Family ties

Наконец-то Юра вернулся домой не просто противным школяром. Теперь он полноправный хозяин. Завтра девять дней со смерти дедушки. Виктор планировал снова собрание в ресторане, и Юра появится там безупречный, светлый, по-настоящему русский. Теперь он живёт в замке из страха, его жизнь будет другой. Тугой и натянутый он вернулся домой как будто даже победителем. В доме клининг наводил порядок, и Плисецкий пошёл в коридор, срывая с портретов семьи тёмную тюль. Пусть они мертвы, но теперь их незримые призраки навсегда окажутся за спиной Юры, и он доберётся до правды. — Напиши мне имя того Мори… Мро… драга? Который ухаживал за милой в октябре, — за ужином Юра лицемерно улыбался Якову. Тот нехотя ему ответил. — Николай Дмитриевич считал, что Миодраг Тодорич хорошая пара для Милы, — предприниматель, один из богатейших людей Балкан, человек в самом расцвете сил, не такой писаный красавец, но настроен к девушке серьёзно. — Потрясающе. А хороший ли он человек? — Юра смотрел на Милу, ждал, когда она проглотит свой суп-пюре. Юра избавится от Бабичевой, избавится за то, что она посмела вильнуть своим рыжим хвостом, посмела окрутить его телохранителя! Ещё вчера он был просто вещью, которой распорядились, но сегодня, сегодня Юра нашёл в себе силы послать всех на хуй. она забрала его Отабека. В доме не было человека, что относился к Плисецкому с большей человечностью, вниманием и заботой. Не прося ничего взамен, по крайней мере дуть на его кровавые раны, делать массаж и сушить волосы феном не входило в его рабочие обязанности. Пусть Алтын не говорил с ним о чувствах, Юра знал, Отабек относится к нему хорошо, просто сам не понимает природу чувств. Вот Плисецкий успел всё осознать в четверг, когда ныть по своей судьбе уже не было сил, когда он полез по бару искать бутылки начатые, чтобы прикончить и залить в них чай или воду. Он так делал периодически, когда совсем тоскливо было, мог позволить себе высокоградусную выпивку, особенно в Лондоне. И он встретился тогда взглядом своим пьяным, мутным с невозмутимым, чёрным отабековым. — Я уеду в Лондон, — сказал Юра тогда, и Алтын сел на корточки напротив него. — Можешь молчать сколько угодно, но не обижайся, я не захочу вернуться, — Юра отвернулся, но плавящий, чёрный, чёрный глаз не давал ему покоя уже седьмой месяц, семь месяцев Юра страдает по нему. А он молчит. Молчал и сейчас, стоя позади Якова, слушая, что говорит юра. — Виктор, позвони этому Миодрагу, скажи, что наша Мила голову потеряла от чувств, хочет замуж безумно, — Юра не смотрел за тем, как серебряная вилка выпала из её рук, как она потерянно посмотрела на Никифорова. — Юра, не надо, — Гоша за столом был глух и нем, но не сегодня. — Она может притворяться святой девствинницей сколько хочет. Но нам это уже накладно. Я обещаю, что в доме всё будет как прежде, ваши должности сохранены, — Яков медленно закипал. — А она? — Гоша тревожно смотрел, как бледнеет Мила. — В её услугах мы уже мало нуждаемся, — нет никого более опасного, чем подросток ревнующий, желающий заполучить своё. — Юра! Она же ещё девочка! — Минет — это тоже секс! — Как же Юру бесила вседозволенность Бабичевой, в обществе она — роковая, но чистая красопетка, за которой иностранные и отечественные бизнесмены выстраивались в очередь, а Юра не слепой, он видел, видел всё, что она делала с другими мужчинами! С разными. Её нужно было выкинуть замуж, да повыгоднее, и забыть как страшный сон. — В нашей культуре браки — это ещё пока добровольная вещь, — Яков встал из-за стола, но никто из молодых не обратил на него внимания. — Это просто ненормально! — За неё вступился только Гоша, Виктор почему-то как сидел довольный, так и сидит. — За что ты с ней так, она же наша! Юра, наша! — А Юра плакать готов, он ведь тоже их. Тоже наш, но его почему-то все выкинуть из жизни всё ещё хотели. — Дедушка умер, нам больше не нужна сиделка в узком платье? Или среди присутствующих есть потенциальные женихи? — Юра ждал, что Алтын вступится за неё, ждал, что его некогда безумно мягкий взгляд превратится в стойкий, что он скажет, что готов бороться за девушку, но он как стоял тенью в краю столовой, так и стоит. — Вот именно потому серб — лучший из возможных вариантов. Виктор нашёл номер миллионера и следующим утром под самодовольной улыбкой Юры вызвонил Тодоричу. Пригласили к себе на ужин, а он даже спросил размер её пальца. — Какой у неё размер? — шёпотом спросил Виктор. — Шестнадцатый, — У них с Милой одинаковые безымянные. Плисецкий крутится в кресле дедушки, с теплотой смотрит на его вещи, пишет в блокноте имя жениха. Прекрасное место, наполненное силой, Юра всё ещё любит дедушку, он был бы рад, если бы Мила наконец-то вышла замуж. Сегодня девять дней, как Николай умер, и юра превратит поминки в свадьбу. — Он счастлив! — декларировал Виктор, и Юра улыбнулся очаровательно-мило. С Гошей они рассорились, но с Виктором даже наоборот нашли общий язык. — Я тоже рад, это будет отличная сделка. — Он ведь хороший человек? — всё же спросил Юра вошедшего в кабинет Гошу. — Всё равно мы нашу Милу в обиду не дадим, — ответил в Виктор, подсчитывая финансовые плюсы от этого брака. — Из-за чего ты её ненавидишь? Она же всё для тебя делала? — юра не признается старшим никогда, не признается, как его сердце горит ревностью, как ему тяжело просто видеть их рядом. Даже сейчас его телохранитель где-то шляется вместо того, чтобы стеречь безопасность нового главы фамилии. — Я ненавижу, когда врут, — и пусть её ложь была почти безобидной, но Юра должен начать своё правление с показательной порки, чтобы никто больше не смел примерять на себя образы, которым соответствовать не пытался. Мила надела маску верной, послушной девочки, чистой и невинной, но не была такой ни дня. А Отабек всё равно смотрел на неё так нежно, держал её на похоронах за талию. Все полгода в никуда Юра был готов бросить всё, лишь бы быть с ним, а тот будто не видел его любви, не видел тех чувств, из-за которых Плисецкий ещё жил в этой уродской Москве. Юра сидел за столом, все пришедшие такие же мрачные, какими были и в день похорон, кроме Якова, тот старался развеселить каждого, и через пятьдесят минут тишины раздался первый басовый смех. Девять дней нужны не для того, чтобы грустить, а чтобы сделать вывод о людях вокруг, вспомнить мёртвого добрым словом и правда повеселиться. Если всю жизнь скорбеть, то так вечность в похоронах пройдёт от тоски. Глазки заблестели, женщины тоже стали смеяться, Виктор шутил про то, как Николай впервые узнал о биткоинах. — Он попросил принести мне его ну купюру, монету… Пришлось заказать отлитую монету на каком-то заводе. Только после этого он согласился устроить криптоферму. Вот вы что на даче выращиваете? — В этот раз губернатор Твери сидел уже весёлый, ждал, что скажет ему Никифоров. — Ну огурчики, картошку, — ответил взволнованный мужчина. — А Николай Дмитриевич круглый год растил миллионы. Вот так они и общались рюмочка за рюмочкой, пока наконец-то не пожаловал жених. Мужчина столь представительный сразу привлёк внимание. Дальше всё как в тумане, плохо говорящий по-русски мужик просил у Якова руки Милы, тот под взглядами Юры и Виктора, да и всех присутствующих сдавлено кивнул, и Мила, еще больше белая, как мрамор, надела колечко на пальчик. — Это была воля Николая, — пустил гостям пыль в глаза Никифоров и снова вернулся к своим разговорам с депутатами о плюсах криптовалют.Закончил всё патриотично, крипторублём, тайным проектом, о котором он еще мало мог говорить с публичными людьми, но уже достаточно уверенно. — Я поставлю цветы в вазу, — Юра подорвался с места, поздоровался со счастливым сербом, улыбнулся прекрасной, но печальной до блевоты, грустной фарфоровой кукле и утащил розы в подсобку ресторана. Вынес уже подрезанные в хрустальной вазе красные розы, всё как любила ведьма. И вмиг грустная толпа мужчин подняла тосты, даже начали петь песни, Юра превратил нечто сокрушительно страшное в доброе и светлое, пусть и не по своей воле. Отабек единственный сидел за столом мрачнее тучи, даже Гоша, что был против этой сделки, улыбнулся, глядя на алые цветы в центре стола. Всё-таки они отбитые. А Милу даже жалко где-то глубоко в душе. Очень-очень в глубине.

***

Вечером Юра напился, ну так, скорее, от отчаяния, он слишком долго улыбался, слишком долго общался с людьми, слушал их наставления и советы. К радости Плисецкого, Яков уехал из дома к себе в Петербург. Ощутимо выдохнули все, даже кухарки, даже уборщицы и дворники, что чистили снег. Юра пил с горла, ещё не выбрал подходящий бокал для своего времяпрепровождения. Как же он заебался, как же сильно он устал, ещё ничего не поменялось, а он будто уже выдохся, играя в эту больную ложь. Какой он наследник, так, мелкий утырок, крестный был прав, Юра — бестолковая дрянь. Когда пить одному стало скучно, он позвонил Отабеку. Милы в доме сегодня не было, она у законного жениха. Плисецкий взглянул на себя в отражении зеркала над камином. Мол, «доволен? Сейчас он придет, ты же этого хотел». Он позвал его в кабинет под предлогом: «Нужно обсудить безопасность на будущей свадьбе». Ложь была тонкой и хрупкой, как первый лед. Юра понимал, что ни на какую свадьбу они не пойдут, Отабеку там просто делать нечего, а Юре нет интереса смотреть на ревущую в непривычном белом платье Милку. Алтын вошел, как всегда — сначала оценив пространство одним быстрым профессиональным взглядом, и только потом сосредоточив внимание на нем. Он стоял у притворенной двери, руки свободно опущены вдоль тела, готовые к действию. Какой же этот мужчина сильный, как вырос он, как заматерел за эти месяцы, совсем уже не школьник. Юра сидел в дедушкином кресле, ноги закинул одну на другую, в руке бутылка бурбона. То была неестественная, слегка вызывающая поза. Нога в тонком лофере качалась в нервном, прерывистом ритме. Пальцы теребили край стола, будто отщипывая невидимые заусенцы. — Юрий Ильич, — голос Отабека вежливый, как никогда прежде. Он ровный и сохраняющий дистанцию. — Отабек? Выпей со мной. — Юра протянул ему бутылку, но Алтын как стоял в дверях, так и затормозил там же. — Ты же видишь, как мне плохо. — Моя работа сохранять вашу безопасность, а не анализировать чувства, — ответил сухо Алтын, раня Юру еще больше. Конечно, он в обиде, конечно, Юра наделал ошибок, но, боже, пусть он перестанет смотреть на него так скупо, пусть увидит настоящего Плисецкого. — А что, если моя безопасность зависит от чувств? — Юра тронул грудь, он собирался сказать ему. Все, что так давно копилось, правда собирался. Отабек молчал, и его молчание было похоже на отказ. Юра еще ничего не сказал, но понял, что проиграл красной, как Москва, девке. — Бек, ты единственный, кто у меня остался, — выдохнул он, и голос его сорвался. — Понимаешь? — Алтын стоял, как монумент. Руки скрещены на груди. Ответ его был — ничто. Пустота. И эта пустота резонировала с той, что разъедала Юру изнутри. — Юрий Ильич, хватит пить. — Он умер, и для меня больше ничего не существует. Ничего! Кроме… — Плисецкий замялся, не в силах выговорить. — Кроме тебя. Ты единственный, кто остался. Ты единственный, кто настоящий. Но Отабек все так же молчал, ждал, когда Юра скажет свое то самое последнее слово, ждал и надеялся, что это все ему кажется, что истерика пьяного подростка — не то, о чем он думает, не то, что он боится услышать больше всего на свете. — Я ведь люблю тебя. — Внезапно Юрин взгляд упал на ружьё. Старый «Зауэр» на стене. Не как символ смерти, нет. Как символ громкости. Как единственный способ разбить это давящее молчание. Чтобы он наконец услышал. Чтобы среагировал. — Ну скажи хоть слово! — крикнула он, и его рука сама потянулась к прикладу. — Заговори со мной, черт побери! Он с силой дёрнул ружьё со стены. Оно было тяжёлым, холодным, незнакомым. Юра едва удержала его, и ствол закачался, указывая то на паркет, то на Алтына. Молодой мужчина не отпрянул. Не испугался. Его лицо исказилось не страхом, а… досадой. Раздражением. Как на капризного ребёнка. Юра и был таким капризным ребёнком, в своей голове придумал любовь чистую и светлую, вопреки, и не принимал даже самого вежливого отказа от мужчины. — Юра, хватит дурить! — его голос прозвучал резко, по-хозяйски. — Поставь эту штуку на место! — Дурить? — в ответ Плисецкий истерично рассмеялся. — Я тебе всю душу выворачиваю, а ты… «Дурить»! Я шесть месяцев силы копил, чтобы тебе это сказать! А ты? Он сделал неуверенный шаг вперёд, просто чтобы сократить дистанцию, чтобы он наконец УВИДЕЛ его. Но в его глазах Юра прочитал только одно: «ебанулся окончательно». Юра нажал на курок, и правда единственный патрон вырвался на волю, с громким хлопком разбил зеркало в золотой раме. Осколки полетели на паркет, в ноги Отабека. Заряда больше не было, убить телохранителя не вышло. В этот момент Алтын начал действовать с пугающей, отработанной эффективностью. Два шага — и он уже рядом. Одной рукой он перехватил ствол, направляя его в пол, другой — вырвал ружьё из юриных ослабевших пальцев. Легко. Как отбирает игрушку у малыша. — Дай! — взвыл Плисецкий, пытаясь вырваться, цепляясь за его рукав. — Верни! Это моё! Дедово! Верни! — Он бился о него, как птица о стекло, но Алтын был каменной стеной. Он просто удерживал Плисецкого, не применяя силу, просто дожидаясь, когда его запал иссякнет. — Успокойся, — сказал он, и в его голосе не было ни капли сочувствия, только усталое терпение. — Ты себя не уважаешь. Сначала будешь стрелять, а потом плакать. Это не твой способ. И эти слова добили Юру окончательно, он упал на пол и зарыдал не показушно, а искренне, как плакал все эти дни, но слёзы оказались горячими, прежними, они обжигали щёки. Отабек повесил ружьё на стену. Плисецкий даже попасть не сумел, растратил единственный патрон на прекрасное серебряное зеркало. — Встань, пожалуйста. Я не понесу тебя в комнату. — Но Юра только этого и хотел. Чтобы Алтын снова понёс его, чтобы погладил по голове, чтобы его горячее тело было его панцирем, защитило. Пусть он просто согласиться. Юриной любви хватит на двоих, разве это так трудно — просто стать его? Юра бесновался, он подорвался на ноги и пошёл вниз медленно, отабек не мог его оставить, брёл за ним сначала по коридорам, потом на улицу. Промозглую, но яркую Москву. Такую, как с старых открыток. Плисецкий увидел так и не припаркованный в гараж их «Ауди». Лучшая машина, и открыл дверь, садясь за руль. Ключи уже вставлены, нужно лишь повернуть зажигание вперёд. — Куда ты? — Отабек открыл дверь, оперся на крышу машины. Наконец-то стал интересоваться хоть чем-то в юриных действиях. — Кататься! — Плисецкий хотел закрыть дверь, но Отабек не позволил, вырвал его, кидая грубо на заднее сидение, тут же сажая пьяную лёгкую фигуру ровно. — Снова не пристегнулся. — Тёплые руки — наказание за непослушание, он пристягнул его, захлопнул дверцу и сел на перед. Завёл машину, выезжая с территории дома. — У тебя даже прав водительских нет. — Эту машину никто не может остановить. — В номерах три буквы «М». Значит, Москва.

***

Повёз Юру подальше от города, туда, куда он бы сам не сунулся никогда, свернул с трассы на грунтовку, занесённую снегом, и остановился в глухой лесополосе. Место было безобидным, мрачным и идеально молчаливым. Солнце давно село, и лес погрузился во тьму, только фары прожекторили острый снег. Луна освещала обманчиво-холодно, но сердце Отабека безразличное выбрало лишь это место. Стекла покрылись инеем, последние попытки согреться были отобраны Отабеком. Он жёстко отчеканил: — Выходи. — Его голос в тишине прозвучал громче выстрела. Алтын не ждал, он требовал. И Юра подчинился. Он вывалился из машины, и холод ударил в лицо, как пощёчина. Снег хрустел под тонкими ботиночками, и Юра выбежал, и только сейчас увидел в руках Отабека пистолет. Он стал метаться по полю, его крик разрывал мёртвую тишину, но лес молча поглощал его, не давая эха. Один выстрел в дерево почти рядом с Юрой. Отабек хочет его убить, и вот второй почти рядом с больными, замёрзшими ногами. Он безразлично махал вокруг Юры, пока тот не замер неподвижно, оперевшись спиной о холодный ствол дерева. — Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ! ПОНИМАЕШЬ? ЛЮБЛЮ! Вот здесь! Всё разрывается! А ты… ты даже не смотришь! — И что? — спросил он с ледяным спокойствием. — Я должен полюбить тебя за это? Из жалости? Ты думаешь, любовь — это когда кричишь и ружьё в руки берёшь? Это слабость, Юра. Детские истерики. — Отабек протянул ему свой пистолет. — Ну давай, стреляй, теперь точно не промажешь. — Он вложил ему в руки оружие, но Юра разжал пальцы, и чёрный наган упал в снег. Они стояли так близко, Алтын прижимал его рукой к стволу, ждал, когда спесь пропадёт. Но Юра только больше расходился. Все слова Отабека острой бритвой по сердцу, его чувства были отвергнуты, унижены. Его любовь, настоящая любовь, была ледяной, была сквозь смерть, была такой пьяной. Его обида и ярость, не найдя выхода, снова рванулась к багажнику. Он молотил по нему ладонями. — Открой! Открой сейчас же! — Отабек, не споря, нажал кнопку. Крышка отъехала. Внутри, среди всякого похоронного хлама, лежал самый настоящий плотницкий топор. Он был тяжёлым, с широким, тусклым лезвием. Не оружие убийцы — инструмент. И в этом была своя страшная правда. Юра схватила его. Тяжесть заставила его руку дрогнуть. — Боишься? — прошипел он, занося его. — Теперь я не такой мелкий. Я теперь главный, я Плисецкий! Теперь я опасный! Он не отпрянул. Наоборот, сделал шаг навстречу. — Нет. Ты стал ещё глупее. Бросай эти игрушки. Ты замёрзнешь. — Алтын видел, как его ногам было трудно удерживать вес, как его плечи, покрытые снегом, дрожали, как слёзы капали по бледным щекам, и пусть Юра прекрасен в бушующем гневе, пусть носится по поляне и врубает топор в крупный пень, он всё равно так смешон со стороны. Ещё три минуты Юра пытался вытащить тот острый топор из пня. У него ничего не получалось. 47 килограмм — это если с утра поел. Сейчас, после похорон деда, там не наберётся и сорока пяти. Юра слабый и вовсе не опасный, отчаявшийся, беснующийся ребёнок, балованный. Точно не опасный. Юра кричит, привлекает внимание, но спотыкается и падает в небольшой сугроб, пачкается в грязном снегу и снова плачет. Силы окончательно покинули его, и на ноги встать не вышло, он упал на колени и всё так же, уже более слабо, пытался вырвать топор. Слёзы замёрзли на его ресницах, нос красный, и губы снова, эти красные губы пытались сжаться ровно. — Как же ты меня заебал! — Только тогда Алтын сжалился над ним, подошёл, наклонился, но не чтобы обнять, а только вытащить топор из пня. Он перекинул его через плечо и пошёл вперёд, в темень, вымещая уже свою неудачу на подходящей ели, срубая дерево. Вернулся к машине, кинул её на крышу, перевязал какой-то строительной верёвкой. — Скоро Рождество по старому стилю. А вы все забыли про новогодние праздники. — Юра ещё больше разрыдался, но кое-как поднялся на больных ногах. Алтын кинул топор и верёвку назад. Потом подошёл к Юре, схватил его за локоть, грубо прижимая к себе. — Если ещё хоть раз заикнешься про свою любовь и оскорбленные чувства, я оставлю тебя здесь. До Москвы пешком три часа. Вот так, вдоль дороги, дойдёшь до «Миллениум парка» своего, там тебя кто-нибудь встретит. Мир не без добрых людей! Только вот я не добрый. Алтын снова толкнул его на привычное место, кинул свою куртку на больные ноги, включил подогрев сидений. Вспомнил про пистолет, вернулся к дереву, проверил пули, снова выстрелил. Огнестрел напоминал ему о ценности жизни, он бы правда убил Юру, правда бы грохнул его и прикопал тут же. Потому что нельзя так с людьми. Разве его не научила жизнь, что если тобой распорядились как вещью, то это ненормально, и тебе уже нельзя так поступать с другими людьми. Он выставил его Милу отдал первому, кого вспомнили, просто так отдал, даже не спросил её мнения. Плисецкий хуже Якова, тот хотя бы ищет что-то помимо выгоды, Юра же тешит только свой эгоизм.