Не строй по мне аккорды

Да, Миша ждал. Он знал — будет. Не «если», а «когда». Князев не из тех, кто просто забывает. Он не прощает. Не на публике. Не после того, как стал звездой утреннего школьного чата с фоткой в стиле «Аватар на минималках». Не после того, как Миша, скромный новенький, вынес его на смех: аккуратно, красиво, без единого мата(ну почти), но так, что даже химичка зачиталась комментами. Князев — он не тот, кто бьёт в лицо. Он тот, кто сначала машет, как будто обнять хочет, а потом подножка, шепотом, за углом. Работал он тонко, с выдумкой, с таймингом, как будто учился этому на курсах «Месть для эстетов». Миша это знал. И поэтому теперь жил... ну, с оглядкой. В класс первым не заходил. Пару раз уже наступал на грабли, теперь в прямом смысле стул проверял: трогал сидушку, нюхал, переворачивал. Бутылки на парте? Спасибо, нет. Даже если с биркой "Миша, пей" — ну его нафиг, Князев и не такое может. И вот, посреди всей этой тревожной бдительности… была странная штука. Что-то типа кайфа. Как будто жизнь, наконец, заиграла в жанре, а не как раньше: школа-дом-задолбали. Теперь это был триллер. С элементами комедии. Где Князев — тот самый злодей британец, ну или пубертатная язва, а Миша — самый сексуальный мужик в мире… или хотя бы «какой-то мужик». Школа превратилась в арену. Одноклассники — в массовку. Каждый день начинался с мысли: «Ну что, кто сегодня кого?» Миша даже стал просыпаться с интересом, а вдруг сегодня под колу ему соль засыпали? Или в кроссовки тараканов? Или наоборот ничего не будет? А это уже страшно. Особенно грело душу воспоминание. То самое. С лицом Князева. С этим выразительным, синим лицом, на котором одновременно было написано: «Я в ахуе», «Я тебя убью» и «Где мои права человека». Эти глаза, полный набор чувств: непонимание, унижение, злость. Миша прокручивал этот момент снова и снова, как любимый отрывок из сериала. Он даже пару раз на уроке улыбался просто так, вспоминая, как Лёха сказал: — Миш, ты его не ударил. Ты его художественно оформил. Но всё веселье постепенно сменилось... насторожённой тишиной. День прошёл — ни слова. Второй — ни одного подкола. Ни тебе «Горшок, как твой мозг? Всё ещё в коме?», ни его классического «Ты такой умный, что аж страшно». Просто… тишина. Князев будто испарился. Хотя все знали — он рядом. И от этого в воздухе стояло напряжение, как перед грозой: вроде солнце светит, а ты чувствуешь, что вот-вот шарахнет. Сначала Миша напрягся. Потом начал думать. Ну, как думать… мысли сами ползли в голову. Зачем вообще всё началось? Он же ничего такого. Ну да, подслушал разговор, но не специально же. И ладно бы Князев просто наорал. Но ведь нет — клей, фотки, мемы… Миша же просто ответил. Отстоял, можно сказать, своё достоинство. Да, может, жёстко. Ну а как иначе? Без рук, всё по-честному. Просто красиво опозорил. Но внутри всё равно что-то скреблось. Может, он и правда чуть переборщил? Чуть-чуть. Да и вообще какого хрена он должен париться? Это не он начал. Он просто... защищался. Да. Самозащита. И вот. День третий. Миша уже почти забыл про всё. Уроки шли. Завуч вечно орала, математика страдала, химичка вела себя, как будто всем подмешала кофе с снотворным. И вдруг — он. Князев. Входит в класс. Без звука. Без понтов. Без фирменного "Ну что, деревня, соскучились?" Просто вошёл. И прямо к нему. Миша внутренне уже надел бронежилет. Глаза сузились. Спина напряглась. Кулак в кармане сжал до белых костяшек. Готов. Князев улыбается. Мирно. Улыбка такая, как у человека, который заранее вырыл яму в лесу и хочет проверить, как ты к ней относишься. — Ладно, Горшок, может, мир? — говорит он. Спокойно. Почти тепло. И протягивает… Баунти. Миша завис. Что? Баунти? Ну то есть вот так? Просто: «Мир»... и батончик? Миша уставился на батончик, как будто на нём была надпись: «Съешь меня, умри с огнём». Обёртка целая. На вид обычный. Но нутром он чувствовал: подстава. Пахнет ловушкой. Пахнет как-то… баунтово. Но он берёт. Сам не понял, как. Руки, видимо, решили — ну давай, поиграем в «наивного лоха». — Спасибо, — выдавил, как будто по сценарию. Князев кивнул. Лёгкий хлопок по плечу, почти братский. — Бывай, — сказал и ушёл, будто и правда всё: обиды, подлянки, срачи — в прошлом. Миша остался стоять. Батончик в руке. Сердце где-то в горле. Глаза бегают, как будто внутри обёртки бомба с таймером. Сомнение грызло. Может, он и правда — мир? Ну, понял, что перегнул, решил загладить. У него ж тоже душа есть… наверное. Миша надкусил. Осторожно. Жевал. Первый вкус — нормальный. Шоколад сладкий, как надо. Даже приятно. На долю секунды пришло почти что облегчение. А потом пришёл огонь. Не «остренько». Не «пекло». А именно жгло, как будто он откусил кусок солнца, обёрнутого в перец. Горло сжалось, язык вспыхнул, щёки вспотели изнутри. Глаза округлились. Дышать стало нечем. Ни крика, ни мата — просто резкая тишина внутри, когда тело перестаёт понимать, что с ним происходит. Он вскочил. Без слов. Без паники. Стул грохнулся об пол, а Миша уже летел по коридору, сбивая взглядом всё живое. Мимо кабинетов, мимо какой-то училки, что что-то спрашивала — не до неё. Всё, что было в голове, — это огонь и мысль: вода, блядь. Или молоко. Или что угодно, хоть поливочный шланг. Влетел в буфет, как спецназ. Отпихнул семиклассника. Хватанул первую попавшуюся бутылку. Кефир. Похер. Сейчас это не напиток — это спасение. Крышку не открутил — откусил, как медведь. Первые глотки не помогли. Вторые — чуть сбили панику. Пятые — вернули в реальность. Шестые — почти убедили простить Князева. Седьмые — напомнили, что нахрен его прощать. Миша вытер рот рукавом. Постоял. Смотрел куда-то в пустоту, будто считывал из неё инструкции. Тишина. В голове всё стало кристально ясно. — Ну, падла… — выдохнул он тихо. И улыбнулся. Та самая улыбка, которую в плохих фильмах сопровождает зловещая скрипка. — Окей, Князев. Хочешь игру — будет тебе игра. Миша пришёл в школу чертовски рано. Для него это было событие, достойное почёта и грамоты. Ради дела. Он аккуратно достал из кармана свою самодельную штуковину... нечто вроде «хлопушки-поджопника», собранной из блистера, воздуха, скотча и искреннего желания напугать человека до икоты. Он склонился над стулом Князева как хирург над пациентом. Всё должно быть по уму: ни складочек, ни звуков, ни подозрительных движений. Он прикрепил "бомбу" под сидушку аккуратно, вровень. Проверил рукой — ничего не видно. Прекрасно. Почти искусство. Теперь самое важное. Контроль. Миша встал у двери, изобразив скучающего школьника. Периодически бросал взгляд в сторону стула. Он так его сторожил, будто там не кнопка, а святая реликвия. Пару человек прошли мимо. Кто-то косо глянул — он сделал шаг вперёд. Был готов и в бой пойти, если надо. Но, к счастью, никто не решился. Все знали: это стул Князева. Его территория. Его место. И вот — вход. Князев. Весь в себе, с рюкзаком за плечами, с тем самым лицом, будто он с утра уже кому-то навалял или хотя бы послал. Он не смотрел по сторонам. Подошёл к парте. Сел. ХЛОП! Громкий, отчётливый, почти театральный хлопок. Как будто в жопу выстрелили из хлопушки. Звук подхватила пластмасса стула, отдалась по парте. Весь класс повернулся. Князев вздрогнул так, что чуть было не вылетел обратно вверх. Вцепился в край парты, нога дёрнулась, как у кота, которому наступили на хвост. Секунду он сидел в полной тишине, моргая, осознавая факт внезапного поджопного нападения. — Что за херня?! — сказал он. Громко. С чувством. Класс начал смеяться. Кто в голос, кто шёпотом, кто исподтишка. Миша стоял, вроде бы ни при делах, но на лице уже играла ухмылка, которую он не мог удержать. Андрей оглянулся. Встретился с его взглядом. Момент истины. У него даже бровь не дрогнула, но глаза сказали всё. — Горшок... сука, это ты... — сказал он почти нежно. С уважением даже. Как будто оценил. Миша пожал плечами. — Ну, может и я. Как говорится: жопа за жопу. Князев усмехнулся. Сквозь злость. Понимал — попал. Красиво. Засчитано. Но война продолжалась.   На следующий день Миша вошёл в класс с чувством приятного послевкусия. Хлопок под жопу вчера был идеальным — точный по времени, чистый по звуку, с идеальной отдачей. Но стоило ему переступить порог и стало ясно: что-то не так. Класс гудел, но не как обычно. Это не была обычная болтовня перед уроком — это был заговор. Кто-то хихикал, кто-то шептался с соседом, кто-то специально замолкал, стоило ему посмотреть в их сторону. Несколько человек в упор не могли сдержать улыбок. И все, как по команде, поглядывали на его парту. Миша замедлил шаг. Приблизился. И замер. На парте лежала тетрадь. Простая, ученическая. Только обложка была явно не из магазина, а самодельная. Коллаж. Почти профессионального уровня, но с душой, такой... тёмной. На развороте — он. Вернее, его лицо. Аккуратно вырезанное, даже уши не задеты. И наложено... с мерзким старанием... на тело девушки в платье. Белом, летящем. Позы из реклам духов: ножка подогнута, ручки сложены сердечком. Подпись розовым маркером: "Горшеняша — дикая, но робкая " Миша стоял и смотрел на это без комментариев. Вокруг него пульсировали сдавленные смешки. Был даже щелчок — кто-то сфоткал. Чуть в стороне, откинувшись на стуле и с видом человека, который только что зевнул, сидел Князев. И конечно, он зевал слишком показательно. Миша перевёл на него взгляд. Тот лениво наклонился чуть ближе, будто хотел прошептать что-то личное. — Знаешь… — мягко сказал он. — Тебе идёт. Ты такой… неприкасаемый, что прямо просится: прикоснись. Миша даже не дрогнул. Он молча убрал тетрадку, медленно, без резких движений. Убрал в рюкзак, будто положил туда не хлам, а повод. Внутри всё уже гудело. Он даже не злился — это было что-то другое. Глубже. Тихая, зреющая, почти художественная злость. Игра шла дальше. Просто правила стали…интереснее.       Миша едва не рассмеялся в голос, когда заметил, как у Князева затряслись пальцы на кнопках, а по уху медленно скатилась капля пота. Но сдержался. Потому что знал — это был не случай, не удача, не магия. Это была работа. Всё началось накануне, по дороге домой. После той коллажной пощёчины с "Горшеняшей" он шёл, кипя, не замечая луж и переходов. В голове крутилась только одна мысль: Князева надо не просто уколоть — сломать его пафос пополам, чтобы хруст был слышен в оркестровой яме. Просто кнопка уже не работала. Нужно было что-то другое — позорное, громкое, чтобы не съехал на “ха-ха, прикол”. И тут в голове всплыло: у Князева ведь блютуз всегда включён. Он музыку по колонке гоняет в раздевалке. В раздевалке, после физры, всё сошлось. Андрей, как обычно, понтовал, кинул футболку в шкафчик и пошёл под душ. Телефон оставил на лавке, даже не запаролил, с уверенностью, что его никто не тронет. Удобно. А Миша, переодевшись первым, мимоходом сел рядом, пальцами под рюкзаком, без суеты и за тридцать секунд сделал всё. Он подключил свой телефон по блютузу, сохранился как "Mi TW Earphones 2 Basic", чтобы было похоже на наушники, и поставил автоматическое воспроизведение при подключении. Всё. Осталось только выбрать момент. И момент пришёл на уроке истории. Самое скучное, что только может быть — июнь сорок первого, карта, линия фронта, учитель монотонно тычет в экран. И тут — БАХ. Громкоговорящий, стереоразрывной ор: — ДА ДА ДАААА, ЕЩЁ ГЛУБЖЕ, БОЖЕ МОЙ, ТЫ ЖЕ ЖИВОТНОЕ!!! Класс в шоке. Учитель с лицом мертвеца. Несколько человек просто открывают рты. Все головы, как по команде в сторону Князева. А Князев... как будто его ударило током. Он выхватывает телефон, нажимает кнопку блокировки — не помогает. Видео продолжает орать. Он входит в панику, жмёт всё подряд, телефон не слушается. Блютуз-подключение не показывает источник. Миша заранее скрыл имя. — Сука, блядь, сука, блядь… — шипит он, не зная, на что нажимать, как будто держит бомбу с отсчётом. А Миша тихо подаётся вперёд и, с наивной вежливостью, шепчет: — Самообразование? Порнография времён третьего рейха? Очень тематично. — Он реально включил… это… прямо на уроке… — слышится чей-то потрясённый шёпот с задней парты. Учитель приходит в себя и, с перекошенным лицом, рявкает: — Князев! Вон из класса! Андрей встаёт, как будто под ним раскалённая плита. Красный. Как перец в том самом Баунти. Он уходит, сводит брови, бросает взгляд на Мишу. Тот ему подмигивает: перевес опять на стороне Горшенева. Прошло пару дней, и всё вроде бы улеглось. Никто особо не вспоминал или просто делали вид. История с порнухой была перебором даже по школьным меркам. Ходили слухи, что Князеву влепили двойку за поведение. Миша не жалел. Ни секунды. В конце концов — заслужил. Он даже начал думать, что всё, наконец, закончилось. А зря. Почувствовал неладное почти сразу. Дверь за ним закрылась слишком тихо. Не с тем щелчком, когда просто уходят, а с тем, когда… запирают. Он потянул за ручку — ничего. Дёрнул сильнее — глухо. — …блядь, — выдохнул. Прикрыл глаза. Не сразу, но понял: Князев. Конечно, Князев. Кто же еще. Хотя отправил его сюда вовсе не он. Физрук. Сам, лично. Обычным таким голосом — даже вежливо: «Сбегай, глянь, может, в подсобке маты старые лежат. Новые ещё не подвезли». И не было в этом ни подвоха, ни давления. Не та интонация, когда приказывают. Скорее будничная просьба, которую несложно выполнить. Миша и пошёл. Без напряга, без подозрений, не задумываясь. Совсем забыв, что где-то поблизости шляется Князев. А тот, как только чувствует запах возможности поднасрать, никогда не проходит мимо. Теперь вот пожалуйста. Проглядел. Подставился. Миша огляделся. Комната — крохотная кладовка рядом со спортзалом. Когда-то здесь, наверное, хранили швабры, сломанные тренажёры и анатомических уродов из биологии. Сейчас же голые стены, ржавые полки, какие-то забытые коробки. Пыль, запах старого клея, тусклая лампа над головой, еле слышное жужжание проводки. Он шагнул к двери и ударил кулаком. — Эй. Сука, ты серьёзно? — тишина. — Князев. Блядь. Открой. Снова. Жестче. Ручка мёртвая. Кто-то держит с той стороны. Миша отступил. Спина наткнулась на полку. Потолок будто стал ниже. Он не боялся — нет, не тот случай. Но эти замкнутые пространства, где нечем дышать и стены подступают слишком близко, они действовали на него по-особенному. Как будто воздух сгущался. Как будто тело само начинало искать выход, ещё до того, как мозг отдавал команду. Не паника — скорее напряжение, хищное и звериное, как у кошки, запертой в сумке. Он сел на корточки. Смотрел на дверь. Телефон остался в раздевалке. Ощущал: снаружи кто-то есть. И этот кто-то улыбается. Вот это уже не шутка. Это уже не «прикол». Это переходит все границы. — Ну ты и… — начал он, но осёкся. Слова не лезли. Злость уже не кипела, а копилась. Превращалась в плотную, глухую тяжесть в груди. Сколько прошло — хрен знает. Минут десять? Пятнадцать? Миша уже не звал. Просто сидел на полу, спиной к стене, и думал. Как же ты заебал, Князев. Чего ты добиваешься. Кто из нас двоих реально ебанутый. И тут — щёлк. Ручка провернулась. Он подскочил. Дверь приоткрылась, и в проёме показался — не Князев. — Ты чё, реально сидел тут? — спросил, приподняв бровь, Шурик Балунов. Миша моргнул. Он даже не сразу понял, кто перед ним. С крашенными белыми волосами, растрёпанный, в худи, с бутылкой красного компота в руке. Пахло яблоками и порошком. — Я… ты… — Миша замолчал, провёл рукой по лицу. — Да не, нормально всё, — Шурик прищурился, оглядывая пространство. — Я мимо шёл, слышу кто-то внутри. Думаю: крыса застряла. А тут, блядь, человек. В печали. Миша выпрямился. Стало чуть легче дышать. — Это он. Князев. Закрыл. — Понял. Шурик кивнул, отхлебнул компота, прислонился к дверному косяку, покачиваясь. — Ты молодец, кстати. — С чего вдруг? — Да мне за вами следить — как сериал смотреть. Динамика. Напряжение. Характеры. Кто кого: лед и пламень. Я вот, например, на тебя поставил. Миша прищурился. — Что? — Да у нас уже ставки. Поручик — на Князева. Говорит, тот тебя морально размажет. А я за тебя. Ты злой. Это плюс. И у тебя рожа хорошая, когда ты бешеный. Как будто сейчас врежешь, но не факт, куда. Такого не угадаешь и это делает интригу. Миша опёрся на стену, тяжело выдохнул. — Ты долбанутый? — Ещё как. Но ты всё равно красава. Особенно когда с мылом его уделал. Это было сильно. Я, честно, два дня хихикал. Он поднёс компот и сделал жест "чокаюсь". — За тебя. — Иди ты, — устало сказал Миша, но не без усмешки. Шурик развернулся. — Я, если что, дверь придержал, а то мог бы обратно закрыться. Считай, официальное начало нашего союза. Братство униженных, мстительных и слегка поехавших. Он сделал шаг, потом снова обернулся: — А Князев… он, типа, с характером. Но он тоже не железный. Можешь ему так въебать, что сам ахуеет. Только по голове не бей. Хотя... И ушёл. Оставив после себя яблочный запах, лёгкий смех и какую-то новую… странную лёгкость.