Между тишиной и кровью.

Ночь выжала меня до последней капли. Ссора, смерть, пожар — всё мельтешило перед глазами, как в старом телевизоре, где экран рябит и трещит от перегрева. Голова гудела, руки дрожали. Я понимал, что если сейчас не лягу, то просто свалюсь с ног. Лёг. Хотел отдохнуть хоть чуть-чуть, но мозг не дал. Заснул — и тут же провалился в кошмар. Стою будто в той же комнате, только воздух стал вязким, будто дым впитался в стены. Всё вокруг пульсирует красным. И вдруг вижу его — того самого мужика, мужа женщины. Он стоит неровно, словно кости внутри переломаны. На лице ссадины, кровь засохла пятнами. На ноге — дыра, та самая, куда я стрелял. Из неё медленно сочится кровь, собираясь лужицей у ног. Он не двигается. Только голову приподнял. Глаза мутные, стеклянные. Губы еле шевелятся: — Это ты… ты во всём виноват... А под ним тянется тень. Не его — чужая. Я не сразу понял, что на меня смотрят. С каждой секундой тьма собиралась в фигуру — вытянутую, узкую, с руками, свисающими к полу. Кожа на ней сидела неровно, морщилась на сгибах, будто её натянули поверх чего-то большего. Когда свет скользнул по лицу — только бледная лицо и улыбка, чужая до дрожи. Тень рванулась — и я проснулся. Сердце колотилось, как будто кто-то бьёт по груди изнутри. В ушах звенело, руки липли от пота. Я сел, провёл ладонью по лицу. Простыня смята, подушка влажная. —«Это сон… просто сон», — твердил я себе, пока дыхание не стало ровным. Включил новости, чтобы отвлечься. На экране всё тот же ведущий нервно теребил бумаги. Говорил про нового «гостя». Мол, нашли улики — грязь под ногтями, следы глины. «Не исключено, — сказал он, — что они выходят из-под земли». Я усмехнулся. «Выходят…» — будто это теперь кого-то удивит. Дальше пошла реклама. Громкий, бодрый голос, как будто из другого мира: «Доставка Forrest. Даже в условиях катаклизма — мы рядом. Тушёнка, овощи, энергетики. Просто позвоните по номеру…» На всякий случай, я записал номер. Пошёл на кухню. Там тихо. Только старый холодильник гудит, будто дизель за стеной. Воздух тяжёлый, пахнет пеплом и чем-то кислым. Машенька сидит за столом, лицом в руки. Уснула прямо так — руки раскинуты, голова свесилась на локоть. Лицо опухшее, ресницы мокрые — видно, плакала, пока не вырубилась. Я тихо прикрыл дверь, открыл холодильник. Пусто. Только банка с солёными огурцами, засохший кусок халвы, пара банок пива. На столешнице — вскрытая плёнка из-под того самого пива, что когда-то подкинул сосед. В груди защемило... И гул в голове, будто сам холодильник думает за меня. Вот и пригодилась та самая доставка. Не зря номер записал.Пока набирал, в нос ударил запах. Он шёл прямиком из кладовки. Едкий, мерзкий. Тот самый. Надо будет потом придумать, куда девать пакет. Но не сейчас. Сейчас — еда. Гудки — два, три. Потом щёлкнула трубка. — Здравствуйте, вы позвонили в доставку “Forrest”. Что хотите заказать? — голос женский, вежливый, будто всё ещё мир работает как прежде. Я замялся. В голове пусто, только гул. — Продукты, — выдавил я. — Тушёнку. Консервы. И энергетики. Всё как в рекламе и говорили. Она записала спокойно, будто всё это обычный день. — Хорошо. Курьер будет к завтрашнему вечеру. Спасибо за заказ. Я поблагодарил, повесил трубку. После звонка я всё ещё стоял у двери, будто приклеенный. Потом в дверной проём вышел Есенин —глаза у него были такие, будто он видел не первый ад в жизни. — Ты бы хоть девочку на диван перетащил, — сказал он без обид, но как-то ровно так, что в словах было и раздражение, и забота. — А то спит же, руку отдавит. Если за меня переживаешь — всё нормально, я посижу на кухне, покурю. Четыре стены на другие поменяю. Я кивнул, потому что не мог сказать ничего лучше. Подхватил Машеньку — спокойно расслабленная, будто полностью доверяет миру вокруг, лицо всё ещё влажное от слёз — и перенёс к креслу. Уложил её и аккуратно укрыл ее декоративным покрывалом с дивана. Смотрю на неё и не могу поверить, что Константина больше нет — будто в голове пробки, и они не поддаются. Вышел на кухню, где Есенин бормотал что-то под нос, прикуривая. Подошёл к нему, голос у меня был хриплый, но ровный: — Слушай, — сказал я тихо, чтобы Машеньку не разбудить. — Ты не поможешь с пакетом? Та женщина… воняет уже. Нужно её где-то похоронить. Он посмотрел на меня долго, не отводя глаз, потом тихо кивнул и отвернулся, будто ему тоже было противно смотреть в мою сторону. Я понял — согласие есть. Этого было достаточно. Есенин медленно затянулся, пламя от спички бросило желтоватую тень на его лицо. В его взгляде не было героизма — только усталость и какая‑то суровая простота: раз надо — значит надо. Я вернулся в спальню, садился на кровать, и у меня отвалилось всё: ноги будто ватой стали. Лёг, закрыл глаза и сразу утонул в затишье. Всё, что оставалось — это шум в ушах и тяжесть на животе, словно кто-то положил мешок проблем и закрыл крышку. Я заснул не сразу, но заснул — и это было всё, что мне в тот момент было нужно. Проснулся от стука в спальню — такой осторожный, но настойчивый. Есенин. Стоит в дверях, сигарета в пальцах, лицо мрачное, глаза будто говорят без слов: «лучше бы побыстрее». Я сразу понял, о чём он. Про тело. Про то самое. Тихо открыл входную дверь — в квартире темно, только тусклый свет из окон с жалюзи скользит по полу. На дворе красуется луна. Мы молча взяли пакет с двух сторон — он был тяжёлый, плотный, хрустел внутри. Шуршание целлофана в тишине звучало, как выстрел. Вместе с пакетом я волочил лопату. Ночь была густая, как чернила, туман цеплялся за ноги и подол куртки. Я держал пакет, Есенин — лопату. Шаги по мягкой земле хрустели, дыхание рвалось. Нашли место у края леса. Яма была небольшая, но достаточно глубокая. Осторожно положили тело внутрь, ровно, стараясь не потревожить то, что ещё осталось в нём человечным. Земля пахла сыростью, но мы не думали о запахе — только о том, чтобы закончить. Засыпали землю, утрамбовывали ногами, каждый шаг отдавался тяжестью в груди. Я смотрел на Есенина — молчаливо, но видел в глазах понимание. Это нужно было сделать. Люди мы, хоть и вымотанные, хоть и напуганные, но люди. Заметил, что руки у Есенина знатно запачкались — да что тут скрывать. Мои пальцы тоже были все в земле. Что это теперь значит? Я гость? — усмехнулся я своей мысли. Даже то, что казалось упрощённым и понятным, теперь теряло смысл. Признаки будут всё больше казаться последним, чему можно довериться. И мне кажется, люди снова вернутся к тому, чему всегда полагались: к человеческой интуиции. Когда вернулись ближе к дому, я краем глаза зацепился в соседние двора. У одного из двора вдалеке стоял он. Тот самый мужик. Ну как "стоял', он был будто приволочен к стене и делал вид будто сам стоит, а на деле его будто пластилин прижали к стене дома. Выглядело это жутко. Такой же, как в моём сне — мёртвый, покорёженный, с проваленными глазами. Только теперь это было не бредом, а явью. Кожа серая, будто в пепле, губы пересохшие, на лице — пустота. Солнце снова постаралось. Но даже солнце не помогло избавиться от паразительного точного видения из сна. И тут меня будто выключило. Воздух исчез, грудь сдавило. Мир стал узкий, как через дырку от ключа. Голос Есенина откуда-то издалека — глухой, искажённый, будто под водой. Я не мог вдохнуть. Руки затряслись, сердце шарашило так, будто вот-вот выскочит. Перед глазами — туман, круги. Всё тело налилось тяжестью, как будто меня бросили в бетон. Хотел закричать — не смог. Только рвота подошла к горлу, и я рухнул на колени. Есенин подбежал, поймал меня за плечо, встряхнул: — Да что ты, мать твою, из-за него взъелся?! Этот мудак заслужил! — говорил быстро, зло, он пытался привести меня в чувства, но я слышал только шум в ушах. Постепенно дыхание вернулось. Я стоял, дрожал, как после холода, и не мог отделаться от мысли — я видел его. Во сне. Точно такого же. Мы дошли до дома молча. Есенин остался на кухне —нервно закурил, а я рухнул на диван. Прошло, наверное, минут тридцать. Всё казалось сном. Но потом я вспомнил — в тот момент, когда меня трясло, я что-то ещё заметил. Там, у ямы, рядом с телом — что-то стояло. Не мужик. Другое. Плечи узкие, тень вытянутая, лицо… неественно широко улыбалось.Сначала подумал, что это просто блик от луны, но чем больше вспоминал — тем сильнее холодило изнутри. Я сидел, думал в словно в трансе. И тут — шорох. Потом скрежет. Не стук, не попытка постучаться — именно скрежет. Медленный, царапающий, как когтем по металлу. Раз... Два... Три... Словно кто-то щупал дверь, проверяя, не сильно, не ломясь, а пробуя. «Выдержит ли она?» И я понял — это не ветер. И не человек за дверью Это он.