Непреклонный клинок

В сыром подбрюшье мира, где Понтар впадал в грязные воды Малены, Лео Бонарт вытер кровь со своего тесака тряпкой, которая когда-то была детской рубашкой. «Крысы» валялись на сеновале этой заброшенной гостиницы, как сломанные куклы — Фалька с перерезанным горлом, череп Риф проломился от единственного удара слева, Гиселер привалился к стене, а его собственный кинжал по рукоять вонзился ему в глаз. Ассе и Кайлей коротко взмолились, прежде чем он заставил их замолчать умелым движением запястья. Цири, пепельноволосую девушку с глазами, похожими на бурю, он связал и сломал ровно настолько, чтобы сохранить ее ценность. Но ценность в бухгалтерской книге Бонарта была мимолетной. Он собирал орлов за монеты, но азарт был в охоте, холодная расчетливость плоти уступала стали. Его нанял Стефан Скеллен, этот надушенный нильфгаардский змей, чтобы доставить девушку живой. Но поводок Скеллена натерся, а Бонарт никогда не любил ошейники. Крысы были развлечением, мелкой потасовкой ради удовольствия. Теперь, когда пророчества девушки шептались ему на ухо, как полузабытые проклятия, он почувствовал, как в нем просыпается прежний голод. Зачем останавливаться на уличных мальчишках? Мир кишел мягкотелыми героями и назойливыми колдуньями, и все они созрели для того, чтобы их пожать. След Цири вел на север, к ведьмаку и его ведьме. Бонарт улыбнулся, и тонкая морщинка пересекла его обветренное лицо. Пусть они приходят. Он бы вырезал легенду на их костях. Первым пал карлик Золтан Хивай в тенистых переулках Диллингена. Бонарт довольно легко напал на след — в тавернах ходили слухи о бородатом карлике, любившем топоры, и о девушке, которая в своих лихорадочных снах ездила верхом на единороге. Золтан не был дураком; он почуял ловушку, когда тень охотника за головами упала на дверной проем «Ржавого якоря». Гном сорвался с места, его широкий меч описал низкую дугу, которая поразила бы любого человека, достаточно глупого, чтобы оставаться на месте. Но Бонарт не был человеком в привычном смысле этого слова. В юности он пил те же алхимические снадобья, что и ведьмаки, пока мутации не свели его с ума от видений. Его рефлексы были размыты, тесак парировал удары клинка с лязгом, похожим на погребальный колокол. Они танцевали на скользкой от дождя улице, сапоги Золтана стучали по булыжникам, когда он выкрикивал боевой клич на своем гортанном языке. За ним последовал топор гнома, тяжелая штука, предназначенная для рубки деревьев или врагов, но Бонарт отступил в сторону, позволив инерции пронести Золтана мимо. Свободная рука охотника за головами сжала плечо гнома, пальцы, словно железные тиски, впились в сухожилия и кости. Рывок, хрюканье, и рука повисла безвольно. Золтан взмахнул свободной рукой, но Бонарт уже был начеку, и тесак описал влажную дугу. Он глубоко вонзился в шею, одним ударом перерезав трахею и позвоночник. Кровь брызнула горячей дугой, окрашивая стены переулка в черный цвет в свете факелов. Золтан захрипел, широко раскрыв глаза от удивления, и рухнул лицом в лужу. Бонарт опустился на колени и снял с пальцев гнома кольца — грубые серебряные вещицы с выгравированными на них руническими узлами. Сувениры. Он оставил тело на съедение крысам, на этот раз настоящим, и растворился в ночи. Слухи распространялись, но медленно. Дороги Темерии были забиты беженцами, спасавшимися от войны, и еще один труп мало что значил. Двумя днями позже, в березовом лесу к востоку от Яруги, Цири почувствовала, как затягивается петля. Она освободилась от пут, когда зашла отлить, в конце концов, в жилах у девушки был огонь, и она сбежала на украденной кобыле, у которой от галопа пошла пена изо рта. Но Бонарт скакал как демон, его черный жеребец без устали преодолевал мили. Он догнал ее у брода, когда река стала коричневой от весенних талых вод. Она развернула коня, вытаскивая меч, который он насмешливо вернул ей, — Зираэль, «крик чайки», клинок, в котором пела древняя кровь. - Беги, маленькая чайка, - сказал он, и его голос, перекрывающий рев воды, прозвучал как шуршание гравия. - Я дам тебе фору. Так добыча будет слаще. Вместо этого она бросилась в атаку, издавая бессловесный вопль ярости, меч сверкал в высокой гарде, которой Кагыр обучил ее перед тем, как Крысы набросились на него. Бонарт рассмеялся, издав звук, похожий на звон бьющегося стекла, и встретил ее удар за ударом. Его тесак был тяжелее, жестче, с зазубринами от сотен таких танцев. Когда сталь коснулась стали, полетели искры, кобыла встала на дыбы и закричала, когда конь Бонарта отбросил ее толчком в сторону. Удары Цири были быстрыми, отчаянными — ложный выпад в ребра, удар по горлу, — но он читал ее, как детский букварь. Девушка прошла ведьмачью подготовку, да, но у нее не было ни ведьмачьих шрамов, ни многолетней крови, которая могла бы смягчить остроту. Он обезоружил ее легким движением запястья, отправив Зираэль с брызгами на мелководье. Она бросилась на него голыми руками, царапнув ногтями его щеку, и, когда он ударил ее тыльной стороной ладони, на ее губах выступила кровь. Мир завертелся, и она почувствовала вкус грязи. Бонарт навис над ней, придавив ботинком руку с мечом, лезвие ножа коснулось ее яремной вены. - Пророчица, - пробормотал он почти нежно. - О тебе еще будут петь. Или о том, что останется. Но тогда он ее не убил. Еще рано. Она была призом, рычагом, с помощью которого можно было выманить остальных. Он снова связал ее, на этот раз крепче, проволокой, которая впилась в ее запястья, как зубы. Пока они ехали на север, к последнему известному убежищу ведьмаков в Синих горах, Бонарт напевал старую балладу о палаче, который никогда не промахивался мимо цели. Геральт из Ривии первым напал на след гнома, вернее, на то, что от него осталось — кольцо, зажатое в кулаке мертвеца и перешедшее от грабителя могил Диллингена к странствующему торговцу, оказавшему ведьмаку услугу. Лицо Белого волка превратилось в каменную маску, когда он пришпорил Плотву под моросящим дождем, Лютик, бард и вечный оптимист, ехал верхом на одолженной кляче, наигрывая нервные аккорды на своей лютне, чтобы разогнать тишину. - Золтан крепче старых сапог, Геральт. Он объявится в какой-нибудь таверне, в трех шагах от тебя и в два раза более сквернословящий. Но Геральт знал, что это не так. В воздухе витал запах хищника, который только охотники могли распознать. Бонарт. Это имя всплыло в старых шепотах, страшилище для ведьмаков: человек, который пил зелья пантеры, не вызывая мутаций, которые их закрепляли, и коллекционировал уши, как марки. Однажды их пути пересеклись в Эббинге. Геральт ушел со шрамом на ребрах, а Бонарт - со злобой. Лагерь Цири они нашли в сумерках, через три дня после перехода через брод — вытоптанный круг из березовых листьев, брошенный бурдюк с водой, расшитый воронами Йеннифер. След колдуньи вел на восток, к Аретузе, но Геральт не останавливался, медальон на его шее гудел, как камертон. Лютик, как всегда, запротестовал, и его голос надломился под тяжестью ненаписанных баллад. - Это безумие. Один человек не может... - Тихо, - рявкнул Геральт, и вот оно: отблеск костра за деревьями. Лагерь Бонарта, наглый, как насмешка. Ведьмак спешился, Знак Игни клубился в его пальцах, как дым. Лютик отступил, забыв о лютне, кинжал дрожал в его руке. Бонарт поднялся от костра, тесак уже был наготове, Цири была привязана к сосне у его ног, как трофейная лань. Ее глаза встретились с глазами Геральта, дикими и умоляющими, но взгляд Бонарта был спокойным и удивленным. - Ведьмак. Это было заклинание. Пришел за девушкой? Она моя по праву пленения. Геральт сделал круг, высвободив меч, руны на лезвии слабо светились в сумерках. - Отдай ее, Бонарт. Уходи, и сохранишь свою шкуру в целости. Охотник за головами тихо и влажно усмехнулся. - Ценность шкуры переоценена. Я предпочитаю трофеи. Он двинулся первым, сделав ложный выпад тесаком, и его ботинок швырнул угли в лицо Геральту. Ведьмак перекатился, пламя опалило его плащ, и нанес ответный удар, который должен был выпотрошить человека помельче. Бонарт увернулся, лезвие задело его бедро, прочертив красную полосу. Затем они столкнулись - буря стали и рычания, мутации Геральта давали ему преимущество в скорости, массивность и хитрость Бонарта сокращали разрыв. Лютик увидел, что ему открывается путь, мужество поэта вспыхнуло, как искра в сухом труте. Он выскочил из тени, целясь кинжалом в почку Бонарта. Но охотник был пауком, попавшим в его паутину; он развернулся, ударив барда локтем в челюсть со звуком, похожим на треск ломающегося дерева. Лютик рухнул, из его губ потекла кровь, струны лютни, ударившись о землю, издавали предсмертный звук. Геральт взревел, перед глазами у него вспыхнул Знак Аксий, но Бонарт отмахнулся от него — эти зелья закалили его против ментальных трюков — и продолжил атаку. Тесак зацепил меч Геральта, широко распахнув его, и рукоять ударила ведьмака в висок. Звезды взорвались, и колено Бонарта врезалось ему в живот, сминая его, как пергамент. Задыхаясь, Геральт нанес удар снизу вверх, и клинок пронзил бедро охотника до кости. Бонарт зашипел, но не дрогнул; он высвободился, кровь ручьем потекла по его ноге, и рубанул тесаком. Удар пришелся Геральту по ключице, рассекая мышцы и хрустя костями. Ведьмак пошатнулся, рука с мечом онемела, и Бонарт нанес удар рукоятью в горло. Хрящи поддались с влажным хрустом, и Геральт захлебнулся собственной кровью, в глазах потемнело. Он взмахнул в последний раз, описав отчаянную дугу, которая задела ухо Бонарта, но охотник шагнул ближе, и тесак вонзился в грудь ведьмака с точностью хирурга. Она изогнулась, заскрежетала по ребрам, и Геральт упал, а Плотва заржала в бесполезной ярости, когда Бонарт для пущей убедительности перерезал ей горло. Цири закричала, вырываясь из своих пут, пока проволока не прорезала борозды на ее коже. Бонарт повернулся к ней, вытирая клинок о волчий медальон Геральта, который он сорвал, как спелую сливу. - Твой волк перестал выть, девочка. Кто следующий? Та черноволосая сучка, надушенная сиренью? Йеннифер из Венгерберга прибыла на рассвете, создав портал с раскатом грома, от которого раскололись дубы и почернела земля. Она прочертила энергетические линии, почувствовала разлом, словно нож в своем чреве, — боль Цири эхом отдавалась в их связи. Колдунья появилась из хаоса, черные как смоль волосы развевались на ветру, который она вызвала, фиалковые глаза горели яростью, способной свергнуть горы. Бонарт стоял посреди кровавой бойни, Цири лежала у его ног, лицо девушки было в синяках и залито слезами. Тело Геральта остывало неподалеку, лютня Лютика превратилась в обломки рядом с его скрюченным телом. - Ты, - выплюнула Йеннифэр, молнии свернулись в ее ладонях, как змеи. - Мерзость. Я сдеру кожу с твоей души. Бонарт склонил голову набок, положив тесак на плечо. - Красивые слова. Давайте посмотрим на это волшебство. Она безжалостно выпустила его на волю — Аард впечатал его в дерево, кора разлетелась в щепки. Он поднялся, кашляя кровью, но ухмыляясь, и напиток пантеры полыхал по его венам, как жидкий огонь. Йеннифер использовала заклинания: огненные шары, превратившие его плащ в пепел, иллюзии, превратившие ее в дюжину визжащих призраков. Но Бонарт был орудием, выкованным на аренах, где маги сражались со сталью. Он бросился сквозь пламя, не обращая внимания на волдыри, покрывающие его кожу, и выхватил из-за голенища покрытый димеритиевой пылью кинжал, украденный у мертвого волшебника много лет назад. Он ударило в ее щит, но металл разрушил плетение, заклинания погасли, как мокрые фитили. Йеннифер пошатнулась, еще глубже втягивая хаос, и телекинез сбил Бонарта с ног и впечатал в камень. Затрещали кости — ребра, может быть, бедренная кость, - но он рассмеялся, превозмогая боль, и швырнул связанную Цири, как щит. Девочка упала между ними, и Йеннифэр пошатнулась, материнский инстинкт остановил ее. Бонарт, прихрамывая, сократил разрыв в три шага, и тесак нанес ей удар в подколенное сухожилие. Она телепортировалась на шаг назад, но он опередил ее, перехватив свободной рукой ее лодыжку в воздухе. Они столкнулись, покатились по грязи, ногти Йеннифер прочертили кровавые борозды на его лице. Она попыталась воззвать к хаосу, шевеля губами на древнем языке, но Бонарт придавил ее своим весом, а колено врезалось в позвоночник. Тесак поднялся и опустился раз, другой — сначала отсек ее руку у запястья, а затем вонзился в затылок. Магия исчезла со вздохом, воздух замер, как будто мир затаил дыхание. Цири вырвало, связь оборвалась, как нить, оставив ее опустошенной. Бонарт развязал ее и поднял за волосы. - Больше никаких стражей, чайка. Теперь только ты и весь этот огромный мир. И я. Остальное расплылось, как плохо завязанный узел. Трисс Меригольд, всегда преданная своему делу дурочка, выследила магию крови в горах и прибыла туда с отрядом темерийских разведчиков — последний отчаянный шаг Филиппы Эйльхарт, прежде чем Ложа рассыпалась прахом. Они нашли Бонарта на горном хребте, возвышающемся над долиной, Цири была привязана к его седлу, как поклажа, охотник залечивал свои раны припаркой из тысячелистника и злобы. Трисс развязала ад: огненные шары осветили снежные шапки оранжевым, стрелы засвистели из луков разведчиков. Бонарт выстоял, используя девушку как прикрытие, его арбалет нес смерть от бедра. Двое разведчиков упали с окровавленными глотками, прежде чем Игни Трисс поймал его за руку, прожарив плоть до кости. Он взревел, бросаясь вперед, превозмогая боль, тесак рубил, как коса. Разведчики отступили, но Трисс держалась, ее рыжеватые кудри слиплись от пота, заклинания создавали барьер из света. И все же димериций действовал в обоих направлениях; он нашпиговал им свои стрелы, и одна из них пробила ее защиту, нарушив концентрацию. Она упала назад, создавая портал для побега, но Бонарт оказался быстрее — его брошенный тесак вонзился ей в бедро, заставив упасть в снег. Она поползла, выкрикивая заклинания, но он навис над ней, наступив ботинком на ее руку с волшебной палочкой. Хруст. Трисс закричала, огонь в ее глазах угас, и клинок Бонарта быстро прикончил ее — по-своему, милосердно, - отрубив голову с плеч ударом лесника. Разведчики скрылись в белой мгле, рассказы о неуязвимом охотнике распространялись как чума. Эмгыр вар Эмрейс, император Нильфгаарда, пал последним в золотых чертогах Белого Пламени. Скеллен, конечно, предал его, шепча о неистовстве Бонарта, чтобы спасти свою шкуру. Но охотник за головами не нуждался в приглашении. Он отправился на юг в потоке крови, а Цири стала его невольным вестником, превратив свои пророчества в оружие для его арсенала. Стражники у ворот умерли безмолвно, им перерезали глотки в тумане; маги в башнях задохнулись от димеритиевого газа, который он приготовил из добытой руды. Эмгыр стоял перед ним в тронном зале, золотые знамена с солнечными лучами развевались на холодном сквозняке. Император не был воином, но его черные доспехи сверкали, а в голосе звучала сталь. - Как ты смеешь, наемный пес? Я — Белое Пламя, наследник... Бонарт оборвал его смехом, с тесака капал ихор чародеев. - Наследники умирают легко. Цири, оцепенев, наблюдала из-за цепей, как охотник приближается. Стражники Эмгыра бросились на него, размахивая алебардами, но Бонарт прорвался сквозь них, как сквозь дым, его клинок пел погребальную песнь. У одного стражника раскололся шлем, у другого был распорот живот. Император выхватил свой собственный меч, церемониальный предмет, и сделал выпад с точностью человека, который изучал войну, если не сражался на ней. Их столкновение было коротким, но жестоким — клинок Эмгыра с шипением задел воротник Бонарта, но тесак был тяжелее, он вызывал голод. Он одним ударом рассек наплечник и легкое, Эмгыр задохнулся, на губах у него выступила кровь. Он нанес еще один отчаянный удар, пронзив бок охотника, но Бонарт подался вперед и вывернул руку императора так, что хрустнула кость. Последний удар пришелся в шею, голова откатилась к ногам Цири, золотая корона съехала набок. Бонарт откинулся на спинку трона, на его теле появилась красная полоса от ран, действие пантеры сменилось тупой болью. Он посмотрел на девушку, ее глаза были пусты, как зимнее небо. - Все они ушли, чайка. Короли, ведьмы, волки. Что нам остается? Она ничего не сказала, и в наступившей тишине он увидел свое отражение: реликвия, история для бардов, которые не доживут до того, чтобы спеть ее. Империя охотилась бы за ним сейчас, без привязи Эмгыра, но Бонарт устал. Он снял с нее цепи и бросил Зираэль к ее ногам. - Иди. Или не иди. Не имеет значения. Цири вышла навстречу рассвету с тяжелым мечом в руке. Позади нее Бонарт истекал кровью на троне Белого Пламени, король трупов в мире, в котором наконец-то закончилась добыча. Пророчества закончились не пожаром или возрождением, а тихим капанием крови на мрамор — реалистичный конец для саги, построенной на лжи.