Первый танец

      — И-горь. — Пробую имя на вкус, не отрывая кончика языка от нижних зубов, из-за чего твёрдая «р» гарсирует, щекоча горло.       Нарочно смягчаю его, и все равно оно отдаёт сигаретной горечью, заполняет лёгкие едким дымом, туманит мозг. И-Горь... Горький. Не мой.       Я болел им год. А потом целое лето лечился. Я почти забыл. Я почти выздоровел. Я бросил курить и бросил о нем думать. Чтобы первого сентября пустить все свои старания по пизде.       Вот такой я долбоеб.       Все подростки должны быть депрессивными, разве нет? Я — так точно. Но только не он! Врывается в класс, как гребаный луч солнца, улыбается во все двадцать девять. Знаю, что из всех зубов мудрости, у него вырос только один. Нахуя мне эта информация? А вот храню её, бережно собираю детали, о которых помню, возможно, только я один на всем белом свете. Бросается мне на спину, обнимая за горло, поджимает ноги, почти душит. Сгибаюсь под его весом, едва не падаю. Он выше меня сантиметров на десять, но кажется, на столько же килограмм тяжелее:       — Покатай меня, большая черепаха!       Все ржут. А я чувствую его горячие руки на своих плечах. Он так близко, что его дыхание шевелит мои волосы на затылке. Противно. От себя, от своих мыслей, от пошлого "ох, я бы тебя покатал", так удачно застрявшего в горле. От того, что он считает меня своим другом, а я судорожно запоминаю, как чувствуется его вес на моем теле, как он прижимается грудью к моей спине, чтобы потом в кровати, лежа на животе, снова представлять все это в деталях, чтобы грызть подушку, утопая в несмелых фантазиях.       Я — ссыкло, и даже фантазии у меня «несмелые». Мне повезло с родителями, они не входят ко мне без стука, не роются в моих вещах, не ебут мне мозг по мелочам и дают на карманные расходы. "Уважают мое пространство" так сильно, что прямо сейчас я свободно могу давиться дымом от третьей подряд сигареты на балконе и никто об этом никогда не узнает. Если бы я был смелее, давно бы прикупил себе дилдо. Но я этого не делаю. Не хожу на свидания, не регистрируюсь в гриндере, даже в мыслях не захожу дальше поцелуев или "лежания" друг на друге. И не признаюсь Игорю в своих чувствах.       Иногда мне интересно, как он отреагирует. Я представляю, как померкнет его улыбка, как поползут вверх брови, собирая гормошкой идеальную кожу идеального лба. Я не знаю, чего боюсь больше: презрения, равнодушия, жалости или взаимности. В последнее не верю, но даже это пугает меня до одури — услышать в ответ «я тоже». А что потом? За этим ведь всегда есть какое-то «потом». Если бы он предложил мне потрахаться, я бы обосрался. Сначала — от счастья, а потом — от страха.       — Беспалый здесь? — Завучка по воспитательной работе протискивает голову в приоткрытую дверь, окидывает взглядом шумящий класс.       Привычно поднимаю вверх сжатый кулак, вызывая редкие смешки заезженной шуткой.       — Я у вас его на пятнадцать минут одолжу, — говорит она математичке.       Вздыхаю и выхожу из класса. Ничего хорошего не жду. Будь проклят день, когда мать решила отдать меня на бальные, и второй, когда на вопрос классной, кто чем занимается вне школы, я поднял руку и бодро сказал: «Танцами!».       — Сашенька, через месяц день учителя, нужно чтобы ты с классом подготовил номер. Я думаю, вальс подойдёт.       Фыркаю недоверчиво:       — Никто не согласится.       — Согласятся. В выпускном классе всегда все хотят участвовать.       — Меня никто слушать не будет.       — Не переживай, я всех организую, слушаться будут, как миленькие. Возьмём мальчишек повыше и поспортивнее. Вон, Клинкова, например, и Ткаченко тоже можно...       Она ещё строит планы, а я уже не слушаю. Мне хватает первой фамилии. Будто наяву вижу, как глажу его по плечам, пытаясь правильно поставить руки, как сжимаю его талию, поправляя корпус. Вполне хватает, чтобы мне стало очень жарко. Более, чем достаточно, чтобы согласиться на эту авантюру.       Для них я — профессионал. На самом деле — посредственность. Мы с партнершей так и не прошли на Европу, а все медали, которые брали — её заслуга, не моя. Продолжаю заниматься, только потому что она — моя подруга, а найти партнёра безумно сложно. Живу надеждой, что в следующем году мы поступим куда-то в разные города или она потеряет к танцам интерес.       Но для школьной самодеятельности моих навыков хватает с головой. Хожу между трех пар с умным видом, сам выбираю в пару деревянную отличницу, и демонстрирую, что умеючи можно и её заставить порхать над паркетом. Впечатляются. Впрочем, ненадолго. Через полчаса репетиции начинаются смешки, тычки и взаимные подколы, вальс превращается в кабаре.       И все же через неделю что-то начинает вырисовыться.       — Ай, Саша, он меня не ведёт! И ноги все отдавил!       Игорь обижается, психует и садится в углу актового зала. Он не привык, когда у него что-то не получается. Наверное, поэтому подходит после репетиции и просит позаниматься с ним отдельно.       Мы ведь друзья. У меня нет ни одной причины, чтобы отказаться, и миллион и одна, чтобы согласиться.       — Расслабься, — подвожу свою правую руку под его левую, кладу ладонь в районе лопатки, с трудом удерживаюсь, чтобы не погладить, — и просто доверься мне, сейчас я поведу.       Кто бы помог мне расслабиться? Руки заметно дрожат и рубашка прилипла к враз взмокшей спине. Это всего лишь танец. Ничего странного не происходит, он ничего не подумает. Не должен подумать.       — Видел я одно видео, которое начиналось так же... — многозначительно двигает бровями и смеётся, а я чувствую, что краснею.       — Будешь дурачиться — я помогать не буду! — скрываю смущение за показным раздражением.       — Да ладно, чего ты нервный такой? Я же шучу.       Он шутит... А у меня от его шуток, кажется, начинается аритмия. А меня бросает в жар. Мы стоим так близко друг другу, что я очень боюсь, что он расслышит, как быстро бьётся моё глупое сердце.       — Давай, — говорю как можно строже, в надежде, что не услышу ещё какой-нибудь шутки про "даю", — раз-два-три, раз-два-три.       Увлекаю его в движение, с удовлетворением смотрю на удивление в его глазах. Провожу его два круга и замираю.       — Понял? — завороженно кивает, — Теперь ты.       Меняем руки. Так легко представить, что это все не понарошку. Прикрываю глаза. Тянет меня на себя , наступает мне на палец, путается в ногах и в конце концов падает, увлекая меня за собой.       Стукаемся лбами, почти целуемся. Лежу на нем и чувствую, как по телу разливается слабость. Лежу на нем и проклинаю это "почти", которого могло не быть, и я бы мог узнать, какие на вкус его губы. Лежу на нем и мечтаю, чтобы никогда не вставать.       — Ты живой? — спрашиваю лишь бы не молчать, потираю ушибленный лоб зеркальным движением.       — Вроде. — Снова молчим, глядя друг на друга, слишком долго, слишком близко, тону в этом взгляде, замираю, забывая сделать вздох. — Ты с меня слезать собираешься, или как?       Не собираюсь. Не собираюсь, но перекатываюсь на пол, отворачиваюсь, чтобы скрыть свое покрасневшее лицо. Поднимаюсь на ноги, протягивая ему руку и помогая подняться тоже.       Начинаем заново. Игорь прёт вперёд с упорством спортсмена. С третьего раза у него неплохо получается, и я думаю о том, что мне нравится, когда веду не я, нравится таять в уверенных руках, опираться на сильное плечо.       Когда я понял, что гей, я расстроился. Я тогда составил список вещей, которые бы я хотел, и которых у меня никогда не будет. Например, первой взаимной влюблённости в школе, парочки на выпускной вечер... список был длинный. Но теперь я подумываю составить список того, что у меня есть, например, первый танец с человеком, которого я люблю.       Я иду домой, как пьяный. Разве можно быть таким счастливым только из-за глупой репетиции. Но я счастлив. Мне есть, что вспоминать, есть, о чем фантазировать. Кажется, я учусь довольствоваться малым и не быть жадным.       Каждый вечер дополнительно остаёмся и репетируем. Незаметно сближаемся еще сильнее. Вернее, незаметно для него. Моё сознание старательно фиксирует каждую мелочь, чтобы потом сохранить на подкорке, как ценное сокровище. Мама бы сказала, что лучше бы я так алгебру запоминал, но я ей не расскажу, никому не расскажу — это только моё.       На выходных прихожу к нему домой. Раздвигаем мебель в большой комнате, на этот раз включаем музыку. Я привыкаю, что мы так близко друг к другу, я начинаю понемногу мечтать стать ещё ближе.       — Игорь, ты что творишь?!!       Его мама появляется внезапно. Ещё не понимаю, но отскакиваю от него метра на полтора сразу. Мы не делали ничего странного, вроде бы, и все равно теряюсь и вжимаю голову в плечи.       — Мааааам! — голос звучит скорее устало и раздражённо, чем испуганно.       — Что «маааам»? Тебе доктор сказал, отдыхать сегодня!       — Блин, но я хорошо себя чувствую, — он выводит её в коридор, слышу, как они спорят о чем-то в другой комнате.       А я выдыхаю. Дело не во мне, не в позе и не в том, что два парня танцуют, тесно прижавшись друг другу. Облегчение такой силы, что дрожат ноги, что не сразу доходит смысл сказанного его матерью. Игорь болеет?       — Извини за мать, — возвращается, мнется немного, — наверное, сегодня и правда не получится.       — Чем ты болеешь?       — Неважно, — говорит нарочито небрежно, но почему-то цепляюсь, смотрю долго, молчу.       — Игорь? — нормальный человек бы сказал «конечно, это не мое дело», нормальный человек сменил бы тему, нормальный... я уже говорил, что я — долбоеб?       — У меня рак, — смотрит спокойно, не отводя глаз, как будто проверяет на прочность, а я — непрочный.       И все же не верю. Звучит так нелепо, что даже не пугаюсь. Настолько нереально, что фыркаю скептически и говорю:       — Не гони.       — Я серьёзно. — Он так спокоен, чересчур, что в голове все ещё не щёлкает.       — Ох, но ты... ты же будешь в норме, да? Что-то, что легко лечится?       Вздыхает так, что у меня сворачивает в тугой узел желудок:       — У меня рабдомиосаркома на ноге. Она операбельна, но проблема в том, что нашли метастазы в головном и спинном мозгу. Поэтому нет, я не буду в порядке.       Сажусь на диван и сжимаю с силой голову руками. Не хочу думать, и знать этого тоже не хочу. Зачем он мне это сказал? Кажется, было бы лучше, соври он про простуду.       — Но я чувствую себя хорошо. Просто с утра брали очередные анализы и просили без нагрузок. Вот и все.       — И как долго ты будешь чувствовать себя хорошо? — не хочу знать, не хочу знать, но не могу остановиться.       — Обещают, что школу закончу... Слушай, Саш, не реагируй так, пожалуйста, мне матери хватает. Я ещё жив, и для нас с тобой ведь мало что изменится. Согласись, вряд ли бы мы общались после школы. Возможно ты бы и не узнал, что я умер, так что...       — Я тебя люблю, — поднимаю, наконец, взгляд, смотрю в его растерянные глаза и повторяю то, что собирался хранить в секрете до самой старости, — я — гей и я люблю тебя.       Я не рыдаю, просто слезы катятся из глаз соленым водопадом. Тихо, застилая пеленой глаза, увлажняя щеки и капая на футболку. Не помню, когда в последний раз плакал.       — Ты плачешь, потому что ты — гей? — интересуется с таким серьёзным лицом, что, несмотря на ситуацию, хочется рассмеяться или его ударить.       — Нет, блядь, дебил, потому что ты умираешь!       — Ты тоже умираешь, — его фраза звучит так по-взрослому и совершенно выбивается из образа этого «вечнонапозитиве» человека. — Все умирают, просто я — чуть раньше.       Садится рядом. Смотрит внимательно, как я вытираю шмыгающий нос тыльной стороной ладони.       — Так ты правда меня любишь?       Киваю, стараясь на него не смотреть, но взгляд то и дело окидавает сидящую рядом фигуру. Он выглядит хорошо, как всегда, разве неизлечимо больные не должны выглядеть как-то по-другому? Худые, изможденные, с синяками под глазами, лысые?       Как быстро все стало неважным. Я только что раскрыл самую главную тайну своей жизни, и на фоне его проблемы она не значит ровным счётом ничего. Я даже не парюсь, как он отреагирует. Какая разница, если его скоро не станет?       Блядь, я так страдал по неразделенной любви, а оказывается, проблема не в этом, а в том, что мой любимый человек скоро умрёт.       — Слушай, хочешь прикол? — хмурю брови, не понимая, о каких приколах вообще может идти речь, а он, не дожидаясь ответа, уходит в другую комнату и возвращается уже с обычной тетрадкой. — Знаешь фильм «Достучаться до небес»?       Отрицательно мотаю головой       — А «Пока не сыграл в ящик»? — снова мимо, не понимаю, к чему он клонит, и как это вообще взаимосвязано, — короче, там про людей, больных раком. Неожиданно, правда? — улыбается, как будто не убил меня новостью всего две минуты назад, — так вот и в обоих фильмах они составляют список того, чего бы хотели сделать до смерти. Но у меня все равно нет возможности делать то, чего бы хотелось, как у них. Там и бабки были, и они, блин, совершеннолетние. Короче, я решил составить список, чего бы я хотел, но чего у меня никогда не будет. Попытаться смириться, что ли...       Смотрю не мигая. Такого просто не может быть. А он протягивает тетрадь. Читаю, но приходится повторять про себя несколько раз, потому что смысл упорно ускользает.       — Пункт девятый, — тыкает пальцем для пущей ясности: аккуратным почерком там выведено «В меня никто никогда не влюбится». — Можно вычеркнуть! — говорит нарочито бодро, и даже подмигивает, а я не могу перестать читать дальше.       Меня начинает трясти. Буквы расплываются перед глазами. И все же больше не плачу. Хихикаю, скорее нервно, чем весело.       — Глупо? — не обижается, просто спрашивает.       — Нет, совсем нет. Просто у меня тоже есть такой список, и они очень похожи.       — Ты тоже смертельно болен?       — Нет, я... Господи, я такой идиот. Когда я понял, что мне нравятся парни, и мне не светит теперь куча обычных радостей, я решил составить список, каких именно. Теперь я думаю, что это была идиотская идея и...       — Принеси свой список. — Игорь не смеётся, не называет меня дебилом, хотя, на мой взгляд, я ещё как этого заслуживаю.       — Что? Зачем?       — Сравним. Интересно же.       Дома сворачиваюсь клубком на кровати и ору в подушку. Я все ещё не могу до конца осознать происходящее. Все ещё надеюсь, что это глупая затянувшаяся шутка. И все же, складываю свой список в рюкзак, протягивая ему, когда остаёмся одни в актовом зале. Читает внимательно, хмыкает, а я стою, как на экзамене, ожидая вердикта. Чем дольше молчит, тем больше думаю о несуразности данной затеи.       — Почему первый поцелуй? Ты собираешься оставаться девственником всю жизнь?       — Я имел в виду в школе. Знакомиться с кем-то уж точно пока не рискну, позже, когда уже поступлю, наверное.       — Почему? — по птичьи наклоняет голову.       — Эм... потому что это небезопасно, и я вроде как признался тебе...       Кивает, будто так и думал, смотрит, прожигая до внутренностей. Наши разговоры становятся максимально странными, максимально откровенными, и при этом я до сих пор не знаю, что он думает по поводу моего признания, и не знаю, как жить с его признанием.       — Хочешь, поцелуемся? — спрашивает так же просто, будто это ничего не значит, будто его слова не пригвождают меня к полу и не заставляют вспотеть ладони.       — Я тебе нравлюсь? — я даже не знаю, чего больше в этом вопросе: надежды или ужаса.       Если окажется, что мои чувства взаимны, сейчас, когда я знаю, что его скоро не станет, я этого не переживу, кажется, моё сердце тогда остановится прямо сейчас. Но он мотает головой, и сердце продолжает биться, а я гашу разочарованный вздох.       — Тогда зачем?       — Вычеркнем один пункт из твоего списка. Это же просто поцелуй. Думаю, я смогу.       Сглатываю вязкую слюну. Чувствую, как уязвленная гордость борется с диким желанием согласиться.       — Это глупый список, я уже пишу новый. — отворачиваюсь, чтобы он не заметил моего смятения.       — И какой же?       — Что хорошего в моей жизни все же произошло, благодаря или вопреки моей ориентации.       — А это интересное решение. И что же в этом списке?       Чувствую, как щекам становится дико жарко, как начинают гореть кончики ушей. Можно ведь не говорить. Или соврать. Но уже лишком много правды сказано, чтобы тормозить сейчас.       — Медленный танец с тобой, — шепчу на границе слышимости, так что сам с трудом различаю звуки, кажется, что он скорее читает по губам.       — Ого... Так это ты специально на личные репетиции согласился, чтобы меня полапать втихую? — смеётся, так заразительно, что я расслабляюсь, что забываю на время и о своей неловкости и о его болезни, что улыбаюсь в ответ.       — Ну, есть немного, — признаюсь легко, окончательно перестаю нервничать, — тебя это напрягает?       — Странно, но нет. Парни меня не привлекают совсем, ты уж извини. Так что, наверное, должно, но мне, скорее, льстит. И я и правда хотел, чтобы в меня кто-то влюбился. Не ради отношений, а не знаю... чтобы кому-то, кроме родителей, было не все равно. Я понимаю, что это эгоистично, и тебе, наверное, непросто, но я вроде как в этом не виноват, я ничего не делал специально, и ты сам влюбился, так что... типа приятный бонус.       — Все нормально, — я не вру, просто и сам не понимаю до конца, нормально мне или нет, — обидно, немного, конечно, но я вообще не думал, что когда-то тебе признаюсь, и тем более, что после этого мы продолжим общаться как обычно, и что ты ещё будешь предлагать целоваться... Ладно, признаю, все это пиздец, как странно.       Улыбка пробегает по его губам, теряется в ямочках.       — Предложение все ещё в силе.       Замираю на мгновение, а потом вдруг решаюсь, и делаю шаг в пропасть. Падаю вниз с бешеной скоростью, и от этого ощущения полёта кружится голова. Что я теряю? У меня шанс, на который я не надеялся даже, которого больше может никогда не быть, потому что этого человека уже не будет. А я думаю о том, что в нем говорит не любовь, а интерес или жалость, или... даже не знаю. Но какое мне дело до его мотивов?       Приближаю свое лицо к его, смотрю испытующе, ищу в уголках улыбающихся глаз намёк на отвращение или брезгливость, но там только вызов, и я его принимаю. Касаюсь губ сначала аккуратно, но он сам приоткрывает рот, первый углубляет поцелуй. Я не умею целоваться, я никогда раньше этого не делал, хотя изучил столько теории по поцелуям, что можно диссертацию писать. Но оказывается, что это все не нужно, оказывается, можно просто плыть, наслаждаясь теплом чужих губ, чувствовать на языке привкус не своих сигарет и мятной жвачки, не париться, понравится ему или нет, потому что все равно кроме этого поцелуя ничего не будет, а значит, можно не стараться, а значит, можно не думать, а значит, можно испить его сполна, сохранив навсегда, как единственно доступную ценность.       Отстраняюсь медленно и нехотя, открываю глаза ещё неспешнее.       — Ну как? — срывает он у меня с языка мой вопрос.       Хочу безразлично пожать плечами, хочу ответить «нормально», скрыв за обезличенной фразой свое состояние. Но вместо этого кусаю разгоряченные губы. Вместо этого говорю враз севшим голосом:       — Я буду об этом помнить, сколько буду жить.       Кивает, будто знал заранее, будто этого и хотел добиться.       — Хочешь, станцуем вместе на выпускном?       Кажется, решает меня добить.       — Ты с ума сошёл?       — Почему? Сделаем номер на двоих, кто нам запретит?       Так ведёт себя человек, которому нечего терять. Который ничего не боится и плюёт на мнение окружающих. Я - не такой. Но поддаюсь. Живу так, будто завтра не наступит. Иду за ним, проникаюсь безшабашным «да сколько той жизни». Для него - год. Для меня?       Всем плевать, чем мы занимаемся вечерами, плевать на номер, в котором два парня танцуют парный танец, плевать, почему я таскаюсь за ним хвостиком и смотрю преданным собачьим взглядом. Всем плевать, почему Игорь сильно худеет и забивает на учёбу.       Я выступаю на новогоднем концерте со своей партнершей, знакомлю его с ней. Она знает правду, она помогает с танцем. Я плох в контемпе, Игорь — ещё хуже, но он старается. Как будто это действительно важно, а все остальное — пыль. Я танцую свою историю о любви, для всех — о крепкой мужской дружбе. Он... Иногда кажется, что его танец — это ода жизни, попытка удержать ускользающие дни, жить на полную при стесненных средствах и возможностях. И я — его возможность. Горжусь этим, когда с ним рядом — забываю обо всем, а по ночам — грызу подушку или курю одну за другой на балконе.       С каждым разом репетируем все меньше. Игорь устаёт все сильнее и времени на отдых нужно все больше. Злится на слабость, теперь я могу это различить за постоянной улыбкой.       — Плохо? — сажусь рядом на сцену, хочу взять за руку, но так и не решаюсь, оставляю её лежать рядом с его, смотрю, как подрагивают мои пальцы.       — Устал. — И вдруг признается, — бесит.       — Тебе не больно? — мы не говорим о болезни, и сейчас — исключение из правил.       — Нет. Но будет. И... я боюсь. — не ожидаю услышать, молчу, вжимая голову в плечи. — Я совсем не боюсь смерти, но мне бы не хотелось умирать долго и больно.       Киваю и молчу. Не знаю, что сказать, не знаю, как помочь. И от этого неимоверно хреново. Я боюсь. Иногда кажется, что боюсь больше него самого.       Когда подходит время выпускного, он все реже ходит на занятия, но упорно продолжает приходить на репетиции. Мы видимся каждый день, и так сложнее заметить, как он сдаёт, как болезнь пожирает его, постепенно отвоевывая минуту за минутой.       И все же танцуем. Срываем удивленные возгласы новоявленных выпускников, едем в ночной клуб у моря на лимузине и ждём рассвета.       Он берет меня за руку на десять минут раньше, ведёт мимо пьяной танцующей толпы к выходу и дальше — к пляжу. Идём по пустому берегу вдвоём, садимся рядом на мокрые плиты. Очень близко друг к другу, касаясь плечами. И этот момент я тоже складываю в копилку ценных вещей, наравне с поцелуем.       Игорь молчит, и я тоже, просто смотрю, как медленно горизонт загорается красным, отделяя черное море от стремительно серееющего неба.       — Вот. — наконец нарушает молчание, протягивает мне листок. — Я решил тоже набросать моменты, благодаря которым моя жизнь — не так уж плоха. Знаешь, и правду, помогает. Начинает казаться, что все — не зря.       Хочу сказать что-то, но слова застревают комком в горле.       — И-горь... — спотыкаюсь на горьком «г» только теперь у него солёный привкус.        — Ты там тоже есть, — не даёт мне сказать, прерывает, подмигивая, — спасибо тебе за этот год. Я понимаю, что тебе было непросто, но мне стало легче. И ещё, я хочу, чтобы ты не следил за мной в соцсетях, и не звонил. Я хочу, чтобы ты не знал, когда это случится.       Закусываю губу так сильно, что к невыплаканным слезам добавляется струйка крови. Молчу, но киваю. Не смотрю на него. Не знаю, смогу ли выполнить обещание, не знаю, смогу ли жить, не обновляя его страницу каждые две минуты, не знаю, не сойду ли с ума, пока он жив, или после, когда его уже не станет.       Не жду поцелуя, и все же получаю его, непохожий на первый — лёгкое касание губ, не более. Отрывается от меня так быстро, что не успеваю ответить, так быстро, что ловлю ртом не его тёплые губы, а морской бриз, что успеваю лишь закрыть глаза, и так и не решаюсь их открыть.       — Прощай, Саш.       Ничего не говорю в ответ. Так и продолжаю сидеть, чувствуя, как лениво выбирающееся из-за горизонта солнце греет веки. И только когда откровенно начинает припекать, прячу в карман пиджака листок и иду домой.