Радиостанция «Отчаяние»

Ночь в вином погребе тянулась бесконечно. Каждая бутылка, отполированная до ослепительного блеска, казалась насмешкой. Пыль оседала на жилетку Аластора, въедалась под ногти, смешиваясь с запахом старого дерева и затхлости. Он работал молча, механически, его тело требовало отдыха, но разум, заведенный до предела унижением, отказывался отключаться. Рассвет застал его за протиранием последнего стеллажа. Глаза горели, в висках стучало, но оставались еще обязанности — утренний обход коридоров, проверка чистоты в главном зале. Он вышел из погреба, и его встретили другие слуги, уже начавшие свой день. Они расступались перед ним, не глядя в глаза. Никто не предлагал помощи, не бросал слова поддержки. Аластор был для них чужаком, парией. Бывшая знаменитость, низвергнутая в их ряды, но все еще носящая на себе клеймо избранности — пусть и столь ужасной. Его вечная улыбка и безупречная внешность, даже в пыли и после бессонной ночи, отталкивали их. В общей каморке для прислуги, куда он зашел умыться, разговоры стихали, как только он появлялся. Он был одиноким волком в стае затравленных шакалов, и его одиночество было его крепостью и его тюрьмой. Пройдя полудремой через утренние обязанности, он едва держался на ногах, когда его вызвали в личные покои Люцифера. Решение было железным: сегодня он ляжет спать. Что бы ни случилось. Комната Люцифера была такой же, как и он сам — ослепительно яркой, вычурной и по-настоящему пугающей. Повсюду были разбросаны незаконченные проекты игрушек, яркие краски, золото. И на этом фоне — Король Ада, вертящий в руках зловеще скрипящую куклу. — А-а, мой трудолюбивый уборщик, — Люцифер не повернулся, глядя на свое творение. — Ты, конечно, протер все бутылки. Но, знаешь, меня посетила мысль... А достаточно ли ты уделил внимания моей комнате? Аластор стоял у порога, чувствуя, как земля уходит из-под ног от усталости. —Я выполнял указания, Ваше Величество. Ваша комната была убрана вчера. — Вчера? — Люцифер медленно повернулся. Его лицо было сладостно-сочувствующим. — Oх, милый мой, вчера — это уже история. А сегодня... сегодня я вижу пыль. Вон там. — Он указал тонким пальцем на резную ножку своего зеркала в дальнем углу. — Ты же не хочешь, чтобы я жил в пыли, правда? Это была ловушка. Чистой воды придирка. Аластор молча подошел к указанному месту. Пыли там не было. Была идеальная полировка. Но спорить было смерти подобно. Он достал из кармана жилетки всегда носимую с собой тряпку и провел ею по дереву. Движение было выверенным, почтительным. — Видишь? — Люцифер внезапно оказался прямо за его спиной. Аластор вздрогнул, не в силах это контролировать. — Гораздо лучше. Но знаешь, что еще беспокоит? Твоя одежда. Она... порвана. Прежде чем Аластор успел понять, что происходит, Люцифер резким, точным движением схватил его за плечо. Раздался неприятный звук рвущейся ткани. Безупречная белая рубашка и темно-красная жилетка оказались порваны у плеча. И это было не самое страшное. Хуже было то, что обнажилось под тканью. На смуглой коже, прямо на плече, красовалось клеймо. Не шрам, не татуировка — именно клеймо, выжженное магией и болью. Змея, обвивающая надкушенное яблоко — личная метка Люцифера Морнингстара. Воздух вырвался из легких Аластора. Комната поплыла. Его не было в опочивальне Короля. Он был там, в подвале, в первые недели своего плена. Его руки были скованы за спиной, тело пригвождено к холодному металлическому столбу магией, не оставляющей возможности пошевелиться. Пахло жженым мясом и серой. Люцифер стоял рядом, с любопытством наблюдая, как его слуга раскаляет докрасна стержень с его гербом на конце. — Это навсегда, дорогой мой, — шептал тогда Люцифер, его голос был ласковым и ядовитым. — Напоминание. О том, кому ты принадлежишь. О том, что твоя воля, твоя душа, твое тело — все это моя собственность. Аластор помнил, как кричал. Как его горло разрывалось от немого, животного вопля, когда раскаленный металл коснулся кожи. Как пахло его собственное мясо. Как слезы ярости и бессилия текли по его лицу, смешиваясь с потом. Как Люцифер смеялся — тихим, довольным смехом. — Всегда носи это с гордостью, — голос Люцифера в реальности вернул его в настоящее. Он отпустил его, с удовлетворением глядя на обнажившееся клеймо. — Это твой знак отличия. Не каждый удостаивается чести носить мой герб на своей шкуре. Аластор стоял, не двигаясь, глядя в пустоту. Дрожь, которую он так ненавидел, снова пробежала по его телу. Он чувствовал не боль — шрам давно зажил. Он чувствовал осквернение. Потерю себя. Напоминание о том, что он — вещь. — Можешь идти, — пренебрежительно бросил Люцифер, возвращаясь к своей кукле. — И... зашей это. Выглядит неряшливо. Аластор вышел. Он не помнил, как добрался до своей каморки. Он запер дверь и, наконец, рухнул на стул перед своим комодом. Его руки тряслись. Он снял порванную жилетку и рубашку, с отвращением глядя на змею и яблоко на своем плече. Он достал нитку и иголку — простые, грубые, какие выдавали слугам. И начал зашивать. Каждый прокол иглы был напоминанием. Каждый стежок — унижением. Он зашивал не просто ткань. Он зашивал свою ярость. Свое бессилие. Свою боль. Когда работа была закончена, шов получился грубым, кривым. Ему было все равно. Он снял ботинки, погасил свет и лег на кровать. Тело изнывало от усталости, требовало забытья. Но сон не шел. За закрытыми глазами он снова видел раскаленный стержень. Слышал свой собственный крик. Чувствовал на своей коже удовлетворенный взгляд Люцифера. Он проворочался всю ночь. И когда адское солнце вновь окрасило небо в багровые тона, Аластор лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Усталость была всепоглощающей, но сознание оставалось ясным и острым, как бритва. Он не спал. Он просто ждал. Ждал следующего дня, следующего унижения, следующего напоминания о том, что на его плече навсегда выжжено одно-единственное слово, которое значило больше, чем любое имя или титул: «Собственность».