Family ties

Он стоял в пустом коридоре, прислонившись лбом к холодной стене. Руки всё ещё дрожали — не от адреналина, а от стыда, едкого и всепроникающего, как кислота. Он мыл их пять раз, пытался вывести застывший парафин запаха того яда.

Он не справился.

Он и взаправду потерялся в ощущениях, поверил, что Юра бессмертный, что все нападения такие же тупые и бессмысленные, как капли краски, как несколько несильных ударов за школой. В этот раз нападение было с почти летальным исходом. Юра так и не рассказал, что с ним произошло в тот день, и Отабеку было страшно, что все дошло до физического контакта. От чего то же Юра убежал, почему то же стал скидывать с себя одежду? Он позвонил деду, но звонок оборвался из-за поломки телефона. Губительная тишина в доме была знаком. Юра точно что-то скрывал, и Отабеку было почти отчаянно плохо. Пока он лежал мясным мешком, его Юра переживал самые страшные минуты жизни. И он, блядь, не справился! Профессиональные пугалщики, а может, и убийцы — кто эти люди? Отабек с трудом дал описание каждого из мужиков. Гоша сказал, что размажет их, и Алтын поверил. Конечно, босс ведь выдал ему новый наган. И Попович протестирует его на нападавших. Он был виноват. Не перед Николаем Дмитриевичем. Не перед контрактом. Перед ним. Перед Юрой, который смотрел на него в машине широкими, пустыми от шока глазами, не плача, не крича, просто застыв, как фарфоровая кукла. И в этой тишине был самый страшный укор. Он заставил себя оттолкнуться от стены и медленно, как на эшафот, пошёл к его комнате. Новая охрана, проверенные ребята, те самые, что уже получили вознаграждение за нахождение Юры, стояли у двери, молча посторонились. — Поговорю. — Алтын вошёл, притворив дверь за собой. Он тяжело вздохнул, разглядывая белое тело на кровати в центре комнаты. Юра не спал, он только смотрел в одну точку. Несколько пластырей на костяшках и ноге. Укрытие пледа. Его розовые кончики замёрзших пальцев резанули сердце больше, чем собственная отрава в крови и чёрная рана на шее. Он не знал, с чего начать. «Прости» казалось пустым и оскорбительным. «Всё будет хорошо» — наглой ложью. Юра заслуживал правды, Юра заслуживал внимания, того, что он не давал ему столько месяцев. Алтын только сейчас, на грани смерти, наконец-то осознал. Будь он заботлив к нему, не игнорировал бы он первые тревожные звоночки, всего этого бреда бы не было. Но из раза в раз он совершал эту ошибку, из раза в раз он оставлял его в этой комнате или в любой другой комнате дома. — Юрий Ильич, — его голос прозвучал хрипло и непривычно тихо. И Алтын пожалел, ведь даже имя его произносить не имел права. Он не ответил. Не повернулся. — Юра, я… — Он сглотнул ком в горле. — Я не оправдал твоего доверия. — Ты пытался меня защитить. — Но Юра поднял на него такие зелёные глаза, что Отабек вздрогнул. Извечная усталость пропала, и страх окутал его некогда сильное тело. Он смотрел не с упрёком, с пониманием. Плисецкий не злился, приподнялся на кровати и потянул к нему свою розовую, чуть дрожащую руку. — Тебя врач осмотрел? — Не нашлось время. — Отабек медленно чувствовал боль в мышцах, но она пройдёт, как и всё в его жизни, обязательно пройдёт. Юра похлопал рядом с собой, и Алтын присел на краешек. Юра нуждался в покое, и даже сильное тело телохранителя нуждалось в нём хоть немного, но нуждалось. — Они хотели убить меня. Не как те психи, по-настоящему хотели убить. — Сказал он, и его голос дрогнул. Впервые за весь вечер в нём послышалась не детская обида, а взрослый, леденящий ужас. — Они действительно хотели меня убить. Юра смотрел на свои исцарапанные руки и водил левой ладонью по отросшим волосам. Теперь они были в самом деле длинными. Такие медовые пряди. Рука Отабека неосознанно потянулась к чему-то светлому и чистому. Юра лишь вздрогнул, но не отпрянул, даже глаза спокойно прикрыл. Доверяет тому, кто чуть его не погубил, доверяет. — Что они с тобой сделали? — Алтын боялся, что Юру снова накроет паника, но он лишь прижался теплым лицом к его рукам. Как же сильно Юра жался к нему, не к Виктору, что бросил сделку с японцами, не к Гоше, что уже, должно быть, размазал черепа уродов по асфальту, и даже не к деду, что готов был оставить общаг, только бы вернуть внука в дом. Он жался к Отабеку, тому, кто оставил его, тому, кто даже не помог. — Ничего, Бек. Они ничего не сделали. — Он так и не отрубился, глаза ещё больше, прижался к его руке, и Алтын погладил его по плечу второй. Юру теперь больше дёрнуло, но он даже улыбнулся. — Я только испугался, очень испугался. И мне было… стыдно. Что из-за меня… что ты мог пострадать. — Он открыл глаза и снова заколдованно глянул на него. Красивый, чертовски красивый, это был факт, перед которым Алтын был бессилен. И слова его честные, тихим голосом, почти неслышанным, добили его окончательно. В его чистом страхе всё ещё находилось место для мысли о нём. О телохранителе-неудачнике. Юра заплакал в минуту тишины, когда увидел болезненную усталость на лице Алтына. А тот лишь собирался с силами продолжить болезненный разговор. — Не смей думать так, — его голос сорвался. Он сжал кулаки, чтобы не протянуть руку и не стереть эти слёзы с его покрасневшего от стыда лица. У него не было на это права. — Ты ни в чём не виноват. Никогда не виноват. Слышишь? — А кто виноват? — С недетской мудростью спросил Юра сам, вытер рукавом влагу, шмыгнул носом. — Я виноват, я должен был всё предусмотреть, увидеть их раньше. — Но Юра больше не понимал его, но и не злился, только переживал, закусывая губу. Он смотрел на него с подушек и ждал, ждал, когда Отабека накроет тот яд, тишина и слабый, тусклый свет окна. Когда усталость уморит его, и тот всё же уснёт рядом с ним. Надеялся, что это произойдёт раньше, чем тот уйдёт. — Я должен был предусмотреть, устранить их, пусть даже убить. Я должен был убить их. — Ты не бог, Бек, ты не мог быть одним против четверых. — Алтын знал, что это правда. Но от этого не становилось легче. Его вина была единственным, что он мог сейчас ему предложить. Искуплением, которое никогда НЕ СОСТОИТСЯ. — Я даю тебе слово. Больше тебя никто не тронет, больше никто не подойдёт. Безопасность — это то, чего ты хочешь? — Алтын смотрел на Юру, его тень накрывала бледное тело, будто тёмное одеяло. Из последних сил телохранитель держался, чтобы не упасть на Юру, чтобы не сломать его своим весом. — Нет! — Но Плисецкий так мечтал о нём, так давно хотел прикоснуться к нему, прикоснуться. Он ждал перемены, ждал, когда всё между ними изменится. — Ты рядом, здесь, я верю! — Алтын не вписывался в их узкий круг, но Юре было плевать. Этот человек — это всё, чего он хотел, если Отабек взаправду ответит на его поцелуй, то Плисецкий успокоится, он сам себе обещает, что успокоится. — Юра? — Удивлённо шепчет Алтын и смотрит вокруг, но Плисецкий вцепился в него мёртвой хваткой и опустил рядом с собой. Напряжение между ними, вина — всё случилось как должно было, как предполагалось, безумно. Ещё день, но такой мрачный, длинный, серый день, но светится почему-то. Любовь ли? Но Юра болезненно счастлив, просто целуя его горячо. Голова кружится, и взгляда не оторвать. Юра так этого ждал, ждал, когда дом наконец-то замрёт, когда всё останется как прежде, но так тепло. Плисецкий шёл к этому месяцами, он вернулся в страну ради ощущения, он будто знал, что в Москве всё будет именно так. Он ведь думал о нём, только о нём думал, исписал все тетради его именем, а когда не думал, когда не мечтал поцеловать, тогда выбирал ближайшие рейсы до Лондона, пусть с пересадками, но до Лондона, чтобы не спорить, чтобы дважды не проиграть. Он ведь верит Отабеку, верит, ведь тот закрепляет свои слова ответным поцелуем, отчаянным, нужным, таким, каким Юра себе его представлял. — Юра. — Наконец-то он произносит его имя тихо, так, как назвал её. Наконец-то целует его шею и щёки. — У тебя глаза зеленые такие бездонные. — Я так боялся, что они тебя убили. — В ответ нежно целует его в ухо и высокие скулы. Не может не обнимать, прижимать к себе. — Извини, ты переживал. — Алтыну стыдно за его бездействие, за всё, но в поцелуи, полупьяные, уже спящие на глазах и ресницах, он просит прощения, чтобы Юра не плакал, чтобы не переживал. И всё же с последним касанием губ засыпает на длинный вечер без снов. Юра укрывает его своим одеялом и впервые видит таким расслабленным, разглядывает нежно, заправляет волосы назад. Тепло рядом с ним, тепло, за окном дожди, а тут, под их балдахином, наконец-то хорошо. Дверь тихонько отворилась, и в комнату заглядывает рыжая голова. Юра тут же вздрагивает, но быстро меняет нежность на выпяченную уверенность. Плисецкий не желает видеть женщину больше, она не имеет для него никакого смысла. — Отабек тут? — И она права, но Юра ещё больше показушно укрывает его пледом и прикладывает палец к губам. — Даже так? — Она хмыкает, скрещивает руки на груди и ждёт, что будет дальше. — Даже так. — Вторит ей Юра и прогоняет её взглядом, запоминает её обиженное лицо. А Юра впервые за месяцы чувствует себя живым. Зачем ему Москва, если каждый день тут ради Отабека, ради его редкого внимания.