Радиостанция «Отчаяние»

Сознание вернулось к Аластору нехотя, словно выныривая из густой, липкой смолы. Первым ощущением была тупая, пульсирующая боль в висках, вторым — пронзительная сухость во рту. Третьим — понимание, что он лежит лицом вниз на своем узком тюфяке, одетый во вчерашнюю рубашку и брюки, которые теперь были помяты и пропахли дешевым адским самогоном и дымом. Он попытался приподняться, и мир поплыл. Комната, и без того крошечная, завертелась в мареве, заставляя его снова рухнуть на подушку с тихим стоном. Статичный треск в ушах смешался с гулом в голове. Вчерашний вечер всплывал обрывками: бесконечное подметание двора, звенящая тишина, гнетущее ощущение возвращения в клетку после тех нескольких часов странной легкости с Чарли... Затем кухня. Гора посуды. Один неловкий взмах рукой, дребезг разбитой хрустальной рюмки... и ощущение, что последняя нить, связывающая его с самообладанием, лопнула. Он бросил все и поплелся в «Угрюмого Грешника» — подсобный бар для прислуги в дальнем крыле замка, где можно было залить раздражение чем-то крепче кофе. Собрав волю в кулак, Аластор снова попытался встать, на этот раз более осторожно. Он перевел ноги через край кровати, уперся локтями в колени и потер виски, пытаясь выдавить из себя боль. Нужно было пить воду. Нужно было привести себя в порядок. У него были обязанности. Сделав глубокий вдох, он резко поднялся на ноги. И тут же его колени подкосились. Нелепо взмахнув руками, словно пытаясь взлететь, Аластор с глухим стуком рухнул на пол, запутавшись в простыне. Он лежал несколько секунд, уткнувшись лицом в холодные половицы, его алая челка беспорядочно упала на лицо, а монокль, чудом удержавшийся в глазу, перекосился. Весь его обычно безупречный вид был безнадежно испорчен. В воздухе повисло легкое, шипящее ругательство, больше похожее на перегруженный радиосигнал. С трудом отцепившись от простыни, он поднялся, отряхнулся и снова плюхнулся на кровать, на этот раз уже сидя. Рука потянулась к жилетке, висевшей на стуле, и нащупала карман. Пусто. Он провел рукой по другим карманам. Тоже пусто. Память услужливо подкинула еще один обрывочный кадр: он, с размаху ставящий на стойку бара последние несколько грешных монет, с тупой решимостью человека, который хочет стереть сам день. Финансы были исчерпаны. Полностью. До следующего жалкого жалованья, которое Люцифер выдавал, когда ему вздумается, оставалась неизвестность. Волна нового, свежего раздражения накрыла его, смешавшись с головной болью. Идиот. Сам виноват. Надо было держать себя в руках. Ничего не оставалось, как принять этот факт. Скрепить зубы и двигаться дальше. Всегда именно так он и поступал. Он заставил себя встать, на этот раз успешно, умылся ледяной водой, с трудом привел в порядок одежду и волосы, водрузил монокль на место и натянул на лицо привычную маску безразличия. Головная боль отступила до терпимого фона, а сухость во рту немного смягчилась после нескольких глотков воды. Бытовые дела в этот день он делал на автомате, почти не видя и не чувствуя происходящего вокруг. Руки сами мыли, чистили и драили, пока его разум пытался собрать осколки вчерашнего вечера и подавить остатки тошноты. Наконец, он направился в покои Чарли. Дверь была приоткрыта. Он вошел и замер на пороге, наблюдая. Чарли сидела на полу, окруженная подушками, склонившись над огромным, потрепанным фолиантом. На обложке было вытеснено заглавие: «Семь печатей очищения: теория и практика искупления грешной души». Она водила пальцем по строке, шепча слова про себя, ее брови были сдвинуты от усердия. Аластор медленно вошел, давая ей себя заметить. —Не рановато ли для столь... возвышенного чтения, Ваше Высочество? — произнес он. Его голос звучал чуть хриплее обычного, и он тут же прочистил горло. Чарли подняла на него глаза. Она выглядела утомленной, но воодушевленной. —Папа говорит, что принцессе надо развиваться в таких темах с детства, — ответила она, повторяя, видимо, заученную фразу. — А вдруг мне это пригодится для моего отеля? Кто знает. Тут пишут, что чистая душа может сиять ярче любой адской огненной реки! Аластор лишь хмыкнул, коротко и беззвучно. Идея сияющей души в этом погрязшем в пороке месте казалась ему не просто наивной, но и откровенно абсурдной, особенно сегодня. Чарли закрыла книгу. Видимо, теория очищения и ее наскучила. —Аластор, а ты много чего знаешь? —Это довольно расплывчатый вопрос, Ваше Высочество, — уклончиво парировал он. — Ну, например... о магии! — ее глаза загорелись. — Ты же могущественный! Раньше ты был Радио-Демоном! Ты можешь меня научить? Этот вопрос заставил его на мгновение очнуться от похмельной апатии. Он посмотрел на свои руки, на темную кожу и длинные красные когти. Когда-то они могли рвать реальность, подчинять тени, его голос мог сокрушать волей. Теперь... теперь они могли лишь разбивать посуду и держать швабру. — Мои силы... в настоящее время находятся под неоспоримым контролем вашего отца, — произнес он тщательно выверенную фразу, в которой не было ни капли эмоций. — Практическое применение, увы, невозможно. Но теорию... теорию я могу изложить. Его собственный ответ удивил его. Почему он согласился? Возможно, потому, что это отвлекало от головной боли и воспоминаний о вчерашнем унижении. Возможно, потому, что видеть искру интереса в ее глазах было менее мучительно, чем видеть ее скучающей над глупой книгой. — Да! Пожалуйста! — Чарли тут же уселась по-турецки, глядя на него как на профессора с кафедры. И Аластор начал. Сначала медленно, подбирая слова. Он говорил о фундаментальных принципах адской магии — о том, что она питается эмоциями, предпочтительно негативными: болью, страхом, яростью. Объяснял, как воля заклинателя формирует хаотическую энергию Ада в структурированные заклинания. Он рассказывал о разных школах: магия теней, магия договоров, магия, взывающая к древним сущностям, что старше самого Люцифера. Он не произносил заклинаний, не щелкал пальцами. Он просто говорил. И по мере того как он говорил, его голос терял хрипоту и усталость, в нем вновь зазвучали отголоски былой уверенности, бархатные, убедительные нотки, которые когда-то гипнотизировали толпы. Он говорил о балансе силы и цены, о ловушках в договорах, о том, как отличить иллюзию от реального воздействия. Это была лекция. Сухая, теоретическая, но исчерпывающая. Чарли слушала, завороженная, ловя каждое слово. Она задавала вопросы — наивные, но проницательные, заставляя его искать более точные формулировки, глубже погружаться в суть. И вот, посреди объяснения принципов защиты от ментального воздействия, Аластор поймал себя на мысли. Головная боль исчезла. Тошнота ушла. Даже раздражение от вчерашней потери денег отступило, превратившись в далекий фон. Он был здесь и сейчас. Он был... увлечен. Процесс структурирования знаний, передачи их тому, кто жаждал слушать, зажег в нем искру чего-то, что он давно в себе не ощущал — интеллектуального азарта. Он смотрел на Чарли, на ее серьезное личико, на глаза, в которых отражались сложные концепции магии, которые она, ребенок, отчаянно пыталась понять ради своей, казалось бы, безумной мечты. И в этот момент комната снова, как и вчера, наполнилась для него странной легкостью. Мир за ее окном был все тем же Адом, его положение — все тем же рабством, но внутри этих стен, в круге света от лампы, ему было... спокойно. Конечно, он тут же отогнал это чувство. Она просто ребенок. Ее интерес временен. Это просто смена деятельности, — сурово сказал он сам себе. Но когда час спустя он вышел из ее комнаты, направляясь к своим следующим обязанностям, походка его была тверже, а плечи — расправлены. Он не признавал этого, не хотел даже думать об этом, но Чарли снова, своим наивным и настойчивым любопытством, раскрасила его серый, похмельный мир в более яркие тона. Пока он учил ее теории магии, он на какое-то время забыл, что сам лишен всякой силы. И в этой иллюзии была своя, горькая и странная, отрада.