Этот неправильный мир

      Юджин с неодобрением смотрит на нечто, притворяющимся его младшим внуком, и чувствует, как вокруг него текучим киселём расплывается сводящий с ума эффект зловещей долины. Случается это каждый раз, когда Юджин Афтон лицезреет творения своего сына. Аниматроники, созданные Уиллом Афтоном и Генри Эмили, и так его слегка пугают, но это пугает его куда больше. Нечто из металла и пластмассы выглядит точь-в-точь как Кэссиди Афтон, который скончался 18 августа прошлого года, но Юджин, хоть он и стар, но понимает, что это не Кэссиди. Подделка, жалкая фальшивка, кучка металлолома, прикинувшаяся маленьким мальчиком и думающая, что никто не заметит подвоха.       Но Юджин замечает, и не заметит это разве что слепой.       Псе-Кэсси и Бетти сидят в зале в его доме и о чём-то весело болтают. Вернее, болтает только Бетти — большая сплетница и болтушка. Кэсси (вернее то, что им притворяется), улыбаясь, сидит рядом с ней на диване и болтает ногами. Он всегда так делал, когда был жив, но он мёртв уже более полугода, и Юджин это знает.       «Ох, Уилл, что же ты наделал», — думает Юджин и сокрушённо качает головой.       — Пап, ты не понимаешь, — говорит Уилл, заметив недоверие в лице отца. — Это всё тот же Кэсси. Наш с Кларой сын, твой внук, брат Майка и Бетти. Это наш Кэссиди.       — Нет, Билл, это не наш Кэссиди, — подводит черту мистер Афтон.       На мгновение на лице Уилла проскакивает тень раздражения. Он терпеть не может, когда его называют «Биллом».       — Это твой очередной робот, — продолжает Юджин, неотрывно наблюдая за псе-Кэсси из-за приоткрытой в зал двери. — Я тебя поздравляю, Уилли: он в точности повторяет внешность и поведение Кэссиди. Несомненно, он ведёт себя так же, как Кэссиди; думает и говорит как Кэссиди, но знаешь, что отличает этот кусок пластмассы от Кэссиди? — Юджин выдерживает напряжённую паузу, наклоняется к сыну и чётко и уверенно произносит: — Это. Не. Кэссиди.       После этих слов Уилл на какое-то время теряет смысл слова «Кэссиди». Вместе с ним меркнет и всё то, что только что произнёс его отец, потому что Уилл стопроцентно убеждён, что мальчик, прямо сейчас сидевший в зале со своей сестрой, их Кэссиди.       — Пап, я не могу объяснить тебе всё, — пускается в разъяснения Уилл. — Не потому что ты не поймёшь, а потому что всё настолько сложно и запутанно, что до конца не понимаю даже я сам. Это наш Кэссиди, в этом, как ты назвал, куске пластмассы его душа, это всё тот же Кэссиди, которого мы так любим. Да, его тело теперь другое, но он всё тот же и…       — Уилли, сынок, я понимаю, что тебе было очень тяжело от всего этого оправится. — перебивает его Юджин. Его воспитали так, что он никого не посмел бы никого перебить даже под дулом пистолета, но дальше слушать то, что несёт его сын, у него попросту не хватает духа. — Но пойми: нельзя просто создать робота — бездушного робота — и назвать его своим сыном, как бы он не был на него похож. Нельзя просто полюбить кусок пластика, это не правильно.       «Это не неправильно, — возражает в уме Уилл. — Неправильный этот мир, что так жестоко и несправедливо забрал Кэссиди у меня. У нас».       Уилл хочет что-то сказать, но следующие слова отца заставляют его застыть в немом ступоре:       — Представь, что, когда ты умрёшь, твои дети вместо того, чтобы любить и скорбеть о тебе, будут любить машину.       На эти слова Уилл не находит ответа. Он чувствует, как от раздражения дёргается глаз. А ещё очень хочется спать: в последнее время его вновь мучают кошмары.       Юджин, поняв, что сыну нечего больше сказать, счёл за лучшее закончить этот разговор, встаёт со стула и направляется к выходу из кухни, но на пороге его окликает Уилл:       — Если не веришь — убедись в этом сам, — Юджин поворачивается и встречается с Уиллом взглядом. Произнёс он эти слова с почти детской обидой, но взгляд его выглядит серьёзнее некуда. — Спроси у него что-нибудь.       — Блефуешь? — хмыкает Юджин, но это предложение разогревает в нём почти азартный интерес. — Думаешь, я не в курсе, что ты переписал в него все воспоминания, которые у тебя были?       Безаппеляционно. Но Уилл идёт ва-банк:       — А ты спроси у него то, что знаете только вы вдвоём.       На кухне замирает мёртвая тишина, даже звуки за окном вдруг прекращают своё существования, не мешая мрачной ауре густым воздухом стынуть вокруг них. В этот момент Юджин чувствует, как дышать становится тяжелее. К нему вдруг прокрадывается тревожная мысль, что Уилл бредит. Всплывают ещё мысли — одна хуже другой.       Но тем не менее он соглашается.       — Хорошо, — наконец, отвечает он, — я спрошу у него, — и выходит из кухни.       Когда Юджин входит в зал, дети всё ещё болтают о чём-то своём, о детском. Майк сидит поодаль от них в кресле, читает комикс и периодически поглядывает на мелких. Наблюдает за ним.       Юджин прочищает горло.       — Кэссиди, отойдём на пару минут? Нужно поговорить.       Детские разговор прерывается, мальчик поднимает голову на деда, и мужчине делается неуютно. Голубые пластмассовые глаза таращатся на него, смотрят прямо в душу (а возможно и сквозь неё). В этих глаза нет ни жизни, ни эмоций, только холодная пустота.       Мальчик улыбается, и Юджин чувствует укол боли в сердце.       — Конечно, — отвечает псе-Кэсси и спрыгивает с дивана.       И следует за ним в коридор.       — Кэссиди, ты не помнишь, куда мы с тобой закопали капсулу времени? А то я совсем забыл, — безо всяких предисловий спрашивает Юджин. Его голос строгий, уверенный и абсолютно безэмоциональный. Он не собирается проявлять эмпатию к этому роботу, потому что он не Кэссиди.       — Зачем тебе? — интересуется мальчик, склонив голову в бок.       — Мне нужно забрать оттуда своё кольцо. Надо для кое-чего. Затем я верну его назад.       Мальчик стоит какое-то абсолютно неподвижно, словно статуя, словно робот. И молчит. Молчит, как стоящий у доски ученик с пересказом параграфа, который он не читал; в голове пусто, поэтому он просто молчит, стыдливо опустив голову, в надежде стать невидимым и спрятаться от разгневанного взгляда строгого учителя.       Кэссиди молчит так, словно он не знает ответа.       Юджин так и думал.       — Я так и думал, — произносит он вслух. — Ты не Кэссиди, — разворачивается, собираясь уйти, но его тут же останавливает голос:       — Под тем большим деревом в твоём саду, — Юджин вздрагивает и оборачивается. Теперь перед ним стоит не робот — перед ним стоит призрак. — Но я не понимаю, зачем ты это спрашиваешь: ты же не клал туда никакого кольца.

***

      Солнце закатывает за горизонт, отбросив на пригородные домики последние ярко-оранжевые лучи, но и те быстро скрываются, оставляя после себя приятный сумрак сгущающейся ночи. На небе вспыхивает россыпь звёзд, ярко сияет месяц.       Майку в эту ночь не спится. Вернее вечер — полночь наступит только через полчаса.       Он сидит на диване, укутавшись в клетчатый плед, смотрит на большие, маятниковые часы, висящие перед ним на стене. Маятник уверенно отмеряет свой ритм, качаясь то туда, то сюда. Майк смотрит на него, как загипнотизированный. И думает. Думает о нём.       О Кэсси.       Вернее о том, кто им притворяется.       Прошёл почти месяц с тех пор, как он вернулся. Вернулся молча. Неожиданно. И совершенно нежданно.       Майк знает, что оно такое — это всего лишь робот. Очередной аниматроник его отца. От горя он совсем обезумел. Обезумел и создал это. Нечто без жизни и души, нечто, у которого нет ни будущего, ни смысла жизни.       Нечто, заменяющего их Кэссиди.       Майк говорил об этом с мамой, за день, как они поехали к дедушке Юджину. Мама, как оказалось, не была в курсе всего происходящего.       — Тебе тоже это не нравится, Майк? — спросила она, когда они сидели на кухне, пили чай и старались не думать ни о чём плохом, но угнетающие мысли так и лезли в их головы, пожирая остатки здравого смысла.        Майк кивнул, никак не ожидая услышать это от мамы. Весь этот месяц она вела себя спокойно — так, словно не замечала никакого подвоха, словно не замечала, что их сына подменил какой-то самозванец. Но в тот день она выглядела так, словно давно планировала этот разговор, но всё никак не могла на него решиться.       — Этот… — «Кэссиди» — продолжил он в голове, но вслух произнести это имя он не решился. Не хватило духу. — Откуда он взялся? Кто он вообще такой? Или что.       — Не знаю, — пожала плечами Клара и отвернулась к окну, задумчиво разглядывая пейзаж за окном. Конец марта выдался чрезвычайно тёплым, на улице уже во всю благоухало преждевременное лето. — Думаю, это аниматроник.       — Папа тебе ничего не рассказывал? — с надеждой спросил Майк, но мама лишь покачала головой.       — Нет. Он говорил что-то про то, что «наш сын вернулся, он снова с нами. Я смог починить его, теперь всё будет как раньше».       Починить… Как можно «починить» человека? Человек не робот, не машина, чтобы его чинили. Да и как вообще можно починить то, что починке уже не подлежит? Как можно починить то, что уже мертво?       — Думаю, его травма так сказалась на нём, — продолжила мама. Она зачарованно смотрела в свою чай, поглаживая кончиками пальцев края кружки.       Майк закрыл руками лицо и шумно выдохнул.       — Да он совсем уже крышей поехал, — Майк взъерошил волосы. — Это не Кэссиди! В нём нет его души, это всего лишь кусок металла и пластмассы, а всё, что он знает и говорит — это нолики и единички, записанные в программе слова и команды — и всё!       Клара поджала губы. Как бы ей не хотелось верить в лучшее, она отчаянно понимала, что Майк прав.       — Мистер Эмили что-нибудь знает об этом «чуде»?       — Папа, вроде, рассказывал Генри об этом. Не знаю, что он думает об этом, но вряд ли он разделяет его идеи.       — Ты замечала, как сильно он похож на Кэссиди? — вдруг спросил Майк, сам не ожидая от себя такого вопроса. Спустя секунду он быстро поправляется: — Ну, внешне.       — Да, — тихо согласилась мама, и Майк услышал звук, подозрительно похожий на замаскированный всхлип. — Он очень на него похож. Только швов на лбу нет.       — Ага, — согласился Майк. Он вдруг кое-что вспомнил и сказал: — У него на руке маленькое белое пятнышко, похожее на сердечко. Такой же шрам был у Сэмми на коленке, вот прям один в один.       — Я тоже это заметила. Папа сказал, что случайно коснулся паяльником в этом месте.       Майк почему-то сомневался, что паяльник оставил бы такой след на искусственной коже, но спорить не стал. Не он же тут всё-таки инженер, поэтому знать наверняка не мог.       А от внезапных воспоминаний о Сэмми вдруг сделалось больно. Прошло почти пять месяцев с тех пор, как он пропал, но расследование так и не двигалось с мёртвой точки. Такое чувство, словно харрикейновским копам абсолютно всё равно на то, что в городе пропал ребёнок. Майк чувствовал себя чертовски беспомощно, ведь он ничем не мог помочь семье Эмили, уже почти полгода находящиеся в мрачном трауре собственного горя. Майк не мог смотреть на Генри и Долорес, потерявших сына, и на Чарли, потерявшую брата.       Это всё было так ужасно…       — Чего не спишь, парень? — мысли Майка прерываются вдруг зашедшим в зал дедушкой Юджином. На часах без пятнадцать полночь. Через пятнадцать минут у Майка с Уиллом наступит день рождения.       — Не спится, — отвечает Майк, пожимая плечами.       — Кошмары?       — С чего ты взял?       — Интуиция.       Дед подходит к дивану и присаживается рядом с Майком. В зале смолой застывает тревожное молчание, которое хочется разбить любыми способами, но тем для разговора Майк не находит, поэтому продолжает молчать.       — Я вижу, ты давно уже не можешь нормально спать, я прав? — продолжает Юджин.       — Ага, — отвечает Майк и организм предательски решает зевнуть. — Я принимаю лекарства, которое мне прописал врач, — слово «психотерапевт» он сказать постеснялся, — но оно мне совсем не помогает.       — Вот как, — Юджин чешет седую бороду, о чём-то глубоко задумавшись. В полумраке он выглядит старее лет на десять, и Майку это совсем не нравится. — Знаешь, когда твой отец был маленьким он тоже часто мучился кошмарами и бессонницей, и знаешь, что ему помогало?       — Тёплое молоко на ночь? Прости, дед, не люблю молоко.       — Музыка, — Юджин встаёт с дивана и подходит к фортепиано, садится на стул и открывает крышку инструмента. — Мне пришлось бросить карьеру музыканта, когда я усыновил вашего отца. Но играть я не перестал. Играл я исключительно для Уилла. Особенно когда он не мог уснуть.       Майк призрачно кивает. И вспоминает, когда маленький он не мог уснуть отец тоже играл для него, только не на фортепиано, как дедушка, а на скрипке. Скрипка — любимый папин музыкальный инструмент. В памяти до сих пор всплывают блёклые воспоминания, как отец — тогда он был моложе, а в волосах блестело не так много седины — стоял посреди комнаты, приложив скрипку пуговкой к шее, медленно и плавно водил смычком по струнам, играя мелодию в технике штриха легато. Майк помнил, как отец покачивался, почти танцевал в такт прекрасной мелодии, которая так убаюкивала Майка, что не проходило и пяти минут, как он засыпал, а отец целовал его в лоб, оставлял ночник и покидал комнату, осторожно прикрыв дверь. Эти воспоминания до сих пор греют Майку душу, даже не смотря на то, что те дни давно миновали, и папа больше не играет. Майк многое бы отдал, чтобы хоть на пару минут вернутся в те приятные воспоминания, когда он был маленьким, и всё было хорошо.       Но Майк больше не ребёнок, и в их жизни уже давно всё не хорошо. И это ужасно.       — Недавно я, — голос дедушки звучит как гром среди ясного неба, — написал одну композицию. Я совсем не помню, как писал её и совсем не помню, как она звучит. Единственное, что я помню — это то, что чувствовал, когда играл её.       — И что ты чувствовал?       — Ничего. Сплошную пустоту.       — И как она называется? — Майк, если быть до конца откровенным, не хочет этого знать.       — Никак, — отвечает дедушка, и Майк чувствует нотки лжи в его голосе.       Юджин открывает партитуру на последней странице, вчитывается в ноты и только хочет начать играть, как пальцы вдруг замирают в миллиметре от клавиш. Дыхание вдруг спирает, дышать становится тяжело, а всё тело пробирает прохладный пот. Так всегда случается с ним, когда он пытается играть эту мелодию. Он сочинил её в ночь спустя пять дней после тогосамогодня. Он не помнил, как сочинил её, не помнил как играл её, помнил только то, что чувствовал. А не чувствовал он ничего. Внутри зияла огромная пустота, когда пальцы сами собой, словно кто-то марионеткой дёргал их за невидимые ниточки, нажимали на чёрно-белые клавиши. Он не помнил, как начинал играть, не помнил, как играл, и не помнил, как заканчивал.       В ту ночь ему позвонил Уилл и сказал, что Кэссиди больше нет.       И Юджин соврал. Название этой композиции — «На смертном одре».       Глубоко вздохнув, Юджин прикрывает глаза, считает до десяти, открывает глаза и начинает играть. И тут же забывается.       Майк вздрагивает, когда приятная мелодия волной окатывает зал. Он почти видит, как из-под клавиш вылетают ноты, плывут по комнате и растворяются вместе с музыкой куда-то в небытие. Вот только спокойствие эта мелодия совсем не внушает. Наоборот, о неё Майку делается только тревожно. Едва приходящий к нему сон снимает как рукой. Майк чувствует, как сердце начинает колотиться с бешеной скоростью. Дыхание сбивается, а тело окатывает холодный пот. Его тело отрывается от спинки дивана, Майк тяжело дышит, но никак не может надышаться. Мелодия сменяется противным звоном в ушах, а перед глазами всё начинает плыть. В груди нарастает неприятное чувство, словно вот-вот порвётся натянутая до предела струна.       И вдруг перед глазами проплывают воспоминания тогосамогодня. Перед собой он видит собственные дрожащие руки, их окропляют противные, липкие пятна. Пятна крови его младшего брата. Он поднимает голову и видит аниматроника, из чьей пасти торчит повисшее тело Кэссиди. Из пасти фонтаном льётся кровь, заливает золотистый мех, сцену, пол, Майк утопает в море крови, захлёбывается ею, а в голове звучит чей-то голос:       «Это всё твоя вина!»       Майк хочет поднять руки и закрыть ладонями уши, чтобы больше не слышать эту гипнотизирующую музыку, но осознаёт, что руки его не слушаются. Майку делается настолько страшно и тревожно, что он забывает как дышать. Он старается выровнять сбившееся дыхание, досчитать до десяти и подумать о чём-то хорошем, как учил его психотерапевт, но ничего из этого не получается. Голова кружится, мир вокруг уплывает куда-то вдаль, а приглушённая звоном в ушах музыка превращается в смертный приговор.       И тут он слышит голос:       «Покончи с этим».       А дальше всё как в тумане.       Майк перестаёт ощущать. Он не чувствует больше ни страха, ни боли, ни тревоги. Лишь свободную пустоту внутри. И от этого благоговейного чувства становится так хорошо и спокойно. Словно весь комок негативных чувств и эмоций вдруг испарился, освобождая место тишине и покою.       Окрылённый порывом чувств Майк встаёт с дивана. Ноги сами несут его, куда — без разницы. С каждым шагом становится всё легче и легче, словно камень, что тянул его вниз, становится меньше, пока не исчез вовсе.       Впервые за эти месяцы Майк ощущает лёгкость и свободу. Словно не было ни тогосамогодня, ни ссор в семье, ни боли, ни тревожных, бессонных, проведённых в мыслях и самобичеваниях ночей. Ничего, словно всё это — лишь один большой затянувшийся кошмар.       Проходит секунда — и Майк наконец-то чувствует себя счастливым.       А затем всё заканчивается, когда он получает увесистый удар по руке. Майк просыпается, когда дедушка Юджин что-то кричит. Очнувшись от гипноза он делает шаг назад и роняет кухонный нож, которым только что порезал себе вены.       На этом всё закончилось.