✧ Чужᴀя ✧

24 Октября

Конец октября расплывался за окнами, словно акварель, размытая дождем. Он то моросил еле ощутимо, то клубился призрачной дымкой, заволакивая город в серую пелену. Миновал почти месяц – время, которое стерло чрезвычайно острые углы между «концертмейстером» и «подопечной», между долгом и… чем-то еще. Они выработали свой особенный ритм. Виктор, неизменно, забирал её по утрам, и они ехали в молчании, но это больше не было тягостное молчание двух чужих людей, заточенных в металлической коробке. Это было безмолвие сообщников, берегущих дыхание перед дерзким замыслом, перед рабочим днём. В театре они исправно отрабатывали положенную программу – строгого Чайковского, рафинированного Рахманинова. Но всегда выкраивали драгоценные двадцать минут, полчаса, чтобы укрыться в пустом зале, сбежать от системы, от регламента. «Виктор бесшумно закрыл ноты Чайковского. Взглянул на Адет, все еще бледную и немного растерянную, и его пальцы, словно ведомые неведомой силой, нашли на клавишах первые аккорды. Это была не их музыка. Чужая, опасно манящая мелодия, пропитанная духом парижских кабаре и довоенных патефонов. «Кокаинетка» Вертинского. Адет вздрогнула, и во взгляде её смешались испуг и восторг. Это было опаснее, чем академичный Шуберт. Это был прямой, дерзкий вызов. – Вы… Вы, знаете Вертинского? – прошептала она, едва слышно. – Лев достал, – так же тихо ответил он, не прекращая играть. – Спиртовую запись на рентгеновской плёнке. «Рёбра джаза», говорят. Она прикрыла глаза и пропела первую строчку почти неслышно, одними губами: — Я сегодня смеюсь над собой… В этот момент они были единым целым. Сообщниками, ворами, похищавшими из-за железного занавеса не вещи, а трепетные звуки. Дерзко крадущими самих себя у системы. Именно в такие моменты Адет ловила себя на том, что смотрит не на клавиши, а на его руки. Он ловил её взгляд и едва заметно кивал, словно подбадривая: «Продолжай, я с тобой». И она продолжала, ощущая, как её голос, этот капризный, пугливый зверь, расправляет крылья и взмывает ввысь, доверяясь ему безгранично.» В один из таких магических дней, когда последний аккорд их «Nacht und Träume» ещё трепетал в зале, растворяясь в благоговейной тишине, дверь распахнулась с оглушительным хлопком. Резкий звук ворвался в умирающую мелодию, словно удар ножа. На пороге появилась она. – А вот и мои таланты! – голос, густой и обволакивающий, как дорогой коньяк, властно заполнил пространство, которое вдруг показалось Адет крошечным и душным. – Решила полюбоваться, как продвигается наша жемчужина. – Марго, – едва слышно прошипел Виктор. Он не обернулся. Она вошла, как входят в свой личный будуар. Её фиолетовое платье с V-образным вырезом было подчеркнуто простым по крою, но всем своим видом оно кричало о баснословных деньгах, именитой портнихе и неотъемлемом праве на всеобщее внимание. Каблуки её туфель отчётливо выбивали чуждый ритм по паркету, не имеющий ничего общего с только что отзвучавшей музыкой. Виктор не шелохнулся. Адет заметила, как напряглись мышцы его спины под тонкой тканью рубашки. – Мы работаем, Маргарита Михайловна, – сухо произнёс он, глядя в пустоту перед собой. – Я вижу, – она приблизилась к роялю и провела кончиками пальцев по лакированной крышке, оставляя едва заметный след. Её взгляд скользнул по Адет, быстрый, жесткий, оценивающий, словно скальпель хирурга. Задержался на её скромном синем платье, на руках, скрещённых на животе – бессознательный защитный жест. – Старая привычка, Виктор? Весь в работе? – Она обошла рояль и остановилась позади него. Слишком близко. Ближе, чем позволяли неписаные законы приличия. Адет похолодела, увидев, как она медленно, почти ласково, положила руку ему на плечо. Но её пальцы, длинные, с безупречным маникюром, впились в мышцу с такой силой, что костяшки побелели. Это не было прикосновением нежности. Это была демонстрация власти. Проверка границ. Напоминание о былом. Адет почувствовала, как по спине пробежали мурашки от неловкости и стыда – как будто она невольно подсматривала за чем-то предосудительным. – Не пугайся, милочка, – Марго наградила её натянутой улыбкой, не убирая руки с плеча Виктора. Её глаза оставались холодными, как осколки льда. – Мы с Виктором старые друзья. Он просто вечно забывает, что в мире есть не только чёрные и белые клавиши. Существуют и полутона. – Она наклонилась к его уху, и её шёпот, змеиный и отчетливый, был слышен в каждом углу зала: – Напомнить тебе о полутонах, Виктор? Он резко, почти грубо, сбросил её руку и стремительно поднялся. Стук откинутого табурета о пол прозвучал как выстрел. – У нас репетиция. Ты мешаешь. Воздух словно загустел, стал колючим. Улыбка на лице Марго ничуть не дрогнула, но в её глазах мелькнула и тут же угасла ядовитая вспышка, оставив лишь равнодушную ледяную гладь. – Какой ты прямолинейный. Что ж, не буду мешать… вашему творчеству. – Она снова окинула Адет оценивающим взглядом, в котором читалось предостережение, насмешка и что-то ещё, непостижимое. – Удачи, жемчужина. Тебе понадобится удача с таким… принципиальным аккомпаниатором. Он либо доводит до совершенства, либо… ломает. Искусство, к сожалению, не всегда выживает в таких условиях. Она стремительно развернулась и вышла, оставив дверь распахнутой настежь. В зал ворвался студеный сквозняк, но Адет почувствовала, что замерзла внутри задолго до этого. Наступила тягостная, звенящая тишина. Виктор стоял, отвернувшись к нотным листам. Его плечи оставались напряжёнными. – Кто она? – тихо спросила Адет. Её собственный голос показался ей чужим, писклявым и слабым. – Никто, – отрезал он. – Марго. Прима. Всё, что тебе необходимо знать. – Но она… – Адет никак не могла подобрать слова. «Она трогала вас, как свою собственность». – Она сказала: «Старые друзья». Он резко обернулся. Его лицо было искажено нескрываемым раздражением. – А что, тебя это интересует? Моя личная жизнь? – его слова обрушились на неё с неожиданной жестокостью. – Здесь все друг с другом «старые друзья», пока не приходит время. Забудь. Она отшатнулась, словно от удара. Всё то хрупкое, тёплое, что строилось между ними неделями, в одно мгновение рассыпалось в прах от одного его ядовитого вопроса. «Интересует ли её наша личная жизнь?» Да, интересовала! Потому что за этот месяц он перестал быть для неё просто «концертмейстером». Он стал… точкой опоры. Единственным человеком, который видел в ней не только «немку», но и её саму. А он одним махом превратил всё это в нечто пошлое и подозрительное. – Я понимаю, – прошептала она, опуская глаза. – Простите. Это не мое дело. Она медленно повернулась и направилась к выходу, к той зияющей черной дыре распахнутой двери. – Адет, – его голос настиг её, смягчённый, полный раскаяния. Она остановилась, но не обернулась. – Она… мы работали вместе. Очень давно. Он помолчал, тщательно подбирая слова, отравленные ядом этого места. – И да. Были интриги. Всё это было очень коротко. И очень давно. Это не имеет никакого значения. «Имеет», – обреченно подумала Адет. Для Марго – имеет. И теперь, возможно, и для неё тоже. Она едва заметно кивнула, едва показав вид, что услышала, и вышла в коридор. Но направилась она не в гримёрку. Она пошла к выходу из театра, отчаянно нуждаясь в глотке ледяного, промозглого воздуха. Вечером, в машине, они снова молчали. Но это было совсем другое молчание – тяжёлое, раненое. Он неотрывно смотрел на дорогу, она – на своё расплывчатое отражение в запотевшем стекле, за которым проплывали яркие огни чужого города. «Он либо доводит до совершенства, либо ломает». Слова Марго болезненно пульсировали в её голове. Адет исподтишка разглядывала его лицо, освещенное тусклым светом фонарей. Кто она для него? Что произойдет, как только она перестанет быть интересна системе? Он довез ее до самого дома. Она коснулась ручки дверцы, собираясь выскочить из машины. – Адет, – он снова позвал её, и в его голосе она различила неприкрытую усталость. – То, что произошло сегодня… Забудь. Пожалуйста. Она обернулась и впервые за весь день прямо взглянула ему в глаза. В серых, строгих глазах она увидела не холодную отстранённость, а ту же боль, что терзала её саму изнутри. Боль от осознания того, что их хрупкая крепость оказалась всего лишь бумажной. Что призраки давно минувшего прошлого так легко проникают в двери, которые они считали надёжно запертыми. – Я попробую, – тихо произнесла она. Слова рвались наружу, переполняя, обжигая изнутри. Адет понимала, что не сможет унести это с собой в тишину затхлой тёткиной квартиры. – Это всё из-за того, что я полукровка, – выдохнула она, не отрывая взгляда от запотевшего стекла. Виктор резко повернулся к ней всем корпусом. В салоне погрузилось в непроглядный мрак, и его лицо казалось неясным, словно призрачным, в густой тени. – Что вы имеете в виду? – его голос прозвучал тихо, но отчетливо, как удар хлыста. Она судорожно сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как холодная дрожь поднимается по всему телу. Она никогда не говорила об этом вслух. Ни с кем. – Я… не настоящая немка. Мой отец… – она сделала глубокий, сдавленный вдох, – был вашим человеком. Русским. Инженером. Он приехал в Германию, женился на моей матери… обычной, простой германской девушке… и пожелал остаться здесь навсегда. Они очень любили друг друга. А потом началась та страшная война… Она замолчала, прислушиваясь к завыванию ветра за окном. Ей показалось, что она снова маленькая девочка, стоящая у окна и с надеждой ждущая, что вот-вот из-за поворота покажется знакомая высокая фигура её отца. – И его… забрали. – Она намеренно не сказала «арестовали», не произнесла «репрессировали». Это краткое, страшное слово «забрали» казалось куда более ужасным. Оно означало бесследное исчезновение. Полное стирание из памяти. – Я больше никогда его не видела. Мама мне говорила, что он умер. Но я даже не знаю, где. И как. Она робко рискнула взглянуть на Виктора. Его глаза были широко открыты. И в них, к её облегчению, к счастью, не было и намёка на жалость. Только шокированное понимание. Он, наконец, увидел перед собой не просто «немку», не «певицу», не «обузу», а живого человека. Девушку, обречённую быть зажатой между двумя враждебными мирами, не принадлежащую ни одному из них. Для немцев она – дочь предателя, русская по отцу. Для русских – чужая немка, дочь врага. Само её существование было чудовищной политической ошибкой с самого начала. – Вот кто я на самом деле, – чуть слышно прошептала она, и в её голосе отчётливо прозвучала горечь отчётливая. – Полукровка. Для всех. И всегда. Она не стала дожидаться его ответа. Штайнер выскочила из машины и со всех ног побежала к подъезду, оставив Виктора в одиночестве в ночной темноте наедине с этим сокровенным откровением, которое, возможно, перевернуло всё его мировоззрение с ног на голову. Теперь он знает. И она отчаянно боялась того, что успела увидеть в его глазах в последнюю секунду. Не отторжение. И даже не страх. А непостижимую, ужасающую ясность.