Радиостанция «Отчаяние»

Утро началось для Аластора с привычной, выматывающей рутины. После бессонной ночи, проведенной в размышлениях о холодном взгляде Винсента, каждое движение давалось ему с трудом. Он драил медные поручни главной лестницы, его мышцы ныли от усталости, а разум был затуманен. Именно в этом состоянии полусна-полубодрствования он и совершил ошибку, которая могла стоить ему жизни. Протирая пыль с огромной вазы в нише неподалеку от приёмного зала Люцифера, он замер, услышав приглуженные, но резкие голоса. Дверь в зал была приоткрыта на волосок. Один голос он узнал мгновенно — сладкий, ядовитый басок Люцифера. Второй был низким, гортанным, полным самомнения — голос демона, которого он не знал. «...не просто бунт, Люцифер! Это угроза самой структуре!» — доносилось из-за двери. «Структуры меняются,Маммон, — парировал Люцифер, и в его тоне сквозила скука. — Или ты забыл, как мы пришли к власти?» Маммон. Грех Алчности. Аластор затаил дыхание, прижавшись к холодной стене. Он знал, что ему следует уйти, но любопытство, та самая опасная черта, что привела его когда-то в адские пучины, заставила его остаться. «Это другое! — рычал Маммон. — Твоя дочь... её идеи. Они как зараза. Они подрывают устои! Если грешники начнут верить в это... в это «искупление», кто будет работать на моих рудниках? Кто будет наполнять наши казны? Ты должен контролировать её!» Люцифер рассмеялся — сухо, беззвучно. «Контролировать?Шарлотта — ребенок с причудами. Её блажь пройдет.» «А если нет? — голос Маммона стал тише, интимнее, и от этого еще опаснее. — Помнишь Лилит? Она тоже начинала с «идей». С желания чего-то... большего. Смотреть свысока на наши методы. На истребление. И посмотри, чем это кончилось.» Имя, произнесенное всуе, ударило Аластора как обухом. Лилит. Королева Ада. Та, что исчезла семь лет назад. В памяти всплыл образ: женщина с кожей, как у смертных — теплой, оливкового оттенка, а не бледно-адской. Ее волосы, блондинистые и невероятно длинные, спадали до самого пола, словно водопад из расплавленного золота. Темно-фиолетовое платье, облегавшее ее божественные формы, рога, изящно изогнутые, в отличие от рогов ее супруга. Она была воплощением могущества и... иной строгости. Аластор помнил ее. В первые месяцы своего плена, когда Люцифер с особой жестокостью ломал его волю, именно Лилит иногда появлялась на пороге его каморки после очередной «коррекции». Она не говорила лишних слов. Не выражала сочувствия. Но она приносила мази, странные травы, которые заживляли раны от плетей Винсента быстрее, чем адская плоть могла бы сделать это сама. Ее прикосновения были холодными и профессиональными, но в них не было желания причинить дополнительную боль. Однажды, обрабатывая глубокий порез на его руке, она тихо сказала: «Гордыня — хороший слуга, но ужасный хозяин. Ты научишься.» Она была строга, но справедлива. Ее власть была не в безумных тирадах, а в безмолвном, неоспоримом авторитете. Она занималась управлением, в то время как Люцифер предавался своим маниакальным творческим порывам. И затем... она исчезла. После громкого скандала с Люцифером. Слухи ходили разные, но самый упорный гласил, что она покинула его после того, как он санкционировал то самое «Великое Истребление» на Круге Гордыни — массовую чистку непокорных грешников, чьи амбиции стали слишком велики. «Не смей сравнивать мою дочь с ней!» — голос Люцифера прорезал воздух, став внезапно острым и опасным. Все следы скуки исчезли. «Лилит сделала свой выбор. Она предпочла слабых и жалких — нашей власти. Шарлотта... Шарлотта просто не знает мира. И если её идеи станут слишком опасными... — он сделал паузу, и в тишине повисла невысказанная угроза. — Я знаю, как усмирять строптивых. У меня есть опыт.» Сердце Аластора бешено заколотилось. Он не понимал всего, но уловил суть. Чарли была в опасности. Не физической, возможно, но её мечты, её сущность — всё, что делало её непохожей на её отца, — было под прицелом. И Люцифер видел в этом угрозу. В этот момент его тело, ослабленное усталостью, предало его. Тряпка, которую он сжимал в окоченевших пальцах, выскользнула и с глухим стуком упала на каменный пол. Звук был негромким, но в напряженной тишине зала он прозвучал как выстрел. Голоса за дверью мгновенно смолкли. «Что это?» — прорычал Маммон. Аластор не стал дожидаться развития событий. Инстинкт самосохранения, отточенный годами рабства, сработал быстрее мысли. Он рванулся от стены и бесшумно, как тень, помчался по коридору, сворачивая за углы, не оглядываясь. Он не видел, как дверь в зал распахнулась, и не видел испепеляющего взгляда Люцифера, обшаривавшего пустой коридор. Он просто бежал, пока в груди не начало колоть, а в ушах не зазвенело. Спрятавшись в глухой нише уборной для слуг, он прислонился к стене, пытаясь перевести дыхание. Адреналин отступал, сменяясь леденящим ужасом. Если Люцифер догадается, что это был он... Последствия были немыслимы. Прождав достаточно долго, он выбрался из укрытия и, стараясь выглядеть как можно обыденнее, продолжил работу. Мысли его лихорадочно работали. Лилит. Истребление. Угрозы в адрес Чарли. Все это смешалось в один тревожный клубок. Когда его утренние обязанности наконец подошли к концу, он почти бегом направился в покои Чарли. Ему нужно было увидеть её. Убедиться, что с ней всё в порядке, хотя рационально он понимал, что физически ей ничто не угрожает. Он вошел без стука — они давно уже отошли от таких формальностей. Комната была погружена в непривычную тишину. Чарли сидела на полу перед низким столиком, на котором был развернут большой, кожаный альбом с золоченым тиснением. Она не бежала ему навстречу, не улыбалась. Она просто сидела, подперев голову рукой, и грустно водила пальцем по пожелтевшей фотографии. «Ваше Высочество?» — тихо окликнул он её. Она медленно подняла на него глаза. В её золотисто-желтых глазах, обычно сиявших как адские звёзды, стояла непроглядная печаль. «Аластор,— её голосок прозвучал приглушенно. — Смотри. Это мама.» Он подошел ближе и заглянул в альбом. На фотографии была запечатлена Лилит. Она сидела на том самом золотом троне, что сейчас занимал один Люцифер, и на её коленях, совсем крошечная, сидела Чарли, может быть, двух-трех лет от роду. Лилит улыбалась, но это была не широкая, театральная улыбка её мужа. Это была мягкая, спокойная, почти застенчивая улыбка. Её невероятно длинные светлые волосы, как сияющий ореол, обрамляли их с дочерью. «Сегодня ровно семь лет, как я её не видела, — прошептала Чарли. — Я помню, как она пела мне колыбельные. Её голос был... тёплым. Она говорила, что в каждом, даже в самом падшем, есть искра. И что её можно разжечь.» Она замолчала, и по её щеке скатилась слеза. «Я так по ней скучаю.» Аластор смотрел на неё, и что-то ёкнуло у него в груди — острое, щемящее, давно забытое чувство. Он видел в её глазах ту самую тоску, ту пустоту, которую он когда-то ощущал сам. Тоску по матери. По тому безопасному месту, которого больше не существует. И прежде чем он успел опомниться, слова сами сорвались с его губ, тихие и несвойственные ему: «Я...понимаю.» Чарли удивленно посмотрела на него. «Ты?» Он отвел взгляд, чувствуя себя уязвимым и глупым. Но отступать было поздно. «У меня тоже была мать.На Земле.» Он не планировал этого говорить. Он никогда ни с кем не говорил о семье. Эти воспоминания были заперты в самом прочном сейфе его души. Но горе Чарли, её одиночество, зеркально отражавшее его собственное, размягчило броню. «Расскажи, пожалуйста,» — попросила она, и в её голосе снова появилась крошечная искорка надежды. Аластор медленно опустился на пол рядом с ней, не касаясь её. Он уставился в пространство перед собой, позволяя образам прошлого нахлынуть на него. «Она была... сильной, — начал он, и его голос, обычно ровный и статичный, обрёл несвойственную ему глубину. — Работала не покладая рук. У неё были руки... шершавые от работы. Но когда она гладила меня по голове, они казались такими мягкими.» Он умолчал о том, чем именно она занималась. Умолчал о своём отце — при одной только смутной мысли о нём по спине пробежали ледяные мурашки, — но Чарли, увлеченная рассказом, не заметила его кратковременного напряжения. «Она всегда верила, что я могу добиться большего. Что я не должен быть как... все.» Горькая ирония этих слов отозвалась в нём эхом. Она верила, что он станет юристом, бизнесменом. А он стал охотником на людей, а затем и демоном. «Она... на Небесах. В Раю. А я — здесь.» Он не стал говорить, почему он в Аду. Не стал говорить об убийствах, о тёмной жажде власти, что привела его сюда. Эта часть его жизни принадлежала только ему. Но даже та скупая, урезанная история, которую он поведал, подействовала на Чарли. Её глаза наполнились не только сочувствием, но и пониманием. «Значит,ты тоже скучаешь по ней,» — тихо сказала она. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Да. Он скучал. Каждый день. Под всеми этими слоями ненависти, гнева и цинизма, в самой глубине, таилась рана от того разрыва. Чарли вытерла слезы и даже слабо улыбнулась. «Спасибо,что рассказал. Мне... мне полегчало. Знать, что я не одна.» В этот момент Аластор, глядя на её просветлевшее лицо, совершил ещё один необдуманный поступок. «Вы,наверное, сегодня ничего не ели,» — констатировал он, и это прозвучало почти по-отечески. «Пойдёмте на кухню. Нужно подкрепиться.» Оживление, вернувшееся к Чарли, было мгновенным. Она вскочила на ноги. «Пойдём!Ты прав!» Она выбежала из комната впереди него, её золотые волосы развевались как знамя. Аластор последовал за ней, и на его лице, озаренном странным, непривычным чувством выполненного долга, даже улыбка на мгновение показалась менее натянутой. На пути к кухням им пришлось пересечь один из служебных дворов. И там, в центре, отдавая распоряжения группе слуг, стоял Винсент. Его седеющие виски и шрамы резко контрастировали с молодыми, испуганными лицами окружающих. Он был грозой слуг, неумолимым исполнителем воли Короля. Увидев Аластора, Винсент на мгновение прервался. Их взгляды встретились. Взгляд Аластора был полон немой, обжигающей ненависти. Взгляд Винсента оставался ледяным и оценивающим. Он скользнул по Аластору, словно проверяя, нет ли на нём новых следов неповиновения, и затем, не изменившись в лице, продолжил отдавать приказы. Аластор, не сбавляя шага, свернул за поворот, оставив надзирателя позади. Впереди уже слышался радостный голос Чарли, доносящийся с кухни. Но в его душе, рядом с новорождённой, хрупкой теплотой, теперь навсегда поселился ледяной осколок страха и осознания: он знал тайну. И однажды эта тайна могла стать либо его оружием, либо его смертным приговором.