Грех по справедливости.

Глава 3.2. Всю дорогу Сынмин изредка кидал на меня косые взгляды с опаской, пока был за рулём — он явно не понимал, что происходит. Однако и объяснять я не собирался — это было слишком сложно, чтобы просто описать словами. Для меня самого было загадкой это влечение… но в этой ситуации я был как моль, видящая из всей комнаты лишь один монитор. Я пытался понять, почему мне так нужно видеть его снова, но ответа не находил. Мне казалось, что он единственный, кто способен зажечь в груди тепло, которого давно не было. Которое у меня отобрали ещё очень давно.. Пока мы ехали, я смотрел в окно, пересчитывая каждый столб и отбивая по обложке моего рабочего блокнота своеобразный ритм. Хоть этот конкретный блокнот было тяжело назвать рабочим, но он единственный внушал мне какое-то спокойствие. Всем сотрудникам нужные блокноты оплачивало отделение на государственные деньги, тем не менее я выпросил у начальства разрешение иметь свой собственный, который куплю за свои. Правда, меня потом долго ещё засмеивали за выбор… Это был блокнот в бежевых и серых оттенках, всё пространство на обложке заполняли нарисованные коты с милыми и смешными мордочками, а внутри прилагалась серая плетёная закладка. Он был довольно простым, но при этом отдавал чем-то родным и отвлекал от монотонной работы. Я записывал туда свои мысли по поводу следствий и происшествий, чтобы позже, на трезвую голову, выцепить что-то действительно важное. И это действительно помогало, но шуточки всё ещё пускали… особенно мой дорогой друг. Впрочем, это всё сейчас было неважно. Как только я зашёл в больницу, в нос снова вдарил запах средств санитарии. Я отчётливо улавливал запахи хлорки и спирта — они чуть раздражали нос, но было терпимо. Вчера я уже привык ко всей этой больничной белиберде и запахам, сегодня же это вновь казалось новым… но ничего, это не было проблемой. Перетерплю. Сынмин почти сразу прошёл в фойе в поисках ресепшена, чтобы спросить по поводу тела и его вскрытия. Я же оглядывал каждое лицо, каждую фигуру, но не мог найти ту, в которой нуждался. Где же он?.. В груди стало как-то необъяснимо тяжело. Я неуверенно прошёл вглубь, аккуратно держа блокнот и бумаги у себя в руках, но незаметно для других глаз чуть сжимал свои вещи, сминая документы. Со стороны я, наверное, выглядел потерянным… Я чувствовал, как мои глаза были по-щенячьи открыты чуть больше, чем обычно, а брови сводились ближе к переносице от переживания. Сердце стучало так громко, что казалось, слышу его в ушах, ладони слегка вспотели, а в животе всё сжималось. На что я только надеялся?.. Куда я так мчался? Ради чего? Неужто снова ошибочно почувствовал себя нужным? Я слишком наивен… Я сам придумал это всё и сам страдаю от того чувства, что у меня будто что-то отобрали. Отобрали мой последний огонёчек света, который даже не успел толком зажечься. Сынмин был прав… я просто полнейший дурак, таких ещё поискать нужно. С каждым пройденным шагом в голове становилось всё темнее от гущи мыслей и собственного голоса. Я заглядывал за каждую шторку между койками, параллельно извиняясь за беспокойство, но так и не нашёл того, в ком был нуждаем… Новый тяжёлый выдох, казалось, опустошил полностью все лёгкие, что ныли от недостатка кислорода. В глазах чуть помутнело от накатавшихся слёз. Боже… что со мной не так?.. Я подтянул рукав формы ближе к ладони, чтобы протереть глаза. Прислонив предплечье к ним, я на ходу пропитал своим рукавом мокрые следы на веках. И когда он промокал, я ощущал кожей руки всю ту влажность, что оставалась, а душой всю свою никчёмность в этом деле. Бездумно решить, что этот человек может быть моим без возврата — ахуительная думка, Чонсу! Браво! Убрав руку от лица, я уже почти подошёл к Сынмину, но услышал, что он с кем-то разговаривал. Выйдя из-за угла и подняв глаза, я увидел… ту самую фигуру. Джисок был даже ниже Сынмина… это выглядело прелестно. Я ускорил шаг. Все мысли каким-то магическим образом улетучились, а в груди вновь что-то зажглось. Живот скручивало от нервов, но я всё равно подошёл и встал рядом, сразу оглядывая Квака с ног до головы. Да, это точно он. — Здравствуйте, господин Ким. Он сразу обратил на меня внимание, но… он снова обращался ко мне на «вы»? Я по-птичьи склонил голову, чуть вскидывая брови, на что Джисок лишь мягко улыбнулся и мельком указал на бейджик. Теперь понятно. Он сохраняет формальность на работе — и это было даже… удивительно. Даже я бы, наверное, не подумал разделять работу со знакомствами вне. Да и от Джисока в первое время такой серьёзности к работе не ожидаешь. Значит, ответственный… Я ловил себя на том, что дыхание учащается, а ладони чуть дрожат — но я не хотел выдавать себя. Словно часть меня хотела замереть, чтобы он не заметил волнения, поэтому я убрал руки за спину.  — Здравствуйте, доктор Квак, — поклонился я, наконец улыбаясь. — Я вас искал в приёмном отделении, а вы всё это время были здесь… — Я редко бываю в том отделении, если честно. Я врач-интерн по хирургии, моя специальность немного в другом крыле больницы, — он указал рукой в направлении своего отделения. — Нас ставят в приёмное отделение только в рамках учёбы, чтобы научиться быстро ориентироваться и собирать анамнез. Вот как… хирург. Я восхищённо выдохнул. Я даже не подумал бы о таком. Мне не хотелось задумываться о том, насколько я был глуп, когда накручивал себя до этого. Я просто… вновь чувствовал себя приятно. Присутствие Джисока рядом не так успокаивало, как его голос… В его глазах отражались огни белых ламп на потолке, составляя интересную россыпь, будто звёзды. От его вида мне приходилось задерживать дыхание — я не знал, когда будет правильно вдохнуть вновь, я словно был заворожён. — Чего ты такой взволнованный, Чонсу? — я быстро отвлёкся на Сынмина, глупо хлопая ресницами, на что он усмехнулся. — Так не терпится поработать, да? Ну, самое время выслушать пару сведений о теле. — Кстати, об этом, — подключился Квак. — Мне поручили вас провести в патологоанатомическое отделение. У меня сейчас там проходит практика, поэтому я тоже смогу вам что-то сказать насчёт вашего дела. Ну почему они оба такие… влюблённые в работу. Что Сынмин, что Джисок — они с лёгкостью сосредотачивались на деле, соблюдали принципы и отшивали любые способы поговорить о чём-то менее важном. Или, может, просто я такой безответственный?.. Тем не менее мы последовали прямо за милым доктором в нужное нам отделение. — Доктор Квак, — я не мог молчать, пока был рядом с ним. Я жаждал хоть немного больше информации о нём. — Да? — Вы же будущий хирург, так почему у вас проходит практика патологоанатомом? — Ну… практика или стажировка в патологоанатомическом отделении для хирургов — это неотъемлемая часть обучения, этого никак не избежать. Для хирурга важно знать, как выглядят болезни и травмы изнутри организма, что происходит с органами, тканями, сосудами — и в будущем понимать, как это решать, и стоит ли вообще. Вскрытие помогает это всё увидеть напрямую, а не только на операционном столе. Также, в теоретической части патологоанатом объясняет, как диагноз, поставленный при жизни, соотносится с тем, что обнаружили после смерти. Это помогает хирургам не повторять ошибок и лучше понимать последствия операций. А что до самой практики — иногда интернам дают возможность присутствовать при вскрытии, помогать с описанием органов, фиксировать материалы для лаборатории. Всё под руководством патологоанатома, но это тоже помогает в будущем в работе. Я поймал себя на том, что почти не слушаю слова — мне важно было просто видеть, что он рядом, слышать его голос и чувствовать, как спокойно он движется среди всей этой больничной суеты.  Однако Джисок был способен выговорить все понятия и факторы без запинки, объяснить всё до каждой детали. И хоть профессия хирурга для меня была слишком далека и я слушал через раз, я всё равно многое понял из его слов. Он будто специально разжёвывал это, чтобы его услышали и поняли, а не ломали головы дальше. И при этом он был абсолютно спокоен — ни грамма усталости в его голосе, ни секунды раздражения, разве что бесконечная нежная улыбка. — Проходите, — Джисок открыл перед нами дверь в отведённый для вскрытия кабинет. — Это судебно-медицинская секционная, вам тут всё расскажут и покажут, а я буду рядом и, если что, что-нибудь добавлю, если нужно будет. В секции, у койки с телом, уже стоял патологоанатом, который приветственно кланялся при виде двух полицейских. Естественно, вежливость была отвечена взаимностью, иначе никак. Несмотря на то, что мы ворвались в больницу без какого-либо стука, по кое-чьему импульсу, врач, видно, был готов выдать нам информацию. Можно ли тогда считать, что я не просто поступал бездумно, но и поторопил следствие? Даже не знаю, но, по моему мнению, это было хорошо. Когда дверь за нами захлопнулась, Сынмин первым прервал тишину: — Вы что-нибудь нашли? — Да, мы кое-что узнали, — ответил мужчина, после чего тяжело выдохнул, потирая руки и смотря на тело. — При внешнем осмотре, что было уже доложено в ваше отделение, были найдены преобладающие режущие и проникающие повреждения с относительно острыми краями, увечья различной длины и силы воздействия. На лбу — рубцово-иссечённое повреждение в форме креста, предположительные размеры и ориентиры мы замерили и записали в доклад. Губы утрачены вследствие иссечения тканей. Шейный отдел содержит множественные проникающие повреждения, обнаружено многоочаговое повреждение сонной артерии, включая продольный разрез вдоль хода сосуда. В области грудной клетки — восемь проникающих ран, часть ран проникла в плевральную полость, выявлены признаки внутригрудной кровопотери. Наружные половые органы обширно изуродованы, имеется полная утрата мягких тканей, характер механического иссечения. Множественные колото-резаные ранения в области обоих бёдер. Правая кисть туго перевязана деликатной тканью, компрессия привела к выраженному нарушению кровотока в кисти, — пока доктор всё проговаривал, он держал ладонь над каждой частью тела, о которой говорил, изредка вырисовывая круги, чтобы обозначить всю область увечий. Его глаза иногда мелькали на нас, дабы убедиться, что мы слушаем. — Что до внутренних изменений… то, что оставалось на дыхательных путях, неизвестно по понятным причинам, но наблюдаются изменения лёгочной паренхимы, характерные для острой гипоксии и отёка. Сердечно-сосудистая система показывает признаки массивной кровопотери и геморрагического шока, в полостях и тканях — признаки застоя и острой недостаточности кровообращения. В желудке мы нашли частично переваренные фрагменты пищи, в том числе частицы яблока. Мы отобрали образцы крови, мочи, печёночной и желудочной ткани. В пробах выявлены следы нейроактивного соединения неопределённого профиля. Непосредственная причина смерти — острая кровопотеря, то есть геморрагический шок, в результате множественных проникающих ножевых ранений шеи и грудной клетки. Дополнительный фактор — массивные травматические поражения, свидетельствующие о садистском характере повреждений. Наличие в биологических пробах нейроактивного соединения могло вызвать паралич и ограничить способность потерпевшего к обороне; однако конкретная роль вещества в механизме смерти будет установлена после количественной и структурной идентификации в специализированной экспертизе. Я чувствовал, как каждое слово тяжело ложилось на грудь, будто воздух сам становился плотнее, а лёгкие сопротивлялись. Каждое название повреждений и термин — холодный удар в живот, но при этом глаза непроизвольно искали рядом Джисока, как будто его спокойствие могло удержать меня от внутреннего хаоса. Патологоанатом снова посмотрел на нас исподлобья. Я и Сынмин стояли с округлёнными глазами, по-детски хлопая ресницами, ибо количество научных определений заставляло наши мозги перезагружаться. Мужчина-врач устало выдохнул, снимая очки и потирая переносицу, прекрасно понимая, что юные полицейские перед ним поняли ровно ничего, от вида чего Джисок тихо посмеялся. — Доктор Гу имел в виду, что токсикологический вклад оценивается как значимый, но степень и время воздействия будут уточнены после полного анализа. — То есть… подождите, — начал понимать Сынмин. — Жертву отравили, но неизвестно чем? — Да. Скорее всего, в яблоке, которое съел потерпевший, находился какой-то нейроактивный агент неизвестной структуры, который его парализовал, поэтому нам нужна дополнительная экспертиза. — Жертва была парализована, но жива во время убийства… Его убивали в осознанном виде, но при этом потерпевший не мог никак этому противостоять… — осознал я.  Сердце колотилось, будто каждый удар резонировал в груди, а ладони непроизвольно сжимали блокнот. Джисок кивнул на мои слова, опустив глаза в пол, я впервые видел, как улыбка сползла с его лица. — В общем, — не успела неловкая тишина начаться, как патологоанатом разбил её вдребезги. — То, что имеется сейчас, — я передаю следствию, на остальное же требуется ещё время. Он передал Сынмину стопку бумаг в отдельной папке прямо в руки, но я же продолжал поглядывать на Квака. Я видел, что ему тоже было тяжело это осознавать и слушать, и я будто перенимал его тяжесть в сердце. Может, он и был профессиональным и умным врачом, но у него был нюанс в виде доброй души, а не та хладнокровность, что приписывали хирургам и всем, кто работал по профессии после медицинского университета. Мы вышли из судебно-медицинской секции, и пора было отправляться в отделение, но у меня были ещё незаконченные дела. Мысли метались, в груди стояла странная тяжесть, а сердце напоминало о себе лёгким подрагиванием. — Иди к машине, мне нужно ещё кое-что сделать, — кинул я Сынмину. Я вновь получил его опасливый взгляд в свой адрес, но, видя моё лицо, он лишь закатил глаза и молча пошёл дальше. Я остался около кабинета патологоанатома, чтобы дождаться Джисока, и к моему счастью его не задержали там надолго. — Чонсу… — выдохнул Квак, мгновенно замечая меня. — Что ты тут делаешь? И для чего искал меня до этого? Я невольно улыбнулся, когда он назвал меня по имени, но следующие вопросы меня немного смутили. В груди вновь закружилась странная смесь волнения и неловкости, дыхание стало прерывистым. — А… ну, эм… — у меня не находилось мгновенного ответа, поэтому всё, что мне оставалось, — неловко оглядывать белые стены коридора в поисках причины. Не найдя таковой, я решил говорить частично правду, аккуратно подступая к Джисоку на один шаг. — Я просто хотел у тебя спросить кое-что. — Что же? — Ну… до скольки ты работаешь сегодня? — До семи. — А ты будешь занят после работы? — Нет. — Тогда… не хотел бы ты, ну… повторить вчерашний вечер? Мне очень хотелось увидеться с тобой ещё раз. И я снова лицезрел его смущённую улыбку, но в этот раз во всей красе. Щенячьи глаза метнулись к ногам, а тело тихонько завиляло из стороны в сторону, пряча руки за спиной. Сердце моё будто подпрыгнуло, дыхание замерло на мгновение, и я понял, что всё напряжение, все страхи и сомнения вдруг растворились в этом взгляде. — В этом же нет никакого контекста? — Джисок снова поднял на меня взгляд, чуть склоняя голову. — Нет, ты что, — уверил я, но, наверное, выглядел глупо, смущённо моргая и смеясь. — Никакого контекста, да и вроде я уже доказал тебе, что не собираюсь тебя убивать. — Ага, убийцы так и говорят. — Да правда! — на смехе проговорил я. Джисок тоже засмеялся. Он снова бережно клал под моё сердце нечто тёплое и мягкое, давая моему телу отдохнуть от вечного стресса и мыслей. Мне ни с кем не становилось настолько легче, как с ним, и я был готов цепляться за любую возможность побыть с Кваком лишнюю минуту. Поэтому и отбрасывал всё стеснение и сомнения в какой-то дальний угол. — Ну хорошо, я согласен, — радостно кивнул Джисок. — Подождёшь меня у входа в больницу вечером? — Конечно. — Вот и договорились, до встречи! — До встречи… Оставшийся рабочий день прошёл довольно монотонно. Всё, что мне оставалось, так это заполнять бумажки, делать какие-то пометки и соединять сказанное сегодня патологоанатомом в больнице в одно целое. На самом деле с этой информацией далеко не уплывёшь — вариантов событий могло быть слишком много, а без точного определения даже тому химикату, или же компоненту, я не запомнил определение… в общем, опираться было не на что. Сведений мало, жертва даже не опознана, всё, что мы можем сейчас, — ждать экспертизы и по новой объехать деревушку, но это уже перенесли на другой день. Впрочем… так как работы как таковой не было, я отпросился пораньше, чтобы точно успеть к окончанию рабочего дня Джисока. Я уже стоял у входа в больницу — на часах семь семнадцать вечера. Я давал погрешность Кваку на то, что ему ещё нужно было собраться и выйти, поэтому не переживал. Смотрел только на небо, деревья у больницы, как с ветки на ветку словно прыгала птица. Они ещё не спали в такое время и вовсю чирикали, переговариваясь между собой. На улице было ещё светло, но потихоньку начинало темнеть. Ничего, скоро начнёт позже темнеть и раньше светать в предвестии лета. Жаль только, что пока это не ощущается. Хотя температура явно поднималась: в куртке, даже с учётом того, что она была лёгкой, казалось слишком жарко. Может быть, мой организм сам повышал температуру тела… что более вероятно. Может, я и не переживал ни о чём, но сердце клокотало в волнении — оно не то что билось, а будто вибрировало, от чего тряслось всё тело. На вид так не скажешь, но внутри всё так и ощущалось. Я пытался игнорировать это, поэтому отвлекался на птиц. Иногда казалось, что они говорят обо мне — весело, не зная, что в груди у кого-то рядом не поёт, а сгорает сердце. За раздумьями время шло быстрее, поэтому я даже и не заметил сначала, что из здания наконец вышел мой сегодняшний спутник. Я сразу ему улыбнулся. — Здравствуй… — подойдя ближе, поприветствовал я мой источник света на этот вечер. — Привет! Джисок был так прост… от чего и притягателен. Его русые волосы были чуть растрёпанными, чёлка поделена на две стороны, хоть ещё днём у него была она забавная и прямая. На лице — прежняя улыбка, но сегодня глаза видно уставшие, более расслабленные, не такие птичьи. Он был в чёрной спортивной кофте, она была расстёгнута, так что гадать, есть ли под ней что-то ещё, не пришлось — под ней была белая футболка. Хотелось обнять Квака при встрече, но я пока не знал дозволенного, поэтому ограничился кивком. Может, Джисок и был открыт, но всё равно казался недотрогой — он будто избегал контакта, иногда даже зрительного. — Ты голодный? — Ну не то чтобы… — задумался юноша, ища ответ где-то в стороне. — Но стоило бы, наверное, поесть. — Давай сходим куда-нибудь, я заплачу за тебя. Джисоку всё-таки пришлось чуть раскрыть глаза в недоумении — он несколько секунд просто молча смотрел на меня, не находя слов. — Не стоит, я могу и сам заплатить за себя. — Не отказывайся, — для корейцев было в новинку, когда предлагали заплатить за них, я могу понять. У нас распространено правило «пятьдесят на пятьдесят», но мне не составит труда облегчить немного траты Квака на сегодня, как и вчера. — К тому же, я сам тебя пригласил, неправильно будет ещё и тратить твои деньги. Пошли. Я кивнул в противоположную сторону от больницы, и Джисоку ничего не оставалось, как просто последовать за мной, поэтому он немо согласился.  Всё было как и вчера… действия были другими, но атмосфера — та же. В какой-то момент я перестал волноваться, просто оставаясь собой. На душе грело солнце, хоть на улице было темно и прохладно, а на моём лице безудержно сияла улыбка. Я сам себя не узнавал: обычно я тихий, спокойный и часто жажду одиночества, отдыха от общества, но не здесь и не сейчас. Сейчас мне хотелось остаться в этом моменте и тут же уснуть — даже если на улице, на какой-то промозглой скамейке, да хоть в кустах, — главное остаться в таком виде, с таким ощущением. С Джисоком было весело, он снова блистал своей нелепостью, от чего сам мог стыдиться ненароком. Однако мы и на более тёплые темы разговаривали — те, что вызывали особенные ощущения, вроде вдохновения, но что-то иное, более особенное. И на другие темы тоже было время… — Твои родители, наверное, гордятся тобой, раз ты отлично отучился на медицинском, — с охотой отметил я. — Да если бы, — хоть и с улыбкой, но с хриплой досадой ответил Джисок. — Неужто нет?? Не может быть такого. — Дело немного в другом. — В чём же? — Я сирота. Моё сердце пропустило удар. Я такой дурак… не удосужившись даже примерно понять, в каком положении человек, я так безрассудно ляпнул о чём-либо. Я сам был один с детства, но так обложался перед таким же, как я. — Извини… — Всё хорошо. Живу ведь, и ни в чём себе не отказываю. — Я просто… тоже уже давно один без родителей, я понимаю, какого это может быть. — Оу… — неловко произнёс Квак, и его улыбка мигом слезла с губ. Он сразу подстроился под моё настроение, и это поражало. — А я могу… поинтересоваться, что случилось? — Ммх… моих родителей убил серийный убийца тех времён, когда мне было семь. Сейчас мне двадцать шесть. — На удивление я даже как-то легко это проговорил. Было ли это влияние Джисока? Неизвестно. Но с ним мне было легче это выговорить, хоть это и гложило до сих пор. — Могу поинтересоваться тем же? — Вся ирония в том, что моих убили точно так же, только мне было четырнадцать, а сейчас двадцать три. Занятно… нас связывало одно и то же, один и тот же исход. Может, поэтому я так к нему тянулся? Но Джисок не выглядел опустошённым или раздавленным смертью родителей. Он был очень сильным морально. — Девятнадцать лет назад… разве тогда не орудовал Охотник за головами? — вдруг спросил Джи. — Да, именно он. — Это ужасно… Хоть Джисок и не говорил этого напрямую, но я чувствовал его сочувствие. Возможно, он не знал, как ко мне подступиться, чем поддержать. Однако он даже не представлял, что его присутствие уже было для меня утешением. Наверное, только те, кто знает, что значит терять, умеют так легко дарить тепло. — Всё нормально, я научился заново жить. И как видишь — преисполнился. — Это круто, правда похвально. Многие не справляются с таким… посчитать даже, сколько к нам самокорителей поступают в больницу, — Джисок поморщился и спрятался в ворот застёгнутой кофты. — Пальцев на руках не хватит. А ты даже на профессию отучился — я восхищён. — А как же ты? Тебе меньше далось времени на осознание потери, но ты такой же. — Да-а… но, знаешь, бывают случаи, когда лучше без родителей, чем с такими, поэтому мне немного легче в этом плане. — Я понял… Его детство явно не было лучше моего, если не хуже. Тем не менее он остался таким светлым для людей. Хотя, возможно, для него смерть родителей и была освобождением, новым глотком воздуха. Кто знает. Я не стану его расспрашивать слишком много об этом: если захочет, сам расскажет. Я не в праве допытывать. Пока мы шли, я заметил, как Джисок немного ёжится в своей кофте. Он прятал руки в карманах, нос тёрся о ворот, а плечи немного поджимал. — Ты замёрз? — повернулся я к нему. — Если честно, то уже как-то холодно… Мне достаточно было лишь начала его фразы, чтобы начать снимать с себя свою куртку. Стянув её, я бережно уложил её на, как казалось, хрупкие плечи Джи и чуть разгладил, чтобы она висела ровно. Это был первый раз, когда я смог прикоснуться к нему — и от этого пальцы били током. Джисок даже остановился от такого жеста, заглядывая своими щенячьими глазами в мои. — Я не хочу, чтобы ты мёрз, тебе нельзя болеть. Квак ещё какое-то время смотрел мне в глаза, но потом смущённо отвернулся и молча продолжил путь. Я спокойно шёл за ним, но внутри ликовал и самодовольствовался его реакцией. Я смог его согреть — так же, как он меня. Вечер уже подходил к концу. Становилось совсем темно, а температура продолжала падать. Мы провели столько времени вместе… обоим нужно было уже спешить домой. Я никак не жалею об этом времени, но жалею, что из-за работы оно началось так поздно. Я бы провёл с ним всю вечность. Я боялся, что, когда он уйдёт, это тепло растворится вместе с ним — и я снова останусь в тишине. После того разговора мы снова вернули общение на прежний лад и много смеялись. Джисок периодически что-то воодушевлённо рассказывал, а я слушал с кошачьим прищуром — не с подозрением или осуждением, а с тем чувством, когда тебе кот медленно моргает в знак благодарности или посылает невидимый поцелуй. Нет, это не было поцелуями! В моём случае это просто что-то благодарное и приятное. Мы остановились у перекрёстка, где должны были разойтись. — Тогда… это всё? — разрушил тишину Джисок. — К сожалению, да, — я не скрывал, что хотел бы продолжить. — Могу я ещё кое-что у тебя попросить? — Что же? — Номер телефона. Джисок усмехнулся, но без колебаний протянул руку, чтобы я дал ему свой телефон. Я достал его из кармана и, предварительно разблокировав, вручил младшему. Он зашёл в контакты и набрал свой номер: ноль, семь, ноль, восемь, девять, восемь, четыре, один, ноль, два, четыре. — Ноль, семь, ноль… это служебный? — Да нет, просто в какой-то момент мне пришлось шифроваться. Не хочу снова заводить обычный номер телефона. Интересно… Я не стал влезать не в своё дело, но даже если бы это была неправда, он бы не стал давать мне свой шифрованный номер. Обычные номера начинаются на «ноль, один, ноль». С семёркой посередине — это в основном служебные номера. Нередко их используют для афер в деле преступности или просто для работы. Однако Джисок знал, что я полицейский, и всё равно дал его — это уже много что значило. Квак вернул мне телефон, и я сразу же сохранил его номер. Я кивнул и улыбнулся. — Я позже напишу тебе, — заверил я. — Спасибо за сегодняшний вечер. — Не за что, тебе спасибо — это по твоей инициативе было, — он был прав, но меня благодарить было незачем. — Ах, твоя куртка. — Ненене, оставь, — Джисок посмотрел на меня с явным вопросом. — Тебе ещё нужно как-то домой дойти. Оставь, согревайся, а позже я как-нибудь у тебя заберу. — Как скажешь. Это был отличный мотив встретиться ещё раз. Нет, я искренне хотел, чтобы Джи сопровождало моё тепло вплоть до его квартиры, но так вышло, что я совместил полезное с приятным. — Ладно, поздно уже. До встречи, Чонсу! — До встречи… Джисок. Внутри всё трепетало. Лишь одна фраза заставила все внутренности взорваться от восторга. Он сам сказал мне «до встречи». Он сам хотел этого. Я так… рад. Нет. Я счастлив встретить его и тоже быть желанным в его жизни. Хоть мы и знакомы два дня, но на душе было тепло так, будто мы были знакомы всю жизнь. Джисок пошёл в сторону своего дома. Я первое время провожал его взглядом, но как только хотел отвернуться и пойти своей дорогой… На улице включили фонари. Один из них осветил младшего. Он сам явно не ожидал такого — судя по тому, как взглянул на фонарь над собой. После чего он обернулся в мою сторону, чтобы убедиться, увидел ли я это. Его глаза горели всеми звёздами на сегодняшнем небе. Я же был как в ступоре… глаза медленно наполнились слезами. С такого расстояния Джисоку ни за что не увидеть этого — и хорошо. В следующую минуту фигура напротив отсалютовала мне от виска, освещая улицу ещё больше — своей яркой улыбкой — и пошла прочь. А по моим щекам стекали слёзы. Фонари… что освещали мне путь все девятнадцать лет…

Мама, папа… неужели вы действительно считаете, что он и есть моя судьба? Мой правильный путь?..

Вы же не спроста.. освещаете его, так ведь?..