✧ Чужᴀя ✧

29 сентября Утро вторника сочилось промозглой сыростью и горчило угольной гарью. Виктор застыл напротив пятиэтажки, словно прирос к асфальту. Адрес, как клеймо, отпечатался в памяти вчерашним днём. Дом – брат-близнец всех окрестных построек: обветшалый, ощетинившийся кривыми балконами и равнодушно взирал на мир мутными глазницами подъездных окон. В ушах еще рокотал гул машинных колес, а в груди ворочалось странное, сосущее чувство – причудливая смесь долга и необъяснимого предвкушения. «Немка. Певица. Политически важный проект». Слова Марии Витальевны, назойливые, как придорожная пыль, заглушали любые благозвучные мысли. – И почему именно я… Дверь подъезда вздохнула ржавыми петлями, и на улицу выпорхнула низенькая, оплывшая женщина в бесформенном сером пальто, словно тень, отделившаяся от сумрака. Её лицо, изрезанное паутиной морщин, на мгновение дрогнуло испугом, но тут же застыло в подобострастной маске. – Доброе утро, – сухо обронил Виктор, словно отчитываясь. Лицо женщины вытянулось, она нервно поправила зеленый платок, съехавший набок. – Это вы ко мне? – Голос её звучал мягко. Тут же из полумрака подъезда, будто сошедшая с полотен прерафаэлитов, выпорхнула девушка. На фоне приземистой, землистой тётки, Адет казалась неземным видением. Светлые, почти льняные волосы, небрежно убранные под шерстяной платок, обрамляли лицо ангельской чистоты. Хрупкие плечи кутались в пальто цвета морской волны – ткань говорила о достатке. И глаза – огромные, ярко-голубые озера, в глубине которых плескался тот же тревожный вопрос, что терзал и его душу. – Доброе утро, Фиктор Александрович, – выдохнула она, одергивая перчатки на тонких пальцах. – Доброе утро, товарищ Штайнер. Лицо женщины расплылось в улыбке, она протянула: – А-а-а, это твой учитель! – Она бросила взгляд на Адет. – А я-то думаю, незнакомый парень, пойди пойми откуда, серьезный такой. Здоровается, я даже замялась. Женщина тихонько рассмеялась, а Адет неловко покраснела, бросив быстрый взгляд на Виктора. – Простите меня, Виктор Александрович, – она откашлялась. – Алёна Григорьевна, очень приятно с вами познакомиться. Слышала, вы новый концертмейстер Адеточки? Вы уж её, Виктор Александрович, поберегите. Она у нас девочка особенная. И я за неё в ответе. Он кивнул, не находя слов. Заметив, как Алёна Григорьевна зябко кутается в пальто, предложил: – Давайте я вас подвезу, я сегодня на машине. – Виктор достал из кармана ключи. Девушки оживились и молча проследовали к светло-коричневому «Москвичу 407». Нажатие кнопки отозвалось характерным щелчком в утренней тишине переулка. Открыв заднюю дверь перед Адет, он молча проследил, чтобы та не запачкала светлое пальто о ржавый край порога. Алёна же, без посторонней помощи, устроилась на переднем сиденье. Салон тут же наполнился удушливым ароматом дешевого одеколона «Сирень». Мотор взревел с первого раза. Первые минуты они ехали в гробовом молчании, пока не уткнулись в скопление транспорта. – У вас очень опрятная машина, – нарушила тишину Алёна Григорьевна. – Чистая, это многое говорит о человеке. Виктор тихо усмехнулся. – Благодарю за замечание, разве машина не должна быть всегда опрятной? Неужели есть люди, которые не следят за своим транспортом? – Конечно, есть! Вот мой, например, покойный муж. Вроде нормальный мужик был. Но за машиной вообще не ухаживал, приходилось на троллейбусах ездить, пока все остальные соседи берут спокойно машину и катят, куда только хочется. После этих слов она пустилась в долгий рассказ о соседях, огороде и политике. Виктор спокойно слушал, хотя политических новостей и от Льва было достаточно. Спустя четверть часа они наконец-то припарковались и вышли на улицу. – Ну вот и доехали, – сказала женщина, оглядывая Виктора и Адет. – Дальше я с вами не пойду, у меня тут рядом работа. Виктор Александрович, вы молодец, хорошо справляетесь с надзирательством, продолжайте в том же духе! – Она махнула рукой на прощание и подмигнула Адет, будто наказывая: «Не вредничай, во всём слушайся!» Идя по длинному коридору Большого, Адет чувствовала себя райской птичкой, случайно залетевшей в серый мир. Из-за высоких дверей доносились обрывки гамм, чей-то вокальный распев, приглушённый смех. Но стоило им приблизиться к одной из дверей, звуки стихали. Из класса скрипки выглянул парень со сползающими очками, за ним – женщина с вызывающе яркой помадой, но тут же скрылись обратно, обменявшись шепотом: «Смотри, немецкая…» Двое рабочих в промасленных спецовках, переставлявших декорации, замерли, уставившись на её светлые волосы. Один даже присвистнул, но тут же получил толчок локтем от товарища. Виктор шёл чуть впереди, ощущая эти изучающие взгляды на своей спине. Он слышал их мысли: «Орлов-то… Не нашу водит…» Он не оборачивался, лишь чуть выпрямил плечи, стараясь отгородить её своим телом. Штайнер шла, опустив глаза, но её выдавала походка – лёгкая, чуждая здешней утяжелённой поступи. – Не обращайте внимания, – тихо бросил он через плечо, отпирая дверь в репетиционный зал. – Любопытство. Ничего более. Репетиционный зал встретил их прохладной и гулкой тишиной. Запах старого дерева, пыли и слабого, въевшегося в паркет запаха хлорки. Виктор провел певицу к роялю, откинул тяжёлую крышку и положил на пюпитр папку. – Программа утверждена, – его голос прозвучал слишком громко в этой тишине. – Стандартный набор для культурного обмена. Взгляд скользнул по списку, отпечатанному на машинке. Чайковский, «Средь шумного бала». Рахманинов, «Сирень». Шуман, «В лунном свете». Всё правильно, всё идеологически выверено. Но вот взгляд наткнулся на последний пункт. Шуберт. «Nacht und Träume». Виктор на секунду замер. – «Неужели?» – промелькнуло в мыслях. – Где-то кто-то прокололся. «Или это её упрямство?» – Шуберт? – не удержался он, чтобы не произнести это вслух. – «Nacht und Träume»? – Да, – её лицо просветлело, она сделала шаг вперёд. – Это моя любимая композиция. Из дома. – Я понимаю, – осторожно сказал Виктор, чувствуя, как на него ложится тяжесть невысказанного. – Но для отчётного концерта… Мария Витальевна и… другие зрители, предпочли бы что-то… более конкретное. Из основной программы. – Он ткнул пальцем в Чайковского. – Вот это. «Средь шумного бала». Или Рахманинова. Это безопасно. Он тут же пожалел о слове «безопасно». Лицо Адет помрачнело. Она смотрела на ноты Шуберта, будто прощаясь с чем-то дорогим. – Безопасно, – тихо повторила она. – А искусство должно быть безопасным? – Здесь – да, – его голос прозвучал резче, чем он хотел. Он вспомнил пристальный взгляд Марии Витальевны. – Здесь искусство должно служить. Ты… То есть, вы же понимаете. Он положил пальцы на клавиши, решив закончить этот разговор гаммами. Начал с до-мажора – ровно, бесстрастно, вычерчивая кристаллические архитектуры звука. Он всегда начинал так, счищая с себя городскую суету, строгие взгляды, чувство неловкости. Музыка требовала чистоты. Адет стояла рядом, прислонившись к роялю, и слушала. Звуки гамм стали тише, фоном для их общего напряжённого молчания. – Ладно начнём сначала, – произнёс он, закончив арпеджио и глядя на клавиши. – Хорошо, Фиктор Александрович, – ответила Штайнер, и в её голосе не было ни сна, ни хрипоты, только усталая покорность. Конфликт висел в воздухе, густой и липкий. Виктор понимал, что не может его оставить. Он её концертмейстер. Теперь его задача – вести её, а не ломать. – Хорошо, – сдался он, откинувшись на спинку табурета. – Покажите мне её. Вашу «Ночь». Только для того, чтобы я понял ваш тембр. Поняли? Для работы. Её глаза вспыхнули. Она кивнула, снова сделав тот самый глубокий, тихий вдох, который он уже успел заметить. Виктор взял первые аккорды. Тихо, как приглушённый свет. Музыка поплыла вверх, словно пытаясь удержать ускользающую тень сна. Он играл, вслушиваясь, подбирая темп. Рояль звучал слишком ярко. Он заставил его звучать мягче, бархатнее, обволакивающе. – Здесь, – он повторил вступление, – фортепиано должно звучать не как аккомпанемент, а как продолжение голоса. Как эхо? Адет смотрела на его руки, заворожённая. – Да, – прошептала она. – Как эхо. Она закрыла глаза. И запела. Их первый творческий союз был заключён в ту секунду, когда её голос слился с эхом, которое он для неё создал. Он не просто аккомпанировал – он начал дышать с ней в одном ритме, подхватывал её фразы, обвивал их тёплой акустической парчой. В этом голосе была неземная сила, о которой все говорили, но сейчас она была приручена, направлена внутрь, в самую суть музыки. Он видел, как её пальцы бессознательно сжимались в кулаки от напряжения, как всё её хрупкое тело становилось инструментом. В этот момент дверь в зал приоткрылась. В щели мелькнула высокая, ухоженная фигура в тёмном платье. Она не зашла, не сказала ни слова. Просто постояла секунду, наблюдая, как они, слившись в одном порыве, творят что-то запретно-прекрасное. Потом так же бесшумно исчезла. Воздух в зале сгустился. Плечи Адет инстинктивно сжались, голос дрогнул, на миг сорвавшись с опоры. – Не отвлекайтесь, – тихо, но властно сказал Виктор, не прерывая игры. – Продолжайте. Его команда подействовала. Она снова вдохнула, и голос вернул свою силу, закончив фразу на идеальной, звенящей ноте. Когда последний звук растаял, в зале повисла тишина – уже не напряжённая, а полная, насыщенная, рождённая общим усилием. Они молча сидели несколько секунд, слушая эхо. – Что ж… Ладно, это очень завораживающее произведение, – пробормотал Виктор. – Спасибо, что позволили исполнить её в самом начале, Фиктор Александрович. Он улыбнулся ей, хотя понимал, что, скорее всего, это выходит за рамки их деловых отношений. В дверь зала постучали, и на пороге появилась знакомая фигура сотрудницы. – Доброе утро, товарищи, – громко заявила Мария. – Вижу и слышу, вы уже начали. Молодцы, молодцы. – Доброе утро, Мария Витальевна, – Виктор встал из-за рояля и подошёл ближе. – Да, вот только пять минут как. Сейчас была «разминка», сейчас же приступим к плану. Мария удовлетворённо кивнула и перевела взгляд на Штайнер. – Genosse Steiner, wie geht es Ihnen? Mir wurde mitgeteilt, dass Victor Sie heute wie erwartet begrüßt hat. Stimmt das? – Ja, alles ist gut gelaufen, Viktor Alexandrowitsch, er ist ein guter Mensch und davon bin ich überzeugt. Сотрудница хотела что-то сказать, но Виктор опередил. — Мария Витальевна, если вы не против, можем ли мы продолжить нашу репетицию? — Конечно, не буду вам мешать, к вечеру встретимся снова. Она вышла, оставив после себя легкий холодок, и Виктор невольно выдохнул, чем вызвал тихий смех у Адет. — Вы её боитесь? — Пожалуй, есть немного, — признался он, усмехнувшись собственной нелепости. — Ладно, у нас там по плану… Они доигрывали Чайковского словно механизмы. Звук был безупречным, выверенным до последнего нюанса, но после Шуберта казался абсолютно мёртвым и бездушным. Виктор с глухим стуком опустил крышку рояля. Репетиция окончена. До вечера. В коридоре он обронил, глядя в сторону: — Завтра продолжим, простите, должен откланяться, но ненадолго. Она молча кивнула и, не прощаясь, убежала вниз по лестнице. День догорал, и город зажигал свои огни. «Москвич» скользил по темнеющей Москве, и в его салоне повисла гнетущая тишина, куда более тягостная, чем утром. Виктор вцепился в руль, словно пытаясь удержать ускользающее время, и в голове вновь всплыли слова начальницы: «Чтобы нигде не задерживалась. Доложить». — Спасибо вам за репетицию, — тихо прошептала Адет, неотрывно глядя в черное зеркало окна. — За Шуберта… — Это было лишь для тембра, — сухо напомнил он. Виктор почувствовал, как она съежилась, и его собственные слова болезненно отозвались в сердце. Что греха таить, музыка Шуберта была прекрасна. Он хотел добавить что-то, смягчить резкость, но слова словно застряли в горле, отравленные приказом. «Москвич» свернул на улицу Маршала Бирюзова. В зеркале заднего вида Виктор заметил, как за ними плавно перестроилась тёмно-синяя «Волга». Она преследовала их два квартала и исчезла, как только Виктор затормозил у нужного подъезда. — «Контроль…» — Холодная волна пробежала по спине. — До завтра, Фиктор Александрович, — бросила она, не глядя на него, и почти бегом направилась к подъезду. Орлов не глушил мотор. Он сидел и смотрел, как в окне четвертого этажа загорелся свет, знаменуя возвращение Штайнер в клетку. Но приказ есть приказ. Ему пора было домой, где его ждали одиночество, тишина, удушающее спокойствие и понурый Лев. Почему понурый? Вот в чем дело: «— И ничегошеньки мне не рассказываешь… Ну прямо мистер тайна за семью печатями! А мне, между прочим, интересно, может, тебя в рабство угораздило, чтоб тайны не разболт ал? Витя, если тебя держат в заложниках, подай знак, моргни хоть раз!»