И я все еще здесь

[......]

Под козырьками зонтов прохожие прячутся от нарастающего дождя — все они разномастные, широкие, как шапки грибов, плывущие по течению города, по течению времени. Красиво. И в этом беспорядочном потоке Корн чувствует себя еще более неуютно, потому что как будто не вписывается. У него, такого умного и предусмотрительного, с собой нет ни зонта, ни дождевика на худой конец. Да у него вообще ничего нет. Поправляет сумку на плече, переступает степенно лужу. Как же все достало — и эта учеба, и шумные друзья, и особенно… Нет, Корн чуть жмурится и прикусывает язык, он не будет думать о Вае хотя бы сейчас. Ни за что. Как бы ни хотелось, как бы ни чесалось. У него уже все внутри болит от постоянных мыслей и терзаний, будто он не дает зажить старой ноющей ране, всякий раз раздирая ее по новой, как глупый ребенок, не осознавая, что обязательно нужно дать время организму на восстановление. Ему нужно время — это пережить, это перетерпеть и пойти дальше. Так просто. Только и всего. Но как же тянутся руки к ней раз за разом, к этой ране, как же тянется все его естество к нему, к этому ублюдскому архитектору, что так усердно продолжает отталкивать его уже который месяц, несмотря на любые попытки факультетов и самого Корна выйти хотя бы на осторожный нейтралитет. О нос разбивается дождевая капля, холодная и тоскливая, приводя вдруг Корна в чувство, и он ускоряет шаг. Возвращаться в университет уже слишком поздно, да и совершенно не хочется, — без того пришлось торчать там допоздна на дополнительных — идти до дома ещё далековато. И Корн сворачивает вдруг с наметанной дороги, когда в голову приходит идея переждать ливень на остановке — той самой, что они отстраивали ещё на первом курсе вместе с архитекторами. Да уж, в прошлом году. По ощущениям, с тех пор прошло по меньшей мере с десяток лет. И все так изменилось. А он и не повзрослел будто бы. Прикрывая сумкой голову, он добегает в рекордное время, словно ожидая за собой неприятную погоню, но поблизости никого уже нет, эта улица в такое время, как правило, безлюдна и тиха. Он успевает вовремя — только ступает под крышу, как дождь заходится новым, ещё более сильным, потоком, и Корн смотрит на стену дождя за спиной, облегченно вздыхая. Рубашка все же липнет к коже, да и кроссовки наполняются влагой, отчего становится неуютно, Корн передергивает плечами, сбрасывая озноб, и только потом замечает в углу на лавочке под навесом еще одного человека — у того опущена голова, а с мокрых растерпанных волос методично капает вода. Образует под ногами небольшую лужицу. Корн не успевает опознать и обратиться к нему хоть как-то, когда тот уже замечает его и поднимает взгляд — Вай выглядит подавлено и до удивительного беззащитно, сжавшись и сгорбившись в самом дальнем уголочке не то от холода, не то от чего-то ещё. Его лицо, подсвеченное желтоватым лучом уличного фонаря, не выражает раздражения или удивления, оно… ничего не выражает будто бы вовсе, но Корн убеждает себя, что так просто кажется из-за того, как неровно ложиться мазками свет. На выдохе сбивается пульс, как вдруг становится до невозможного холодно, зябко, руки все тянутся приобнять себя за плечи, но Корн только стоит в полуобороте, сжимая пальцами ремень своей сумки, глупо таращится, приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, и изображает против воли выброшенную на берег жалкую рыбу, которой никогда бы не насытиться океаном, сколько бы там не было прежде воды. А что сказать? Как себя вести? Под одежду задувает ветер. Ластиться, словно не понимая, как от него противно и хочется укрыться. Корн думает о себе так же в последнее время. И нахмуренно смотрит вперед. Вай откидывает ладонью мокрую челку назад совершенно незатейливым жестом, но Корн все равно ругает себя за то, что слабовольно на него засматривается, въевшись наглухо взглядом и представляя, как было бы, наверное, удивительно-приятно пропустить эти локоны сквозь свои пальцы на манер гребня — будут, возможно, неприятно путаться, в мокрых руках не найдется тепла. И тем не менее. Эти волосы выглядят ухоженными, мягкими, их хочется разворошить и следом пригладить, хочется трогать (не только руками), заплетать чуть отросшие прядки, и просто, наконец, понять, как именно все это будет ощущаться в действительности. Не то чтобы Корн когда-либо ловил себя на нездоровом интересе к чужим волосам, но именно эта фантазия позорно подкрадывается к нему уже не в первый раз, и он правда иногда думает, что зациклился. Вай, этот мокрый, промерзший котенок, оставленный на улице без крова, смотрит теперь так, будто готов начать шипеть на каждого, кто подойдет слишком близко, хмурится и вынимает из ушей наушники — Корн замечает их только сейчас и про себя радуется, что не успел ничего сказать: выглядело бы нелепо, и Вай не преминул бы его подловить. — Чувак, ты меня преследуешь, что ли? — спрашивает Вай, но как-то негромко, будто бережет связки. Корн едва разбирает слова сквозь шум дождя, но тут же вскидывает подбородок и спешит ответить: — Ну и где ты откопал только такое самомнение, приятель? Вай хмыкает вместо слов, крутит телефон в руках. Это даже не перепалка. Ни в одном из них не чувствуется уже ни крупицы презрения, поэтому Корн может предположить, что в их недо-вражде-недо-дружбе это что-то вместо обмена приветствиями. Говорить обычное «привет» неинтересно как-то, слишком для них обыденно, слащаво. Язык не поворачивается. Все у них навыворот, думает Корн. Как бы все было чудаковато у них двоих, случись когда-нибудь волшебно-заветное «если». Возможно, вместо синяков были бы поцелуи, вместо оскорблений — тоже нечто иное и запретное. Корн усаживается на безопасном расстоянии, как принято с неприрученным зверьем, которое может и покусать ненароком. И хотя это то самое «приличное в обществе» расстояние, которое должны соблюдать два взрослых парня, а еще пару недель назад Корн и надеяться на подобную роскошь в отношении Вая не мог; даже так малодушно хочется придвинуться ближе, хотя бы на несколько сантиметров, а там уже будь что будет. Но Корн только замирает с прямой спиной, и сам не знает, отчего ощущает себя настолько сбито и странно, словно сидит на гвоздях. Встреча с Ваем, конечно, стала для него сюрпризом, но первые несколько минут, пока каждый из них пытается якобы заниматься своими делами, он даже не замечает одной детали. Вай ведет себя странно. Вай ведет себя слишком тихо и спокойно. И это ли не повод беспокоиться? Он оглядывает боковым зрением его профиль, подозрительно следит, но не слишком пристально, чтобы ненароком себя не выдать и не нарваться на столь знакомую агрессию. Напряженные плечи, острые скулы и поджатые в линию губы, что едва удается разглядеть при плохом освещении и за воротником теплой кофты. Казалось бы, Вай что-то читает в телефоне, но, присмотревшись, Корн замечает, что взгляд его, пустой и бесцветный, совершенно не меняется, не бегает ни по каким строчкам, направлен куда-то сквозь. Опираясь локтями на колени, в одной руке он вертит наушники, что перекинуты через шею, но не спешит надевать обратно. Шепотом рябящим едва различимо доносится какая-то музыка. Это странно. Корн отворачивается и поправляет сползающую сумку на лавке рядом. Наверное, они просто оба устали — каждый от своего, и Корн не знает, не понимает к большому своему огорчению, что же гложет этого странного парня с архитектурного, но тоже ощущает на интуитивном уровне, что что-то тут не так. Прежний запал, с которым они перекидывались оскорблениями, с каким плевались друг другу в лицо перед хорошей дракой, искреннее желание быть лучше, доказать, поставить на место другого… где это все? Находится объяснение изменениям в нем самом, ведь как Корн мог оставаться прежним после того, как понял и принял свои глупые чувства к Ваю, но что касательно самого Вая… Это темный лес, куда Корн не захаживает, хотя отчаянно хочет. Они не близкие друзья, чтобы его в какие-то личные детали так просто посвящали. Но Корн думает еще кое о чем. Вай не оградился обратно от него музыкой. И даже не ушел. Значит ли это, что он не против диалога? Значит ли это, что Корн каким-то чудом больше не в его черном списке? Что вообще между ними произошло, что все так странно изменилось? Корн даже не успел понять, заметить, приспособиться, и сейчас он только хочет как-то вывести этого парня на разговор потому что… Просто потому. Но сам Вай, хотя и не отстраняется демонстративно, не затыкается наушниками, сам тоже никак не идет на контакт и не выражает никакой заинтересованности. Будто вообще не замечает. И выглядит при этом безмерно уставшим. В порядке ли Вай, хочется спросить у него, да только не друзья они вовсе, и такие вопросы Вай не воспримет всерьез от него. Не будет откровенничать, даже если действительно что-то случилось. Не поделится наболевшим — уж точно не с ним. Вай его не пускает — в свое пространство, в свое общество, в свою душу. И Корну от этого только сильнее хочется, но он все еще совершенно не знает, как подступиться, да и возможно ли это, в принципе. Он даже понятия не имеет, кто они теперь. Просто знакомые? Или есть еще шанс, что они однажды снова будут бить друг другу рожи и плеваться гневным ядом, едва только завидев издалека? Это, во всяком случае, лучше равнодушия, и это хотя бы звучит достаточно реально. То, с чего у них все начиналось и то, что оба прекрасно помнят, знают и умеют. Если Корн не может надеяться на симпатию или что-то близкое к этому, то пусть хотя бы ненависть остается такой же крепкой, ведь если в какой-то момент не останется и ее, то что будет дальше? Вай просто будет всегда смотреть мимо Корна, а, встретившись где-то случайно на улице, обойдет, даже не признав в нем старого врага? Корн станет для него незначительным пятном в воспоминаниях, просто пустым местом — и если это произойдет, Корн, должно быть, окончательно двинется. Видеть во взгляде этого человека вспыхивающую ярость не так больно, как не видеть вообще ничего. Как сейчас. Сейчас Вай совсем не злой, не раздраженный, он просто… не такой. Совершенно недостижимый и непонятный. И у Корна под кожей аж свербит, так ему хочется докопаться и все понять. — Ну и чего ты пялишься все время? Корн вздрагивает, будто только сейчас замечает рядом с собой кого-то еще. Он видит, как Вай закатывает глаза, но даже этот привычный, почти обожаемый Корном жест, сейчас выглядит каким-то вялым и болезненным. — Я, — хрипло отзывается Корн, совершенно не подумав о том, что он собирается сказать прямо сейчас. Про себя судорожно оправдывается: голос садиться из-за подступающей простуды, а вовсе не от волнения. — Я не пялился. Ты просто странный, блин, какой-то. — Это я-то? — усмехается Вай, склонив голову на бок. — Ты будто на призрака смотришь. С волос вода уже не капает, но они, все такие же влажные, берутся смешными сосульками и свисают со лба, будто иголки у дикобраза, черные-черные, едва различимо поблескивающие в грязном свете. Корн с трудом отрывает свой взгляд и как-то совсем по-детски тушуется. — Просто не ожидал тебя… увидеть. Тебя всю неделю не было. — А ты следил, что ли? — Мне будто не похер, знаешь ли? Но Пран трепается. — Что говорит? — спрашивает вдруг без толики насмешки Вай и теперь смотрит прямо на него. — Да ну, — а Корну вдруг совсем некомфортно под этим взглядом, что он теряет нить мысли совершенно и отворачивается в сторону дороги, только бы забыть о том, какие у Вая глаза и как искусно он умеет препарировать ими человека. — Просто сказал, что тебя нет, ты плохо себя чувствуешь, приболел типа. — А, ну да, так и есть, — чуть мягче кивает Вай, выпрямляясь и спиной откидываясь к задней стене остановки. Корн невольно ловит это движение в который раз даже боковым зрением, а затем ругает себя за то, что ну он просто не может — не может не смотреть на него! — Тогда чего ты тут шляешься? Да еще в такую погоду? — Мне уже нормально, — говорит Вай, пожимая плечами. — Я собирался в магазин, думал, успею до ливня, а теперь приходится торчать здесь. — Мгм, — только и может выдавить из себя беспомощно Корн, понимая, что они с этим парнем, по сути, сейчас в одной лодке. В последнюю их встречу они так же разговаривали друг с другом — без серьезных оскорблений, без угроз, почти по-приятельски, и этот сюр вызывает какие-то совсем непонятные чувства в нем, будто что-то идёт не так и выходит из-под контроля, но Корн совершенно точно не может определить, что именно. А из-за этого не в состоянии сделать что-то разумное. Корн даже себе не ответит на вопрос, сколько раз за все время он успел прокрутить в голове ту ситуацию на территории архитекторов и каждую фразу, жест Вая — он сбился со счета. Все смазалось. И сейчас происходит что-то подобное, и у Корна почва уходит из-под ног от того, как это все странно, необоснованно, но… даже интересно. Это новый уровень? Или временное затишье? Либо же то самое равнодушие, которого Корн все это время так боялся — что за этим последует и как ему на все это реагировать? Даже не у кого спросить совета, только и может, что бестолково перекатывать пыльные мысли из одного угла в угол. На этом темы для разговора себя методично исчерпывают, по всей видимости, Вай возвращает внимание к телефону, и они остаются в этом молчании, пока на плечи ложится ночная прохлада. Корн начинает подрагивать, ощущая, как под футболку все настойчивее забирается холодный воздух и проходится по мокрой коже, обнимая, лаская, но только делая хуже. До тошноты неуютно. Одновременно слишком шумно и тихо. Воняет мокрым асфальтом. Вай не реагирует на последнюю его реплику, снова уходит в себя и теряет какой-либо интерес к общению. Корн же просто смотрит вдаль, размышляя, как долго дождь еще не утихнет, корит себя, что не уцепился за ниточку диалога в тот момент, не нашелся, что сказать, кроме глупого «мгм»… Нет, серьезно, что еще за «мгм», можно ведь было столько всего еще спросить, поддеть, пошутить, да что угодно, и, возможно, это помогло бы скоротать время, а теперь в этой неловкости им вдвоем и сидеть. Все, что остается сейчас, торчать тут и смотреть в завесу дождя, гадая, чего он хочет больше: чтобы дождь как можно скорее прекратился, и он мог бы с чистой совестью свалить домой и больше не позориться; либо же, чтобы дождь лил как можно дольше, отрезая их двоих от всего мира, создавая некую иллюзию связи между ними. Лживую, конечно, вынужденную, но какую-никакую. Корну даже жаль себя немного в этот момент, когда он понимает, что готов радоваться таким мелким событиям. Он никогда прежде не думал, что будет настолько противоречивым и непонятным для самого себя. Ровно как и предположить не мог прежде, что будет настолько жаждать внимания одного конкретного человека. После того, как Вай впервые оказал Корну добровольно услугу и помог отвадить от себя надоедливого старшекурсника, Корн было грешным делом, ну вот буквально на секундочку понадеялся, что, возможно, их ледяные отношения могут сдвинуться с мертвой точки, но следующую неделю Вай в университете не появлялся, и мимолётно Корн только слышал от Прана, что Вай приболел и пока учится из дома. Расспрашивать Корн бы ни за что не решился, а Пран сам не спешил ничем делиться касательно Вая, так что тот правда ничего не знал, только ходил и строил догадки. Теперь Вай оказывается в восемь вечера на остановке во время ливня вместе с ним — и это, по меньшей мере, странно, потому что это не та компания, на которую Корн рассчитывал и которую готов был вывозить после тяжелого длинного дня. А к такому человеку нужно быть готовым, как к беспощадному шторму. Вай прекрасен именно своим проявлением эмоций, даже если эти эмоции не всегда искренние — он хороший актер, и, представляя, будто мир вокруг его зрители, отыгрывает просто обворожительно, так, что многие правда верят. Что касается менее частых, но искренних эмоций, то они и вовсе неподражаемы — особенно ценны как раз тем, как редко их можно подловить и тем, как вспыхивают они и разгораются. Каждая из них удивительная и незабываемая, такая, что боишься обжечь глаза и руки, но отринуть полностью тоже не можешь — не смеешь. В этом весь Вай, каким Корн знает его с первого года, каким он его ненавидел и любил все это время. И именно поэтому сейчас Вай, такой до странного тихий, пустой, кажется совершенно чужим. Незнакомым ему. И это молчание между ними голыми руками хочется на клочки разорвать, бросая в лужи дождя, надеясь, что оно размокнет и растает, словно бумага. И тогда останется… что? В горле предательски першит от эмоций. Корн невольно шмыгает носом. — Так ты не с занятий? — вкидывает он пробную попытку, глупую совершенно, необдуманную. И так хочет услышать в ответ хоть что-то, лишь бы Вай не ощетинился на его слова, демонстрируя брезгливость к тому, что кто-то вроде Корна пытается выйти на нейтралитет и завязать непринужденную беседу. Ну или пусть ощетинится, как делал это всегда-всегда прежде, и все станет привычным для них двоих. — Я же уже сказал… — вместо этого монотонно начинает Вай, всем видом давая понять, какой же Корн идиот. Да Корн и сам знает не хуже, на самом деле. Такое начало — уже неплохо. — Да я понял, — прерывает он резче, чем хотел бы. — Просто… имею в виду, ты, значит, еще не вернулся к учебе? Вай переводит на него взгляд, но не отвечает. Корн, разволновавшись, продолжает дальше: — Просто… Я скучал. Так жалко и по-детски, что бы ты сказал на это, а, Вай? Просто скучал. Хотел увидеть, услышать, снова и снова проживать моменты рядом, даже если они и такие же холодные, отстраненные, как сейчас. Как весь промокший унылый город. Ждал момента, когда все хотя бы что-то отдаленно знакомое вернется к нему, но вокруг все только меняется с суматошной скоростью, и от этого страшно. Корн давится словами, царапает ногтями собственную руку, подтягивая ближе, как если бы намеревался ее убаюкивать, но внутри, как некстати, накатывает каким-то отчаянием — непрошеным и даже не неоправданным. Как если бы Корн знал, что Вай собирается ответить что-то в духе «я больше никогда не вернусь». Эти кадры в голове кажутся бредом, но настолько сильно в них верится, что даже чуть мутит. Думается обо всём этом как-то безумно — накатывает волной и шарашит о решетку ребер, сердце как будто подскакивает и кувыркается под горлом, сбивается с ритма и гонится в панике за тем, кто даже не уходит и не обещает исчезнуть впредь. Корн чувствует, как со стороны, насколько его трясет, становится стыдно. Он не заканчивает предложение, опасаясь сказать совсем не то и выдать свой глупый голос. Именно сейчас, именно здесь будто бы решается судьба их дальнейших отношений, и Корн не понимает, почему так уверен в этом, но, поймав чуть удивленный взгляд Вая, убеждается еще больше. Он что-то упускает. — Я, — говорит Вай, а Корну мерещится, будто бы слышит его голос сквозь толщу воды, — как раз собирался с завтрашнего дня вернуться. И все стихает. Даже дождь переходит на ласкающий шепот, в последний раз засияв вдалеке белозубой улыбкой молнии, а гром на прощание почти мурлычет над головами, такой уставший, но абсолютно беззлобный. Рыба, выброшенная на берег, возвращается в океан, и совершенно не помнит, как раньше плавала под водой, а Корн на грани паники, весь поглощенный чувством стыда, отворачивает голову. Жмурит глаза. Чего он так боялся услышать, в самом деле? Что за бред он в голове себе там придумал вообще? И почему это казалось настолько важным? — У тебя самого все норм вообще? — спрашивает за спиной Вай, чуть копошится, будто перебирая карманы, и Корн подскакивает, оборачивается, видя, что тот убирает наушники. — Ты вообще жесть подозрительный. Звучит не с беспокойством, скорее, снисходительно. Но даже так, Корн удивлен, что Вай поинтересовался. Отвечает ему, пытаясь вдруг храбриться: — Да нет, с чего это? — Да вот даже ответы твои… Дерганный ты какой-то. Вай медленно осматривает его с ног до головы, деланно хмыкает сам себе, подтверждая свои слова, а затем встает со своего угла. Корн совсем не ожидал так скоро услышать нечто подобное, а оттого глупо таращится на него, спрашивает: — Эй, ты куда? — Так ведь дождь стих, пойду, пока еще одной волной не окатило. Осматриваясь по сторонам, в свете фонаря он видит, что моросить не перестало, но основной ливень действительно прошел, оставляя после себя напоминанием затопленные улицы, да сочную умытую листву. И хотя Корн совершенно замерз, устал, да еще и опозорился на месяц вперед, он понимает сейчас очень четко, что не был готов к тому, что момент между ними закончится так скоро. Он хотел, хотел побыть так подольше. Как и не был готов он к такому человеку, как Вай, в принципе. Что я успел, думает Корн, за это время? Не подобрался ни на шаг, не прощупал границы, как надеялся. Что он вообще делал все это время, только мямлил и глазел. Ну и позорище. Корн втягивает разом слишком много воздуха, аж голова идет кругов (вовсе не из-за Вая), затем выталкивает его из грудины единым порывом, не отрывает взгляд. А Вай уходит, уходит, уходит. И Корн так не хочет этого допускать. — Ты, — беспомощно квакает он, когда Вай проходит мимо, — погоди, может, э, выпьем? Вай останавливается в недоумении — Корн смотрит на него снизу вверх и видит, как брови его подскакивают, демонстрируя на этот раз натуральное замешательство. В глубине души Корн понимает, что не стоило рассчитывать на другую реакцию вовсе, но об этом он подумает позже и даже не один раз. Вай подвисает, буквально можно прочесть в его взгляде значок загрузки, поскольку даже он, непредсказуемый и вольный, не ожидал, что едва ли не главный его заклятый враг вдруг с такой охотой будет звать выпить — не по просьбе Пата, не чтобы доказать другим, что Корн изменился, а… просто так, что ли? Вай явно не понимает его намерений, либо понимает, но они ему не нравятся, ищет подвох. Так или иначе, его мыслительный процесс приводит к тому, что буквально в следующую секунду, как Вай приходит в себя, его лицо приобретает почти знакомый оттенок неприязни и брезгливости, он показательно морщится, как делал это в тот самый день, когда Пат и Пран позвали их за банкой газировки обсудить мирное небо над головой. И во взгляде вновь начинают плясать черти. — С чего бы нам вдруг с тобой пить? — тянет он на манер любимой кривой усмешки, которая одновременно безобразит и делает просто совершенным его и без того красивое лицо. Нога на секунду замирает над землей, как если бы Вай сам не был уверен в том, что желает сказать следом, но это лишь мгновение, которое не то что невозможно подловить и отреагировать, даже приметить непросто. — Херню не неси, — говорит Вай глухо. — Я домой, тебе тоже бы пора. Бывай. — Но… Корн захлебывается словами, поднимаясь следом, думает, думает, что бы сказать, только бы задержать его ненадолго, только бы сдвинуть их отношения еще чуть-чуть, да чтобы было, за что ухватиться. Вай его словно не слышит, отряхивает влажные рукава, не замедляясь. И глядя на него, такого отстраненного, желанного, нужного, становится совсем тошно. Почему именно он? Почему именно с ним все так? Разве Корн такой плохой человек, что заслужил страдать от неразделенной любви, зная при этом, что его отвергнут, даже не признаваясь. Никакого шанса не было изначально. А он все корежится, все выдавливает из себя что-то, строит планы, пытается. Зачем?.. Стоит только вдуматься, как всякий раз становится обидно — он ведь не желал все это чувствовать, скрывать эти самые чувства так постыдно, словно преступник, прячущий труп своей жертвы. Ему просто хотелось, чтобы у него все было, как у… Пата, например. Тот, хотя и несносный совершенно, но нашел свое счастье рядом с настоящим воплощением ангельской добродетели, и Корн не хочет завидовать, не хочет завидовать. И это не в его правилах, на самом деле, но иногда он все-таки думает: ну почему же, почему же у него не так? Почему именно Вай засел у него под ребрами так сильно, вросся в кости, полностью сковал, что теперь и не отодрать от себя будто никогда и ничем. Ведь все могло быть иначе. Он смаргивает надвигающуюся пелену ненужных мыслей, стискивает кулаки покрепче, смотрит на Вая. Нет, в этом нет смысла. Каждый раз, заступая за эту черту, он дает себе мысленно оплеуху за такую слабость и старается уйти в другую степь. Зачем это нужно — думать о том, что могло быть, а чего нет. Жаловаться, что все именно так — да кому он может это высказать вообще? Кому нужны его сопли? Все могло быть иначе, но не случилось. Вай мог остаться для него не больше, чем одним из неприятных типов, с которыми уже нельзя враждовать — но это теперь не так. И поэтому он хочет, пытается дотянуться до этого человека хотя бы кончиками пальцев, пытается найти путь, что не заведет в тупик, даже если это будет последняя попытка, на которую он решится. — Да подожди! Заходясь рваной дробью под сводом ключиц, Корн даже до конца не отдает отчет своим движениям и эмоциям, когда выскакивает из-под крыши прямиком в моросящий весенний дождь, делает несколько резких шагов и преграждает Ваю путь. Он возвышается на пару сантиметров, но чувствует при этом себя просто побитым сгорбленным щенком, что гонится за хозяином, который так жестоко вознамерился его оставить одного. — Отвали уже, — прилетает с закипающим раздражением прямо в подбитое сердце. Вай силится обойти — удивительно только, что не накидывается с кулаками снова, ведь, по сути, Корн нарывается первым, и обычно Вай не стал бы игнорировать столь очевидную провокацию. Но он — игнорирует. Только пытается идти своей дорогой, все еще не желая даже на минуту оставаться здесь. И это прямо-таки поражает — его торопливость, его сдержанность, эти отвратительные попытки избежать конфликта (их личного противостояния), от которых раньше Вай ловил, казалось бы, неописуемый кайф. Не меньше, чем Корн. Он что-то упускает, и это явно не даст Корну покоя в ближайшие дни. Поэтому Корн, не долго думая, перехватывает за мокрый рукав у самого локтя, дабы задержать, и будто бы впервые прикасается к Ваю со столь отчаянным чувством в груди, за которое стыдно до согнутых коленей. Просто не отпускать. Оставить рядом. Так беспечно, будто бы ему давали на это право. Или будто бы это право для него просто пустой звук, об который не жалко и вытереть ноги после дождя. Вай оборачивается, смотрит на него долго и выжидающе, что-то ищет, чуть одергивая руку, но та все еще остается в твердой хватке. Корн почти не дышит, Вай задирает голову, словно намереваясь казаться выше. — Да что с тобой не так? — Со мной? — голос Корна чуть крепчает, нервно дергает губами. — Это с тобой, блядь, что не так, я пытаюсь поговорить и… — А мы что сейчас, по-твоему, делали? — Ты понимаешь, о чем я. Вай коротко вздыхает, явно пытаясь успокоиться. Дождь вокруг по новой набирает обороты, но, видимо, больше никто из них не собирается прятаться от него под навесом. Они не прерывают зрительный контакт, и сердце Корна колотится так громко, что ему кажется, будто Вай все слышит, все понимает и сейчас обязательно высмеет его чертовы чувства. Как омерзительно, скажет он в своей брезгливой манере. Сморщит нос. Запретит приближаться впредь на сто метров, а то и больше. Да, думает Корн, он точно все понимает, это слишком очевидно, он — открытая книга, тем более для такого лукавого человека, как Вай. Но Вай не морщится, не смеется над ним, не показывает отвращения. Только злится. В глазах читается явное непонимание, и он сильнее хмурит брови. — Слушай, кому и что ты хочешь доказать, а? Здесь нет твоего драгоценного Пата, который смог бы оценить это безграничное дружелюбие! — Вай обводит пространство свободной рукой, дабы продемонстрировать, что они по-прежнему одни. — Других дружков тоже нет. Так для чего, — Вай понижает голос, сильнее напрягая плечи, — для чего ты стараешься, ну? Корн зависает на несколько секунд, считывая каждое изменение в человеке напротив, бьющееся суматошно сердце подкатывает к горлу вместе с пульсом и тошнотой. Кровь будто закипает, заводимая этим голосом, этим взглядом, каждой клеточкой тела Вая. Непрошенная, столь неудачная тревога бьет под дых и выметает все здравые мысли из головы, он дрожит настолько, что все тело звенит от разрядов тока на кончиках пальцев. И он пытается сказать: потому что ты мне, блядь, нравишься! Он пытается сказать: да потому что я с ума по тебе схожу уже столько времени, что себя не помню! Он пытается сказать: кажется, я тебя, черт возьми, люблю! Он пытается — да только хрип вырывается из его горла, тогда как слова, все до единого, остаются внутри, неслышимые и непонятые. Неприкаянные. Может быть, всё дело было как раз в том, что, как бы отчаянно Корн ни пытался из раза в раз продвинуться хотя бы на шаг в их с Ваем сложных взаимоотношениях и как бы ни храбрился, даже глядя сам себе в глаза, как бы ни убеждал в том, что он еще может побороться за эти чувства и вовсе не нужна ему никакая благосклонность судьбы — на деле, в глубине души, в том самом темном уголке его подсознания, куда не заглядывали лучи солнца и куда не совался и Корн в здравом уме; в этой самой маленькой темнице таится горькая правда — он не верит в себя совершенно. Он не верит, что когда-то что-то в Вае по отношению к нему может измениться, не верит, что действительно смог бы его хоть чуточку заинтересовать, даже не будь они из враждующих факультетов, не будь их знакомство столь красочно-болезненным, не ходи они разными путями. Он вообще в это все ни капельки не верит, но с усердием психопата из раза в раз пытается убедить себя в обратном просто потому, что знает — когда у него не останется надежды, совершенно никакой, даже пусть наивной, лишенной всякой почвы под ногами, вот когда ее не станет — он сломается. И каждый раз, заглядывая одним глазком в этот темный угол своего подсознания, где терпеливо сидит этот черный клубок его острых мыслей, он чувствует, как надежда бледнеет. И именно этот черный клубок из страхов, комплексов и тревоги сейчас не позволяет сказать что-то такое, что подразумевало бы столь очевидное и даже нужное в некоторой степени признание. Корн хочет это сделать — просто сбросить камень с плеч и перестать днями и ночами думать об этих проклятых «а что если», которых уже накопилось столько-столько, что уже не вывезти в одиночку. Нет, он бы сделал это сейчас и пустил бы все на самотек, пусть вот Вай решает, какими филигранными словами послать его нахуй. Но этот кошмарный клубок, шепчущий, что его однозначно высмеют и отвергнут — а быть иначе не может попросту никак — порождает такой ужасный страх, за ним приходит стыд и дальше все по накатанной, и в итоге вся эта ересь из эмоций подкатывает к горлу и заставляет потеть даже в прохладе ночной улицы. Он замирает всего на секунду, размышляя, что ответить Ваю на такой, казалось бы, простой вопрос, но в это мгновение ощущает, как внутри взрывается одна из немногих плотин, на которых так хрупко располагалась его та самая надежда. Шмыгает носом так некрасиво и неряшливо, и сжимает зубы покрепче. Он хочет быть гордым, но только чуть-чуть. — Тебе не приходило в голову, — говорит он нарочито медленно, чтобы точно вымолвить каждое слово и не запутаться, — что я реально хочу наладить что-нибудь между нами, не потому, что так хочет Пат, Пран или кто-то еще? Это вовсе не признание, это совсем не то, что он хотел изначально сказать, но это хотя бы какой-то шаг — попытка. И Корн не будет собой, если даже в условиях такого морального давления изнутри не предпримет хотя бы что-то. Глядя напрямик в его глаза, Вай язвит, и это уже куда больше на него похоже: — Не смеши, тебе это зачем? Ты слишком долго прикидываешься паинькой, что сам начал в это верить, приятель, — усмехается он, — Тебе не идет. — А тебе? — вдруг спрашивает Корн совсем не в тему, но Вай даже никак не теряется. — Мне идет, — отвечает, пристраивая на лицо самую выученную обворожительную улыбку, такую, что даже Корн, зная, что все это не больше, чем фальш, ведётся все равно на нее всякий раз. — Как видишь, люди от меня без ума. — С тобой даже поговорить нормально невозможно, о чем… Взгляд Вая мгновенно темнеет — от насмешек не остается и следа, он смотрит прямо, грозно и дёргает в очередной раз рукав в попытке небрежной освободиться. — Вот я и спрашиваю: чего ты стараешься? Раз со мной невозможно разговаривать. — говорит Вай. — Я тебе в компаньоны не набиваюсь, уж прости. И опустив взгляд лишь на мгновение, Корн смотрит снова в его лицо, он застывает на полувдохе забыв совершенно, что хотел сказать прежде. Губы Вая так красивы, но полны самых острых улыбок, самых кривых слов. — Мы, блядь, не друзья, — говорит Вай, чеканит полушепотом каждый слог. — И никогда ими не станем, запомни это. У Корна подкашиваются колени, и немеют пальцы. Вай смотрит на свою руку, Корн и сам не знает, для чего все еще его держит, ведь это в любом случае не может быть гарантом того, что Вай не уйдет. Скорее, он просто хочет — касаться его, чувствовать пальцами его одежду, его мышцы под тканью. Только терпение Вая, и без того совсем не ангельское, очевидно подходит к концу. — Руки. Свои. Убери. От меня. И следом снова дергает, но уже с бо́льшей силой, такой, которая всегда так несуразно умещалась в этом безобидном на вид создании, Вай выдергивает рукав из ослабевшей хватки жестко. Улыбка без веселья, без насмешки, наполненная только холодной злостью, которая не идет ни в какие сравнения со всем, что прежде видел Корн рядом с ним. Почему он так злится на него? Почему? Он против воли отступает, и Вай не говорит больше не слова, прячась за капюшоном. Да, думает вдруг снова Корн, глядя ему в спину, наблюдая, как удаляется напряженный силуэт. К этому человеку нужно быть готовым, как к беспощадному шторму. Но разве можно вообще быть до конца готовым к чему-то столь страшному и удивительному, как необузданная морская стихия? Я хочу, думает Корн, научиться. Сжимает кулаки. Хочу научиться спасаться в этом шторме. Не бороться с ним, а жить в согласии.