Багровые узы

      Телефон звонил долго. Маша почти повесила трубку, но в последний момент с той стороны послышалось тяжёлое дыхание.       — Каменко, слушаю вас.       — Привет, Паш, это я, — сказала она быстро, почти шёпотом. — Прости, что так неожиданно. Нам надо поговорить.       — Маша? — голос Паши был настороженным. — Что случилось?       Маша оглянулась через плечо, как будто даже в этой тихой комнате кто-то мог её подслушать. Руки дрожали так, что она едва удерживала трубку. Она бессознательно отступила от окна и прижалась спиной к стене, как будто оттуда было безопаснее говорить.       — Вадим, то есть мой муж… Он видел как мы разговаривали. — она сжала телефон крепче. — Там, около суда. Я не знаю, что он себе напридумывал, но он был в бешенстве.       Пауза. Слишком долгая.       — Паш, — продолжила она, почти умоляюще. — Он может прийти к тебе. Или… кого-то прислать. Я просто… я хотела предупредить тебя.       — Блять… — Паша выдохнул, с глухим ударом, будто откинулся на спинку стула. — Вот я так и знал!       Маша сглотнула, сдерживая подступающие слёзы. — Мне очень нужна твоя помощь. С разводом. Пожалуйста, мне больше некому обратиться.       — Маша… — Паша снова замолчал. — Я не могу. Я жить хочу, понимаешь? У меня семья, дети. Я не хочу, чтобы мне в подъезде ноги переломали из-за тебя, или ещё хуже.       — Тогда что мне делать?! — почти выкрикнула Маша. — Ни один юрист не берётся!       Паша заговорил тише:       — Ищи того, кого прикрывает кто-то уровня твоего мужа.       Маша закрыла глаза. Из тех кого она знала, был только Кащей.       — Ты серьёзно?       — Я бы тебе и этого не советовал. Цена будет.       Маша кивнула, хотя Паша этого не видел.       — Береги себя, Маш. — сказал Паша, не дождавшись её реакции. — И… если можешь, не звони мне больше.

***

      Фасад был новый, с тонированными окнами, светодиодной подсветкой и блестящей хромированной вывеской, сверкающей на утреннем солнце.       Маша стояла напротив, чуть склонив голову, разглядывая название заведения. Уголки её губ дрогнули — не то от нервов, не то от иронии.       «Бицепсы Трицератопсы»       Что за глупое, кричащее название — и под ним скрывалась одна из самых влиятельных силовых структур в Казани. Спортзал, за которым стоял Кащей. Живучий, как змея, и такой же опасный.       Внутри гремел из колонок электронный ремикс какой-то западной попсы. Тренажёры блестели, как в американском фильме. Качки в майках и трениках поднимали штанги.       Маша шагнула внутрь — и сразу почувствовала на себе взгляд. К ней подошёл коренастый тип с руками в жилах, похожими на канаты.       — Э, барышня! А вы чего здесь забыли? — буркнул он, оглядывая её с головы до ног.       — Мне нужно поговорить с Кащеем, — спокойно ответила Маша. — Я жена Жёлтого.       Лицо качка мгновенно изменилось. Брови поползли вверх, и он отступил на шаг, словно кто-то шепнул ему на ухо нехорошее имя.       — Так бы сразу и сказала, значит, по делу, — уже почти почтительно произнёс он. — А я смотрю, стоите как потерянная. Прошу, проходите.       Он развернулся и широкими шагами повёл Машу через зал, мимо зеркал и железа. На ходу кивнул другому охраннику у стеклянной двери с затемнёнными вставками.       — К тебе, жена Жёлтого, — коротко сообщил он, и тот без лишних вопросов открыл перед Машей дверь в кабинет.       Кабинет Кащея был похож на бандитскую малину, и одновременно напоминал кабинет провинциального чиновника с замашками. Пыльный блеск красного дерева, облезлый кожаный диван, ковёр с восточным узором и массивный стол с потёртой столешницей, на которой стояли стакан с чаем, пепельница и зажигалка. В углу — витрина с пистолетом, кастетом и армейским ножом. Всё говорило: человек прошёл через зону, выжил, выбился — и теперь живёт так, как сам себе придумал. Сквозь приоткрытую дверь доносился глухой бас бьющейся об стены музыки. Свет из окна отбрасывал резкие тени, и Маша почувствовала себя гостьей не в офисе, а в чужой охотничьей берлоге.       Кащей сидел за столом в белой майке и спортивных штанах, попивая чай из гранёного стакана. Пальцы с кольцом на мизинце постукивали по крышке зажигалки.       Он поднял глаза и по всей видимости узнал её.       — Здравствуй, — сказала Маша, стараясь держать ровный голос. — Помнишь меня?       — Конечно. — голос Кащея был точно такой же, слегка хрипловатый, с ленивой издёвкой. — Такие девочки не забываются. Так что, какими судьбами?       Маша выпрямилась, сложив руки перед собой, как на допросе.       — Говорят у тебя адвокат толковый. У меня дело есть. Попросишь его?       Кащей прищурился и чуть кивнул. На его лице мелькнуло что-то вроде скуки или осторожности.       — И куда мы вляпались, что муженка своего просить не хочешь?       — Я хочу развестись. По-хорошему не выходит. Все юристы отказываются браться за дело, боятся его. Один сказал, что если кто и сможет — то это твой человек.       — Забавно. — он растянул губы в улыбке. — Сколько лет ты получается от него бегаешь, — он щёлкнул пальцами, — и всё никак не убежишь.       Маше было очень не приятно от его слов. Хотелось даже оправдаться, сказать что не всегда было так плохо — но она промолчала. Только сжала зубы.       — Ну ладно. Допустим, я могу подкинуть тебе адвоката. Даже не одного. Только вот ты понимаешь, я благотворительностью не занимаюсь.       Она затаила дыхание. Сейчас начнётся. Небось предложит лечь с ним в постель.       — Не бойся, не нужна ты мне, — усмехнулся он, заметив её взгляд. — Меня один твой родственник интересует.       — Я Вадиму вредить не буду. У нас общий сын.       — Ну и не вреди. — Кащей пожал плечами. — С Жёлтым у меня все примерно ясно, меня его дела не интересуют. А вот этот Леопольд, с кем живёт его сестрёнка…       Маша удивлённо моргнула.       — Вова?       — Так точно. Разведай, с кем он связан в Москве. У кого берёт товар, какие связи, какие каналы.       Маша смутно помнила, как в конце восьмидесятых у Кащея и Вовы был серьёзный конфликт — но подробностей она тогда не знала, да и знать не хотела.       — Мы так близко не общаемся. Я не знаю ничего про его дела.       Кащей пожал плечами.       — Значит познакомься поближе. Ты теперь баба одинокая, так? Разберёшься как действовать, не мне тебя учить, правильно?       Маша даже не знала что думать. Она мысленно готовилась к тому что Кащей попросит что-то аморальное взамен — но это предложение почему-то сбило её с толку.       Кащей откинулся в кресле, закуривая.       — В общем пообщайся с рожей той автоматной, и приходи ко мне. Я пока человечка попрошу, займётся твоим делом. Желтый быстро поймёт, что ты не играешь, когда увидет кто у тебя адвокат.       Он затушил сигарету и махнул рукой, отпуская её. Охрана отступила от двери.       — Можешь идти.       Маша вышла из офиса и молча проследовала по коридору обратно через тренажёрный зал. Дверь спортзала захлопнулась за её спиной с глухим щелчком. В ушах зазвенела тишина. Она стояла на улице, вяло озираясь: машины гудели, бабушка торговала сигаретами у ларька, подростки курили у стены. Всё — как обычно. И только внутри неё всё сдвинулось: как будто её жизнь разломилась ещё дальше, и теперь она идёт по острым краям.       Кащей пообещал помощь, но даже его улыбка была как у хищника, который даёт добыче фору только ради интереса. Всё, что она чувствовала теперь — это тошнотворную тяжесть в животе и понимание: теперь она в этом болоте уже по горло.

***

      Квартира стояла в полумраке. Жалюзи были опущены, свет не проникал. Запах застоявшегося табачного дыма и алкоголя висел в воздухе, как тяжёлая занавесь. На столе — пустые бутылки, перевёрнутая пепельница, рядом валялся мятный конверт: повестка из суда. Поверх неё — сломанная авторучка и измятые страницы с подписями, перечёркнутыми злым почерком.       Фото Маши с Васей — где они, улыбающиеся, стояли на фоне тёплого, чуть выцветшего от солнца моря — в тонкой деревянной рамке, стояло боком на полке. Оно было заляпано каким-то пятном, как будто его швырнули в порыве гнева, а потом, спохватившись, поставили обратно. Чуть выше, лицом вниз лежала свадебная фотография — Вадим и Маша, красивые, молодые, глядящие в камеру с тем ослепительным светом, который появляется только у людей, ещё верящих в счастье. У Маши — чуть округлившийся живот, а Вадим сжимал её за плечо. Словно пытался сказать: «Моя». Сейчас эта фотография лежала перевёрнутой — спрятана, словно не заслуживала взгляда. Как будто сама любовь отвернулась.       Чуть ниже, на стеклянной полке за дверцей шкафчика, в груде мелочей лежало обручальное кольцо Маши и маленькая игрушечная машинка — красная, с отломанным капотом. Вадим то и дело крутил их в руке, сжимал до хруста.       Он сидел на полу, спиной к дивану, с бутылкой в руке. Глаза налиты кровью, рубашка расстёгнута, щеки небритые. Его лицо серое, как у человека, не выходившего из дома несколько суток.       Вадим уже не помнил, когда в последний раз ел. Сон сменялся лихорадкой. Иногда ему казалось, что она сидит рядом. Что шепчет ему на ухо. Потом — что её уводят, смеются, а он — как в замедленной съёмке — не может пошевелиться. Он хватался за горло, за грудь, в комнате начинало светиться, стены словно дышали.       Когда в замке повернулся ключ и дверь медленно открылась, Вадим даже не шевельнулся.       — Жёлтый? — голос Цыгана в прихожей был обеспокоенно-грубым. — Ты вообще живой, нет?       За ним вошла Нина Николаевна. Она держала в руках сумочку, а в глазах её стояла тревога. Когда увидела сына, словно ноги подкосились. Она кинулась к нему, присела на корточки.       — Вадечка… Господи! Сыночек! — голос её надрывался. — Что с тобой?!       Женщина растерянно огляделась, явно обеспокоенная не только состоянием сына, но и состоянием квартиры.       — Где Маша?! Вы что, поругались?!       Он поднял на неё глаза. Красные, налитые. Веки опухшие, губы сухие.       — Мама… — прохрипел он. — Она ушла. Не верит мне. Я же всё для неё, всё… Ты понимаешь?       Он вдруг затрясся, как будто внутри что-то прорвалось.       — Я ж ради неё всё… всё! А она… она не верит. Думает, врал ей…       Нина села рядом, обняла его, но тут же отпрянула:       — Ты горячий… Господи, ты как печка! Гриша! — закричала она. — Иди сюда! Он сгорает весь!       Вадим хотел что-то сказать, но только хрипло засмеялся. И снова сжал в руке кольцо. Оно почти врезалось в кожу.       — Надо скорую. Ему плохо!       Цыган подошёл, нахмурился, дотронулся до лба Вадима.       — Всё, понятно, — пробормотал он. — Это белая горячка.       — Надо вызывать скорую! — с отчаянием вскрикнула Нина вновь, лезя за телефоном. — Сынок, потерпи, слышишь? Сейчас приедут, —       — Не надо! Уходите! — Вадим с трудом поднял голос, но в нём была ярость. — Цыган, ты чё, совсем, что ли? Не надо было её приводить!       — Ты на себя, блять, посмотри! — взорвался Цыган. — Мама твоя мне в пять утра звонит, плачет в трубку, что уже несколько дней до тебя дозвониться не может. Я тоже не мог! Ни охрана, никто тебя найти не может! Чё я должен был думать?! Я уж думал, тебя того… замочили вообще!       Нина прижала руки к груди, не в силах сдержать слёз. Она снова кинулась к нему:       — Сыночек… ну что ж ты так, а? Ты сам на себя не похож!       Вадим резко отдёрнул плечо, мотнул головой, глаза блеснули злобой:       — Уйдите вы все к чёрту! Мне не надо ничего! Не сдохну я, не дождётесь… — но голос его дрогнул, в нём вдруг проступила надломленная тоска.       Он откинулся назад, уставившись в потолок. На щеке дрогнула жилка.       — Всё… Всё болит… — прошептал он и вдруг, как мальчишка, потянулся к матери, будто не выдержав. — Мне очень плохо, мама, —       Нина подалась вперёд, осторожно взяла его за руку. Он не сопротивлялся.       — Всё, сыночек, я рядом, я с тобой… — прошептала она сквозь слёзы, гладя его по голове. — Сейчас всё будет хорошо…       Вадим уткнулся лбом ей в плечо. Сдавило грудь, пальцы заледенели, в ушах зашумело — на миг ему показалось, что у него начинается инфаркт. Но это был не инфаркт. Это было что-то другое. Слёзы.       Он и забыл, как это бывает. Когда он вообще в последний раз плакал? Когда умер папа? Тогда тоже трясло — от бессилия и боли.       От того, что он остался один.       От того, что его не любят.       От того, что он сам всё разрушил, а вернуть уже нельзя.       Вадим прижался к матери, как в детстве, закрыв глаза, будто хотел провалиться в тепло её рук. Он стиснул челюсть, чтобы не зарыдать. Нельзя было рыдать как баба.       Цыган, стоявший в стороне, молча опустил глаза. Ему казалось, что он случайно вошёл туда, куда чужим нельзя. Где боль — настоящая, оголённая. И где ничем не поможешь. Смотреть на Вадима в таком состоянии — было хуже, чем видеть его раненым, в крови. Это был не тот Жёлтый, которого все знали. Это был сын своей матери. Муж, которого больше не ждут. Сломанный человек. Цыган глубоко выдохнул и отвернулся, чтобы Вадим и тетя Нина не заметил, как у него самого дрогнули губы.