и не презентовала никому. Дом тогда был полон звуков — негромкое потрескивание радиоприёмника, скрип половиц, шёпот ветра за окном. А ещё — запахов. Запахи сами по себе имеют огромное значение. Тогда пахло булочками с ванильным кремом, тёплым молоком и практически всегда — мятой. Я часто просыпалась среди ночи от звона чайной ложки о фарфор и видела её силуэт. Она стояла, задумчиво глядя на снег, будто старалась запечатлеть его в памяти. Хлопья, сплетаясь в воздухе, ложились на подоконник, на стекло, таяли и вновь появлялись. Где начало и конец? Никто не знает. В ту зиму я впервые подумала, что, быть может, время не идёт, а превращается в огромную змею, которая кусает себя за хвост. Мне почудилось, что мир свернулся в кольцо, и я, вместе с ним, снова стою у окна — девчонка, которой мама говорит: «Всё в порядке. Просто будь собой»

Характеристика стабильных личностей Дэйси Сноу

1. Элис — личность, созданная из боли, олицетворяющая одиночество. Она родилась из-за сильного эмоционального потрясения, как щит и способ Дэйси справляться с внешними и внутренними трудностями. Отец Дэйси сильно пил, и однажды вернувшись в семью, избил мать до полусмерти. Так появилась Элис. В отличие от других личностей, Элис обладает полной биографией, что делает её более «полноценной» в психике Дэйси. Элис носит очень нежный и заботливый характер, проявляя тепло и поддержку. Она — способ проживать одиночество и страхи в мире Дэйси. Через Элис Дэйси учится управлять своими эмоциями и выживать в мире, который давит на неё. 2. Джаспер — личность, олицетворяющая вину. Джаспер появился не случайно. Он стал живым олицетворением вины — тем, что Дэйси не могла простить в себе самой. После смерти матери, она нуждалась в поддержке, потому создала его, как «защитника». Он был одновременно наказанием и испытанием: через него Дэйси сталкивалась с тем, что долго прятала внутри. Джаспер существовал, чтобы она видела свои слабости, училась принимать их и постепенно превращала тяжесть вины в урок, а не в постоянное бремя. Взаимодействие с ним стало важным эмоциональным якорем: он стал другом, поддержкой и символом первой любви. И, кажется, его образ был позаимствован с кого-то реального. 3. Джеймс — личность, олицетворяющая одержимость. Он выражает неукротимую потребность Дэйси в любви и признании. В её воображении он был благородным аристократом, идеалом романтического партнёра, но на деле оказался прожжённым жизнью авантюристом — непредсказуемым, страстным, упрямым. Джеймс живёт идеей любви, жаждет её, но не ради самого чувства, а ради подтверждения собственной значимости. 4. Виктория — личность, олицетворяющая несправедливость. Она родилась из ран, которые оставили предательства и обиды, особенно со стороны мужчин. Никто не знает, когда она точно появилась. Через Викторию Дэйси учится сопротивляться миру, который причинял ей боль, и доказывать себе собственную ценность. Виктория обнажает правду, срывает «мишуру». Она готова пожертвовать всем ради победы и справедливости. В ней Дэйси находит силу, решимость и жестокость, которые иначе трудно выразить. Виктория — орудие внутренней борьбы, проявление ярости и стремления к самоуважению, защищающее Дэйси от повторного унижения. У Виктории с Джеймсом непростые отношения.

Эпилог

С чего бы начать? Когда настало время выбирать имя для меня, мама долго колебалась. И тогда она вспомнила Дейзи Бьюкенен — ту самую Дейзи из «Великого Гэтсби», женщину, которую Фицджеральд одарил сиянием и обаянием одновременно. Мама говорила, что в этом имени есть лёгкость и сила, мечты и уязвимость. Так появилась я — Дэйси Сноу. Я родилась в Канзасе — там, где бескрайние поля кукурузы тянутся к небу, а ветер приносит издалека обрывки забытых историй. Всё, что я знала о мире, казалось простым и надёжным, пока однажды я не оказалась на пороге между жизнью и смертью. С тех пор я просто иду вперёд — шаг за шагом, собирая воедино осколки своей разрозненной памяти. Каждый день я спрашиваю себя: смогу ли я когда-нибудь снова стать цельной? Но моя жизнь — не кино. И всё же в ней есть музыка, и книги, и осенние улицы, по которым ходят люди, которых я когда-то любила. А если кому-то покажется, что в ней не хватает смысла — пусть просто вспомнит, как мама однажды сказала мне: «Пусть у тебя будет в сердце немного света — даже если его видно не всем». — Тебе не кажется, что получилось как-то грустно? — спросил мужчина, задумчиво глядя в темную глубину кружки, где остывал черный, горьковатый кофе. — Совсем нет, — ответила я, чуть улыбнувшись. — Мне даже нравится, что всё вышло именно так, без лишней патетики. — А где же тогда знаменитое «и жили они долго и счастливо»? — с лёгкой насмешкой поинтересовался Джексон, приподняв бровь. — Глупый, — фыркнула я, — сейчас так уже никто не пишет! Если тебе так нужна романтика, возьми ручку, лист бумаги и сочини её сам. — Я бы с удовольствием, радость моя, — усмехнулся Джексон, — но если я займусь писательством, кто же тогда будет поддерживать тебя в твоём скромном, но таком упорном начинании? — Ладно, ладно, — сдалась я, откинувшись на спинку кресла.

«И жили они долго и счастливо.»