Багровые узы

      Маша сидела в автобусе, прижавшись плечом к прохладному окну. Воздух в салоне был спертый, пропитанный запахом мокрой одежды, пыли и чего-то сладковатого — дешёвых конфет, наверное, у кого-то из детей. Она ехала с приёма врача.       «Всё в порядке. Никаких инфекций. Репродуктивная система у вас в норме, всё функционирует. Стресс мог повлиять на цикл, но это временно».       Маша вышла из поликлиники с облегчением — и с внутренним привкусом стыда. Столько боли, разговоров, обвинений — а в итоге, как будто ничего и не было. Ни диагноза, ни угрозы для ее женского здоровья.       Хотя какая теперь разница — предательство есть предательство, даже без очевидных доказательств.       Очередная остановка. Автобус скрипнул, двери открылись. Маша инстинктивно отодвинула сумку, чтобы никто не сел рядом — почти все места были свободны. Но новая пассажирка целенаправленно направилась в ее сторону.       Девушка, в огромном пуховом платке, затянутом чуть не до самых бровей. Поверх — тёмные очки, как будто на улице яркое солнце. Волосы чёрные, короткие, аккуратным каре — строгий, почти театральный образ. Маша подумала, что девушка странно одета для времени года. Она опустила взгляд, но краем глаза заметила, как та решительно направляется именно к ней — хотя вокруг были свободные места.       Девушка села рядом.       Повисла минута тишины. Автобус подпрыгивал на ямах, за окнами мелькали серые дома. Маша почувствовала, как боком ощущает пристальный взгляд соседки.       — Однако… — вдруг прозвучал знакомый, слегка насмешливый голос. — Я приятно удивлена твоей категоричностью. Сразу ушла от него. Я думала, ты ещё потянешь, будешь требовать, чтобы он выбирал…       Маша резко повернула голову. Сердце дрогнуло — голос она узнала сразу. Лицо… но эти чёрные волосы… и вдруг её осенило. Это была она — Софья. Только не со своей обычной светлой, блондинистой шевелюрой, а в парике, в чёрном каре.       — Дай пройти, — тихо, но жёстко сказала Маша, хватая сумку. — Я пересяду.       Софья положила ладонь на поручень, перекрыв ей выход.       — Подожди. Я не за скандалом пришла. Я хочу, чтобы ты знала правду. Чтобы знала, с каким человеком жила и от кого родила ребёнка.       — Я и без тебя всё знаю. — Маша поднялась, но всё же села обратно, словно поняв, что всё равно не успеет проскользнуть, пока автобус качает. — Мне теперь безразлично, чем он занимается. Вадим мне после тебя не нужен. Забирай.       Софья чуть усмехнулась.       — И мне он не нужен. Мне нужно было только одно — чтобы он потерял самое дорогое. Так же, как он заставил меня потерять.       — Что за бред… — Маша нахмурилась. — Ты специально с ним переспала, чтобы я ушла?       — Мы не спали, — спокойно ответила Софья. — Я подсыпала ему снотворное в виски. Он вырубился. Я подстроила так чтобы он поверил что у нас было.       Маша вытаращилась на неё.       — А беременность? — резко спросила она. — Что, тоже обманом убедила?       — Конечно. Я поняла, что это у вас была больной темой.       Маша смотрела на неё с ужасом.       — Да врёшь ты всё, — она покачала головой, чувствуя, как в груди поднимается злость. — Может они тебя пытали? Это Вадим заставил тебя всё это сказать, чтобы отмазаться? Думаешь, я на это поведусь?       Софья покачала головой. Маша не видела её глаз сквозь очки, но понимала, что она просто смотрит в пустоту.       — Помнишь мальчишку, который лет пять назад вырвал у тебя сумку на улице? Скорее всего, нет.       Маша вздрогнула — в памяти сразу всплыло: она, с едва заметным животом, только что вышла из женской консультации, в руках — сумка с документами. Резкий рывок и подросток уносится прочь. А уже вечером Вова притащил его за шкирку к ним домой. А Вадим стоял и злился — скорее больше от того, что увидел Адидаса у себя на пороге чем на этого пацана.       — Это был мой брат, — произнесла Софья ровно, без дрожи в голосе. — Миша. Ему было четырнадцать. Я тогда пыталась поступить в театралку в Москве, дома в Казани почти не бывала. А когда приехала Миша как-то случайно проболтался что вляпался…       Софья на секунду замялась, словно подбирая слова. Маша молчала, только сильнее вцепившись в ремень сумки на коленях.       — Он сказал мне, что сделал глупость, — продолжила Софья. — Что вырвал сумку у женщины. Вернул, всё до копейки. Но только потом узнал, что это была жена главаря. И этот главарь оказался Вадим.       В автобусе гудел мотор, под колёсами глухо перекатывались стыки рельс, а слова Софьи будто ложились на этот гул, впечатывались в него.       — Я, как поняла, что это Желтухин, хотела поговорить с ним, одноклассник все-таки, — Софья смотрела прямо вперёд. — Но я опоздала.       Она медленно втянула воздух, и Маша заметила, как под шарфом чуть дрогнули плечи.       — Через неделю Мишу нашли у автобусной остановки. — голос Софьи оставался ровным, но в нём что-то глухо звенело. — Сломанные рёбра, пробитое лёгкое. Весь изуродованный, у него на голове прыгали.       Маша отшатнулась, будто ей плеснули в лицо водой. К горлу подкатывала тошнота, а сердце замерло на долю секунды, прежде чем рванулось в бешеный ритм. Казалось, весь автобус должен слушать этот разговор, хотя вокруг стояла та же равнодушная, слепая тишина.       — И ты решила нам отомстить таким образом? — наконец хрипло произнесла Маша. — Почему ты так уверена, что это был Вадим или его люди?       — Мише было четырнадцать лет, — продолжила Софья, резко, почти с вызовом. — Четырнадцать! Кому он мог перейти дорогу? У него не было ни долгов, ни врагов.       Софья медленно сняла очки. Под одним глазом расплылся сине-фиолетовый кровоподтёк, тяжёлый и плотный, как мазок синей краски. Из-под пухового платка виднелась тёмная тень гематомы на шее.       — Вот, привет от Вадима, — сухо сказала она.       Маша почувствовала, как внутри всё сжалось. Кровь ушла из лица, в животе потянуло холодом. Ладони стали влажными.       — Это… он тебя так? — ее голос сорвался, прозвучал почти шёпотом.       Софья чуть усмехнулась, криво, без веселья:       — Ты что, Желтый на такое время тратить не будет. Его люди в гости приходили.       Машу опять качнуло на волне тошноты. Проще было, оказывается, верить в то, что Вадим просто изменил. Проще было видеть в нём банального кабеля, чем человека, причастного к смерти подростка и вот к такому. Всё, что она слышала сейчас, выламывало привычную картину мира и заставляло кожу холодеть.       — Но… если всё это правда, — Маша сглотнула, чувствуя, как в горле пересохло, — Зачем ты тогда ждала столько лет со своей местью?       Софья выдохнула — тихо, будто признание уже прижигало изнутри.       Она не собиралась всё рассказывать Маше. Но в голове всё равно пронеслось — как поначалу она пыталась идти «по закону», носила жалобы, требовала расследования. Всё тонула в отписках, в пустых фразах про «неизвестных злоумышленников». Потом ходила по району, искала тех, кто имел вес среди группировщиков, уговаривала помочь, но каждый только пожимал плечами — им было плевать на какого-то «скорлупу». Когда наконец нашёлся один, кто за деньги согласился, он оказался бездарем, даже стрелять нормально не умел.       Время шло. Её мечта стать актрисой умерла вместе с родными — проваленные пробы, бездарные эпизодические роли. Потом затяжная депрессия, из которой она вылезала, как из колодца, хватаясь за скользкие стены.       И вот, когда силы начали понемногу возвращаться, подвернулся шанс ударить по Желтухину — так, чтобы он так просто не восстановился. Она схватила этот шанс, не думая, какая будет цена.       — Через год от горя умерла наша бабушка. Родителей у нас и так и не было. У меня никого не осталось. Кругом безнадёга, а такие как он только богатеют. Не может такого быть.       Маша смотрела на неё, не моргая.       — Они тебя убьют, — прошептала она. — За такое.       — Пусть, — отозвалась Софья без тени сомнения. — Мне нечего терять.       Она слегка наклонилась ближе, и Маша почувствовала на щеке её дыхание. Глаза Софьи, скрытые в тени очков, двигались по её лицу с каким-то странным, почти жалостливым выражением — как будто она рассматривала человека, который уже не понимает, что с ним происходит.       — Он убил Мишу из-за пустяка. Из-за ничего, — прошептала она. — Так же, как и ты ушла от него… просто так. Ведь не было ничего.       Маша не смогла ответить. Она осталась сидеть, парализованная, с пустым взглядом. Двери захлопнулись. Автобус поехал дальше. Люди говорили, двигались, кто-то пел ребёнку колыбельную.       Всё шло своим чередом, а в этом тесном, душном салоне никто не услышал, что только что прозвучало.       А Маша даже не заметила, как проехала свою остановку.

***

      Вася уже спал, тихо посапывая в спальне. А Маша сидела на диване в темноте, с выключенным светом, уставившись на экран телевизора, где мелькали кадры какого-то старого фильма. Она даже не слышала диалоги — просто смотрела в светящееся пятно, будто в нём мог появиться ответ на всё, что сейчас рвалось у неё в голове.       Если Софья говорила правду, значит, Вадим не изменял ей. А она… она даже на секунду не допустила, что он может говорить правду. Почему? Потому что это звучало неправдоподобно? Или потому, что за годы вместе накопилось столько обид и разочарований, что ей, на самом деле, просто нужен был предлог уйти?       Маша обхватила себя руками, сжала плечи. Внутри всё выворачивало.       Позвонить ему? И что сказать? А если Софья лгала, если её всё-таки заставили это сказать? Если он действительно причастен к смерти её брата… Как принять, что отец твоего ребенка убийца? Как жить с убийцей? И смогут ли они с Вадимом оправиться от всего этого, даже если он никого не убивал и не изменял?       Но ведь она знала, что его группировка била людей, выбивала долги, калечила. Просто в глубине души Маша всегда верила, что Вадим в стороне от самого грязного, что он лишь «крышует» и не переходит черту. А если он действительно давал такие приказы? Если мог хладнокровно решить, что кто-то не заслуживает жить?       От этих мыслей стало тяжело дышать. Маша уткнулась лбом в ладони. Она не знала, какой правды боится больше — что он предатель или что он убийца.       Тишину прорезал звонок в дверь.       Маша вздрогнула. Сердце сразу ушло куда-то в пятки. Она медленно поднялась, босые ступни коснулись холодного пола. К глазу дверного глазка Маша подходила бесшумно.       Несколько секунд стояла, прислушиваясь — с той стороны тишина, только редкое покашливание. Она, наконец, решилась посмотреть — и увидела Вову.       Маша включила свет, открыла дверь, стараясь держать лицо спокойным, но внутри всё ещё чувствовала дрожь.       — Вова? — она нахмурилась. — Что ты здесь делаешь?       — Можно зайти? Просто поговорить, — тихо спросил он.       Маша сразу заметила — он выглядел нехорошо. Щёки впали, под глазами синеватые круги, на лице — усталость и какой-то незнакомый, опустошённый взгляд. Не такой, каким все знали Вову Адидаса.       — Проходи, — сказала она, отступая в сторону.       Как всегда, он был с каким-то пакетом. Уже на кухне Вова достал из него знакомый «набор гостя»: конфеты для Васи, пару яблок, колбасу, бутылку газированного сидра и, конечно, поллитру.       — Вася спит уже? — спросил он, выкладывая всё на стол.       — Да, — кивнула Маша.       — А мама твоя? Не против, что я так поздно? Поздороваться бы… — он вдруг осёкся, когда Маша сказала:       — Мама в деревню уехала. У нее тетка заболела.       Вова кивнул, но в глазах мелькнула тень колебания. Он присел на край стула и, чуть помолчав, сказал:       — Мы с Наташей решили разойтись, в общем.       Маша моргнула, не сразу поняв, что он сказал.       — Что? Вы… серьёзно? — в её голосе прозвучала и искренняя удивлённость, и недоумение. Но в ту же секунду Маша поймала себя на том, что реагирует почти так же, как Наташа с Вовой, когда узнали про её разрыв с Вадимом. Никто не знает, что творится за чужими дверями.       — Серьёзно, — кивнул он. — Наверное, просто не выдержали испытания. Жизнь, заботы, еще и тетя Нина в добавок.… — он неопределённо повёл плечами. — Уже две недели у родаков ночую.       — Может у тебя тоже пассия на стороне появилась? — вдруг выпалила Маша, сама не поняв, зачем.       Вова вскинул на неё глаза, чуть нахмурился.       — Нет, Маш. — он сказал это спокойно, но с легкой обидой. — Не в этом дело.       — Извини, что-то я ляпнула.       Она почувствовала неловкость и встала, чтобы чем-то занять руки. Срезала хлеб, достала банку солёных огурцов и маринованных помидоров.       — Всё, у нас уже пир, — пошутил Вова, глядя на скромный, но уютный стол. — Осталось только музыку включить.       Маша сделала телевизор погромче — как раз шёл концерт.       Выпили первую, закусили хлебом с колбасой. За второй рюмкой Вова, откинувшись на спинку стула, тяжело вздохнул и, глядя куда-то в сторону, пробормотал:       — Ты прости, что я тут приперся к тебе… У тебя своих проблем хватает. Просто… хреново мне, Маш.       Он говорил тихо, но в голосе было что-то надломленное, от чего Маша почувствовала, как у неё внутри всё сжимается.       — Ничего, — сказала она, пытаясь улыбнуться. — Иногда просто нужно поговорить с кем-то почеловечески.       Вова чуть кивнул, покатал рюмку в пальцах.       — Скоро, думаю, в Москву свалю, — сказал он вдруг. — Здесь для меня всё, Маш… ну, нет ничего уже.       — Ты просто сейчас так думаешь, — мягко возразила она. — У тебя трудный период. У тебя есть родные, брат, друзья…       — Какие? — он усмехнулся горько, с каким-то усталым презрением. — С Натахой всё, а пацаны… большинство уже на кладбище.       Он налил ещё, руки его дрожали едва заметно.       — Помнишь Зиму? — спросил он, не глядя на неё. — В собственном подъезде застрелили в январе. Жена с ребёнком осталась.       Маша не знала, что ответить. Вова говорил спокойно, но за этим спокойствием чувствовалась усталость, как будто он каждое утро просыпался с мыслью, что день уже прожит впустую.       — Да и с Маратом я давно… — он замялся, потом выдохнул. — Давно в контрах.       Маша удивлённо подняла брови. Она помнила, как младший брат Вовы, Марат, всегда смотрел на него снизу вверх, даже копировал его движения.       — С Маратом? — переспросила она тихо. — Но как же так, он так гордился тобой, —       — Вот так, — коротко ответил он, разливая новую порцию. — Не всё вечно.       Они выпили ещё. Телевизор тихо бубнил на фоне, в полутьме кухни свет лампы падал на лица, выделяя усталые черты. Заиграла песня — старая, до боли знакомая. «Я хочу быть с тобой»… Голос из прошлого, из времени, когда всё было проще и теплее.       Маша вдруг почувствовала, как что-то обрушивается внутри. Сначала дрожь в руках, потом ком в горле, и уже через секунду горячие слёзы катились по щекам.       — Эй… — Вова отодвинул рюмку, слегка наклонился. — Ты чего?       — Ой… что-то мне не хорошо, — она выдохнула, вытирая глаза ладонями, но это только усиливало слёзы.       — Чё? Желтый покоя не дает? — спросил он.       Вова тихо отодвинул стул, пересел поближе и обнял её за плечи. Тёплая, тяжёлая ладонь легла ей на спину, начала медленно поглаживать — успокаивающе, без слов. Маша уткнулась лицом в его грудь. Это было странно и очень тепло одновременно. Рубашка пахла табаком, холодным воздухом с улицы и чем-то знакомым, от чего внутри защемило. Она всхлипывала, чувствуя, как каждое движение его руки будто вытягивает из неё накопившуюся боль.       Минуту они просто сидели так, не разговаривая. Маша пыталась успокоиться, собраться с мыслями, но слёзы всё равно просачивались, оставляя мокрое пятно на его груди. Только когда дыхание выровнялось, она смогла поднять голову и тихо продолжить:       Маша всхлипнула и, глядя на него, выпалила:       — Представляешь… она сегодня ко мне в автобусе подсела.       — Кто?       — Она. — Маша сжала губы, проглотила слёзы. — Сказала, что она Вадима подставила.       — В смысле? — нахмурился Вова.       — В смысле, что она ему снотворное, вроде как, подсыпала. И сказала, что они спали. А они… — Маша замерла, чувствуя, как слова становятся чужими. — А они не спали.       Вова прищурился, в глазах мелькнул холодный блеск.       — Бля… Зачем? Чё, денег с него хотела стрясти?       — Хотела отомстить, — сказала Маша и, услышав свой голос, ощутила, что он дрожит, как у ребёнка, который сам не понимает, что правда, а что ложь.       Вова чуть откинулся на спинку стула, медленно проводя ладонью по щетинистому подбородку.       — Отомстить… — повторил он, но в голосе это слово прозвучало не как вопрос, а как сигнал к чему-то опасному.       Вова был действительно неравнодушен к боли Маши. Он слушал её не только ушами, но и сердцем, и, наверное, сам был уже смертельно устал от всего этого мира, от этой Казани, пропитанной грязью, злобой и безысходностью.       Неосознанно он склонил голову к её голове — не только чтобы утешить её, но и чтобы согреться самому. Её тёплое, дрожащее от всхлипов дыхание будто проникало под кожу, заставляя его обнимать крепче. Рука, что сначала лежала на плече, медленно, почти невольно перешла в настоящий, полный объятие.       Маша подняла глаза. Сквозь свою тоску и мокрые ресницы она вдруг вспомнила, за что когда-то в восемьдесят седьмом он ей понравился. Он был… человечный, теплый.       Вова осторожно убрал с её лица прилипшую прядь волос, большим пальцем вытер слезу и, не сказав ни слова, поцеловал её в лоб. Потом в щёку. Чуть ниже — под глаз. Другую щёку. Поцелуи стали ложиться быстрее, словно он боялся, что она сейчас оттолкнёт его и всё закончится.       — Вов, не надо… — тихо сказала она, но голос её был слишком мягким, чтобы звучать как отказ.       Он не остановился. Его губы прошлись по её виску, спустились к линии челюсти, потом снова вернулись к щеке. Она почувствовала, как его ладонь чуть сжала её талию, притянув ближе.       — Вова… давай не будем… — выдохнула Маша, но уже без твёрдости в голосе.       И в тот момент, когда его губы коснулись её, она сама потянулась навстречу. Сначала робко, как будто проверяя, можно ли, а потом глубже, теплее. Всё вокруг на секунду перестало существовать — не было кухни, не было их прошлого, не было проблем, был только этот поцелуй, пропитанный усталостью, жалостью и чем-то, что они оба боялись назвать.       Опять эта песня.

В комнате с белым потолком

С правом на надежду

В комнате с видом на огни

С верою в любовь.