Юра

      Снова вечер. Снова он напротив. Юра. Моё солнце, мой единственный, мой неподъёмный крест. Его бледность, этот болезненный оттенок кожи, который, кажется, стал его вечным спутником с тех пор, как он перестал быть тем "качком", коим был в прошлом веке. Я помню его — крепкого, сильного. А сейчас… сейчас он будто соткан из тумана и угольной пыли. Его дыхание, такое прерывистое, когда он пытается шутить, или когда просто говорит. Эти шутки… Господи, если бы он только знал, как они ранят меня. Не потому, что они смешные или нет. А потому, что за каждой из них — его собственная боль, его попытка скрыть то, что внутри. Его "суровость" — это лишь тонкая корочка льда над бездной. А я вижу эту бездну. Я чувствую её даже сквозь толщу этой ледяной брони.       Он ерзает. Нервно. Я вижу, как он пытается спрятать руки, как будто боится, что я увижу следы. Хотя сам же говорит, что боли не чувствует. Это самое пугающее. То, что он не чувствует. Не чувствует, как подтачивает себя. Не чувствует, как его тело сдаёт. А я чувствую. Я чувствую каждую его слабость, каждую его скрытую рану. И это ранит меня. Сильнее, чем любая сталь.       "Челябинск, как-никак", — нервно говорит он, посмеиваясь и пытаясь изобразить браваду. И я понимаю. Я понимаю, откуда это. Уфа, эта стена, которую он выстроил внутри себя, чтобы защититься от чего-то… от кого-то. От самого себя, может быть. Он не хочет признаваться в своей депрессии, не хочет признаваться в слабости. А я… я смотрю на него и понимаю, что моя честность, моя любовь — это для него просто слова. Слова, которые он не может или не хочет принять. Потому что он видит во мне только друга. Друга, который рядом. Друга, который поможет, когда нужно. Друга, который, возможно, просто вынужден терпеть его, потому что больше некому.       И я позволяю ему видеть себя таким. Позволяю быть этим «другом». Потому что если я скажу ему правду, если я покажу ему, как сильно я люблю его, как сильно я боюсь за него, он, скорее всего, оттолкнёт меня. Он, со своими принципами, со своей гомофобией, которую, я уверен, впитал с молоком матери (или, скорее, от Уфы), просто не сможет. Он же считает меня "лучшим из всех". И я не хочу сломать это представление. Не хочу, чтобы он начал сомневаться в моей дружбе. Лучше пусть он думает, что я просто ценю его честность. Ценю его как друга. Чем потерять его вообще.       Но иногда… иногда, когда он спит, когда его дыхание становится ровнее, и он выглядит хоть чуточку умиротвореннее, я не могу удержаться. Я глажу его по волосам. Чувствую эту их тонкость, эту нежность, которую он так тщательно скрывает. Провожу рукой по плечам, по спине. И думаю. Думаю о том, что же заставило его стать таким. Что заставило его так ненавидеть себя? Неужели моя любовь, моя неразделенная, моя вечная, так отравила его, что он не может найти покоя? Или это что-то другое? Что-то, что связано с его прошлым, с его братом, с его влюблённостью в Анну, которая, я уверен, тоже не взаимна.       Иногда я думаю, что если бы я мог… если бы я мог просто взять всю его боль, всю его депрессию, всю эту скорбь, которая разъедает его изнутри, и перенести её на себя… Я бы сделал это. Не раздумывая. Я готов не чувствовать боли, чтобы он мог жить. Чтобы он мог быть счастлив. Но это невозможно. Это лишь иллюзия. А реальность такова, что я здесь, рядом, друг. Просто друг. Который любит его до безумия. И которому приходится наблюдать, как он медленно, но верно, разрушает себя. И я не знаю, как остановить это. Не знаю, как сломать эту стену.