Радиостанция «Отчаяние»

Люцифер Морнингстар сидел в своем кабинете, откинувшись на спинку трона, стилизованного под гигантское, изогнутое яблоко. В пальцах он вертел не игрушку, а хрустальный флакон, внутри которого клубился туман — запечатанный крик давно забытого грешника. Комната тонула в полумраке, и лишь адское зарево из окна выхватывало из тьмы бледные черты его лица. Его мысли были тяжелыми и липкими, как смола. Чарли. Ее глаза, все больше и больше напоминающие Лилит. Не цветом — цвет она унаследовала от него, — а выражением. Этой непоколебимой верой. Этой глупой, наивной, раздражающей надеждой. Лилит. Имя обожгло его изнутри, как раскаленный уголек. Он любил ее. Любил так яростно и безумно, как только может любить падшее божество. Она была его равновесием, его якорем в этом море вечного отчаяния. Она видела в нем не просто Короля Ада, не тирана, а того, кем он был когда-то — Светоносцем, самым прекрасным из творений. Она верила, что в нем еще осталась искра того света. Но падение оставило слишком глубокие шрамы. Ненависть к Небесам, к Отцу, ко всему миру, который отверг его, разъедала его изнутри, как кислота. Депрессия, темная и всепоглощающая, стала его постоянной спутницей. С каждым веком он становился все более циничным, все более жестоким. Ему казалось, что только абсолютный контроль, только страх могут удержать от распада это царство хаоса, которое ему вручили в насмешку. Лилит пыталась его остановить. Она говорила о милосердии, о вторых шансах, о том, что даже в самых падших душах можно найти крупицу добра. Он смеялся ей в лицо. Добро? Милосердие? Это то, что бросило его в эту бездну. А потом был Круг Гордыни. Мятеж. Грешники, возомнившие себя новыми повелителями. И он, Люцифер, увидел в них жалкое отражение самого себя — тех, кто осмелился бросить вызов установленному порядку. Ярость, копившаяся тысячелетиями, вырвалась наружу. Он санкционировал Истребление. Не просто подавление бунта — тотальное уничтожение. Чтобы ни у кого больше не возникло подобных мыслей. Лилит смотрела на него после этого, и в ее глазах не было ни любви, ни ненависти. Было лишь леденящее душу разочарование. «Ты стал тем, кого боялся больше всего, — сказала она. — Ты стал тем самым тираном, что изгнал тебя». На следующее утро ее не стало. Мысль о ней до сих пор причиняла физическую боль. Но вместе с болью приходила и ярость. Ярость на нее за то, что она его бросила. И ярость на себя. И теперь их дочь, их Шарлотта, подняла то самое знамя, что вырвала из рук Лилит. Его мысли невольно переключились на другого грешника. Аластора. Человеческая душа, столь отвратительная в своей надменности. Он прекрасно помнил их сделку. Тщеславный смертный, одержимый жаждой власти и признания. Вызвал его самого, не побоявшись. Люциферу тогда было скучно, и его позабавила наглость этого человека. Душу в обмен на силу? Легко. Ирония судьбы оказалась восхитительной. На следующий день после заключения договора Аластора, шедшего по лесу, застрелил охотник, приняв его за оленя. Смех Люцифера тогда огласил самые дальние уголки Ада. Так жалко. Так глупо. И столь подходяще — вечный охотник, ставший дичью. Его демоническая форма, с оленьими ушами и рогами, стала вечным напоминанием о этой нелепой кончине. Но потом этот «олень» начал проявлять недюжинные способности. Он быстро поднялся по иерархии, используя данную ему силу, став Радио-Демоном, чье имя наводило ужас. И Люцифер наблюдал за этим со смесью презрения и любопытства. Его игрушка оказалась интереснее, чем он предполагал. Однако всему есть предел. Аластор начал убирать других оверлордов, некоторых из которых Люцифер считал полезными винтиками в своей системе. Это было уже не развлечение, а вызов. Вызов его власти. Наглое использование силы, которую он ему дал. Игрушка вздумала диктовать свои правила. Терпение Лорда Ада лопнуло. Пришло время напомнить этому возомнившему о себе смертному, кто здесь хозяин. Сила, которую он так жаждал, обернулась вечным рабством. Теперь Аластор платил по счетам. Слугой. Уборщиком. Нянькой для его дочери. Мысль о том, что Аластор теперь проводит так много времени с Чарли, вызывала у Люцифера новую волну раздражения. Он видел, как тот смотрит на нее. Не с подобострастием слуги, а с каким-то... интересом. С пониманием. Как будто этот пройдоха, этот воплощенный грех, мог понять что-то в его дочери. Это было невыносимо. Это было осквернение. Люцифер встал с трона. Ему нужен был выход для его кипящей ярости. И он знал, где его найти. --- Аластор наводил лоск в спальне Люцифера. Протирал пыль с прикроватных тумб, поправлял шелковые простыни. Работа была монотонной, почти медитативной, позволяя его мыслям блуждать. Он анализировал вчерашний разговор с Винсентом, строил догадки, прокручивал возможные ходы. В глубине души теплилась крошечная, слабая искра — надежда на то, что когда-нибудь, может быть, эта каторга обретет какой-то смысл. Может быть, через Чарли, через ее упрямую веру... но он тут же гасил эту мысль. Надежда была опасной роскошью. Внезапно дверь распахнулась без стука. В проеме стоял Люцифер. Воздух в комнате мгновенно сгустился, наполнившись сладким, удушающим запахом. Аластор замер на мгновение, затем плавно выпрямился и склонился в почтительном поклоне. —Ваше Величество. Люцифер не ответил. Он медленно прошелся по комнате, его взгляд скользнул по безупречно заправленной кровати, по начищенным до блеска поверхностям. Аластор, не смущаясь, продолжил работу, опустившись на колено, чтобы протереть ножку тумбочки. Он чувствовал на себе тяжелый, испепеляющий взгляд, но не подавал вида. Делай, что должен. — Стараешься, — наконец произнес Люцифер, его голос был тихим и скользким, как змея. — Как будто надеешься, что чистота смоет с тебя грязь твоего прошлого. Аластор не ответил, продолжая методично двигать тряпкой. — Ты ведь помнишь свое прошлое, не так ли? — Люцифер подошел вплотную. — Свою... «блистательную» жизнь. Охотник за слабой дичью, возомнивший себя вершителем судеб. Как трогательно. Ты выпросил у меня силу, чтобы стать королем в своем жалком мирке. А стал... добычей. Смешно, правда? Аластор чувствовал, как по спине пробегают мурашки. Он сжал тряпку в кулаке, но его лицо оставалось невозмутимым. — А теперь ты здесь, — Люцифер наклонился, его дыхание обожгло ухо Аластора. — Ищешь утешения в обществе моей дочери. Привязываешься к ней. Думаешь, ее наивная вера может как-то... искупить тебя? Сделать чище? Освободить? Люцифер резко выпрямился и с силой схватил Аластора за плечо, грубо заставляя его подняться. Его хватка была как стальные тиски, сжимающие плоть прямо над клеймом. — Позволь мне прояснить, — прошипел он, притягивая Аластора к себе так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. В его желтых глазах пылала бешеная ярость. — Она не твой спаситель. Она — моя дочь. Ты — моя собственность. Пыль под моими ногами. И за все, что ты получаешь, есть цена. За силу, которую ты выпросил. За кров над головой. Даже за ее... внимание. Рано или поздно счет будет предъявлен. И ты заплатишь. С процентами. Он с силой оттолкнул Аластора. Тот, не удержав равновесия, ударился спиной о прикроватную тумбу. Хрустальная ваза, стоявшая на ней, с грохотом упала на пол и разбилась вдребезги, разбросав по мрамору тысячи сверкающих осколков. Люцифер смотрел на это с холодным удовлетворением. —Прибери за собой, — бросил он с ледяным презрением. — И закончи свою работу. Не заставляй меня ждать. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Аластор стоял, опершись о тумбу, его дыхание сбилось. Унижение и ярость жгли его изнутри. Его плечо горело от прикосновения Люцифера. Он смотрел на осколки, разбросанные по полу, и они казались ему олицетворением его собственных иллюзий — разбитых, бесполезных. Та самая крошечная надежда, что теплилась в нем, была растоптана в пыль. Не было никакого выхода. Не было никакого смысла. Только бесконечное, унизительное настоящее. Он медленно опустился на колени, его руки дрожали. Он попытался собрать осколки, но один из них впился ему в палец, оставив капельку алой крови. Физическая боль была ничтожной по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Он был в ловушке. Просто существовать. День за днем. Год за годом. Без цели. Без конца. И тут в его памяти всплыл низкий, хриплый голос Винсента. «Не всегда у нас есть выбор, где оказаться. Но у нас всегда есть выбор — как себя вести на этом месте». Слова надзирателя, которые должны были усмирить, повисли в воздухе горькой насмешкой. Какой выбор? Смириться? Превратиться в такой же бездушный механизм, как Винсент? Или сломаться окончательно? Аластор медленно поднял голову. Его алые глаза были пусты. Он аккуратно, с предельным хладнокровием, собрал все осколки, не оставив ни единого. Каждое его движение было снова выверенным, контролируемым. Дрожь утихла. Ярость и отчаяние не исчезли, но ушли глубоко внутрь, похороненные под слоем ледяного безразличия. Он встал, отряхнул колени и вышел из спальни, чтобы продолжить свои обязанности. Его улыбка снова застыла на лице — пустая, бессмысленная маска. Искра надежды погасла. Оставалось только ждать. Ждать, и терпеть. А он был очень, очень терпелив. Но даже в этой безысходности, в самой глубине его существа, жила одна-единственная мысль: если уж быть рабом, то оставаться собой. Даже если этот «я» был всего лишь тенью, гримасой и тихим, нескончаемым презрением. Это было его маленькое, никчемное сопротивление. И пока оно было, он еще не проиграл окончательно.