Не строй по мне аккорды

Прошло минут тридцать, может больше. Миша сидел, привалившись к дереву, обхватив больную ногу. Сначала он надеялся, что пройдёт. Ну не может же это вот так — навсегда. Щёлкнуло там что-то, дёрнуло, ну посидишь, отдохнёшь и пойдёшь. Он даже пару раз пробовал. Осторожно поднимался, цеплялся за корни, за ствол и вставал. Каждый раз одно и то же: стоило перенести вес на ногу и всё. Боль накрывала, как горячая волна. Резко, мерзко, аж зубы сводило. Глаза слезились. Падал обратно, садился, скрипел зубами. И снова сидел. И снова надеялся, что вот сейчас пройдёт. Но лес темнел. Холод пробирался под куртку, под толстовку, под кожу. Запах хвои, сырости и мокрых листьев, который сначала казался свежим и бодрящим, теперь раздражал. Он щупал лодыжку, пытался понять — что там? Перелом? Вывих? Растяжение? Хрен поймёшь. Наконец, намотав сопли на кулак, Миша перевалился на четвереньки, муркнул от боли, стиснул зубы и начал медленно, мучительно тащиться вперёд. Лес был не то чтобы густой, но корни, сучья, мокрые листья — всё это превращало путь в испытание. Руки быстро стали липкими от грязи. Ладони обдирались о корни. Штанины промокли до колен. Миша цеплялся за всё подряд: за коряги, за траву, за мох. Полз. Проползал метр-другой, останавливался, дышал тяжело.  — Да ё-маё... Он устал. Настолько, что руки дрожали. Настолько, что уже плевать было, где грязь, где вода, где листья. Лишь бы кто-нибудь нашёл. Хоть кто-нибудь. И тут. Шорох. Шаги. Миша замер, вытер мокрое лицо грязной рукой, поднял голову. Из сумрака между деревьями вынырнула фигура. — Горшок?! — голос Андрея звучал с удивлением. — Ты что так?.. Он подошёл ближе, присел рядом. Глаза у него были чуть расширенные, внимательные. Без привычной усмешки, без этого «я самый умный». Миша попытался хмыкнуть, но вышло слабо.  — Да так… с ногой что-то… Он махнул рукой на свою ногу, будто показывая: вот она, зараза. — Оступился. Андрей посмотрел на него, на ногу, снова на Мишу. — Ты чего сидишь? — А что я по-твоему должен делать? Танцевать? — огрызнулся Миша устало. И вдруг Андрей, без лишних слов, поднырнул под его руку, развернулся спиной и, нахлобучив Мишу себе на плечо, начал подниматься. Миша замахал руками. — Ты что творишь?! Ты охренел?! Поставь! Я сам! Он попытался сопротивляться, но Андрей только фыркнул. — Сам он... Ты до утра тут будешь «сам». Не выёживайся.   Шли они медленно. Так медленно, что казалось, весь мир вокруг успел притихнуть и только слушает, как Князев тащит свою ношу сквозь лесную тишину. Андрей держал Мишу крепко, цепко — одной рукой под пояс, другой придерживал за плечи, чтобы не шатало. Его ладонь то и дело соскальзывала по грязной куртке, прилипала к ней, и каждый раз он перехватывал поудобнее, ближе, теплее. Грязь с Мишиной одежды уже вся была на нём. Штаны в пятнах, куртка размазана по рукаву. Но Андрей, похоже, даже не замечал этого. Он просто шёл и шёл, сжав зубы, стараясь не трясти. И каждые несколько минут — ровно так, будто у него в голове таймер — звучало: «Сильно болит?» «Потерпи, Миш» «Миш, держись, почти дошли» И с каждым этим «Миш» внутри у Миши всё сильнее разгорался странный огонь. Боль в ноге — ну да, была. Больная, тянущая, мерзкая. Но сейчас её заглушало другое. Сердце бухало в груди так, что, казалось, Андрей тоже должен это слышать. Потому что раньше он был для Князева кем угодно. «Горшок», «эй ты», «идиот» — выбор богатый. А теперь — Миш. Просто Миш. И это чертово «Миш» было самым сладким, самым тёплым словом, что он когда-либо слышал. А Князев старался. Он подхватывал его осторожнее, как будто боялся причинить ещё боль. Шагал ровно, ловил каждый вскрип Миши и на каждый чуть вздрагивал сам. Будто эта боль отдавалась в нём, будто он чувствовал её так же. И неловко было до дрожи. Потому что Миша прижимался боком, плечом, иногда лбом касался Андрея и не мог отодвинуться. Потому что нога не давала, потому что боль, потому что… да что там, потому что просто не хотелось. Пусть тащит. Пусть будет так. С горем пополам добрались до базы. Учительница увидела их издалека и сперва, как водится, всполошилась: — Где вас носит, Господи! Это ж что за вид?! Но стоило ей разглядеть, как Андрей осторожно под руку поддерживает хромающего Мишу, тут же переменилась в лице. — Ох, Миша, ты что ж это... — завозилась, руками всплеснула, сама уже глазами высматривает, куда бы посадить да кого бы позвать, чтобы помочь. Ей же по шапке влетит — это ж поди проконтролируй таких. До медпункта дотащили почти торжественно. Медпункт этот был отдельной темой — маленькая комнатка в углу базы, пахло там йодом и чем-то таким странным, то ли собаками, то ли старым пластырем. Ну правильно: вместо врача — какая-то медсестра, местного разлива, напополам с ветеринаром. Тут школьники каждый год табунами ездят, уж кто только не расшибался. Мишу на койку, ногу его ту самую на подушку, медсестра посмотрела, потрогала осторожно.  — Угу… растяжение, — буркнула она, заклеивая ногу чем-то холодным и мокрым. — Компрессы будешь делать, и покой тебе. Ходить не суйся. А Андрей, вот что удивительно — всё это время не отходил. Грязный сам по уши, щека в мазке земли, куртка перемазана с ног до головы. Учительница дважды ему уже намекнула, мол: — Андрей, иди умойся хотя бы, дай место специалисту! Но куда там. Стоял, как вкопанный. И смотрел, как медсестра крутит и вертит ногу Миши. Глаза серьёзные, внимательные. И выдавал свои вопросы с такой сосредоточенностью, что Миша только закатывал глаза: — Это точно растяжение? А не перелом? — А он вообще ходить будет? — А насколько серьёзно всё? — А вы точно квалифицированный врач? И ведь не шутил, вот что бесило. Ну не до смеха ему было. Смотрел так, будто от ответа зависит судьба мира. Миша устало откинулся на подушку, вздохнул. И стыдно, и неловко. Учительница руками всплеснула: — Ну Миша, ну первый же день! Как ж так! Домой тебя отправить не можем, конечно. Придётся тебе тут в номере отлеживаться, все экскурсии пропустишь. Миша только кивнул. А что? Он же не специально. — Ну да, — пробормотал. — Сильно я теперь не набегаюсь. И в голове только крутилась одна мысль: Вот Князев… вот зараза… вот стоишь, смотришь так, будто тебе не плевать… вот как с тобой злиться, а?   Утро началось не с кофе, а причитаний Поручика и Балунова. — …блин, ты серьёзно щётку опять потерял? Я тебе вчера говорил: не клади её на батарею, — проговорил Саня, не открывая глаз. — Она тебе утром в тапок скатится — ты потом орать будешь. — Да я думал, что она там сохнет, а не в путешествие отправляется! Ну капец, без щётки сейчас как бомж поеду. — Так ты и с ней бомж, просто умытый, — отрезал Поручик и зевнул. Миша слушал это, не открывая глаз. Голова была в подушке, одеяло до самых ушей. Болела нога, но не слишком. Главное не двигаться резко. Где-то сверху тихо посапывал Андрей. Наверх он перебрался вечером — без слов. Просто, когда Мишу привели с перевязанной ногой и уложили, Андрей посмотрел на него и полез наверх. Без комментариев. Без «тебе будет удобнее». Просто сделал. И всё тут. — Подъём! — Балу вдруг хлопнул в ладоши. — Час до автобуса! Сверху зашевелилось. Сначала послышалось ленивое «мммм», потом скрипнула верхняя полка, и Андрей, босиком, в штанах и огромной серой футболке, спрыгнул вниз. — Утро, — пробормотал он, сонно потирая лицо. — Доброе. И смотрел он при этом только на Мишу. Тот едва заметно кивнул. А потом… ну вот как не смотреть, если этот лохматый, заспанный Князев вдруг стал самым красивым человеком на планете? Всё в нём — до каждой складки на щеке, до пятки — вызывало что-то странное и щемящее. Андрей молча прошёл в ванную. — Короче, — Поручик сел на край койки и потянулся, — мы посоветовались. — Очень серьёзно, — добавил Балу, уже расчесывая волосы перед зеркалом. — И решили не ехать. Ну нафиг. Всё равно эта экскурсия — скукотища. Двор какой-то, о чём он нам скажет, кроме «вот тут трава, тут камень»? Миша уставился на них из-под одеяла. — Вы чё, с ума сошли? — Считай, что это акт солидарности, — важно сказал Балу. — Ты лежишь — и мы лежим. Братство, поддержка, всё такое. — Или нам просто лень, — пожал плечами Поручик. — Но братство звучит лучше. Миша закатил глаза. — Я что, маленький, чтоб со мной сидеть? У меня просто растяжение, я не инвалид. Мне чай, книжку и тишину. Всё, валите, пока не поздно. — А если тебе станет скучно? — Тогда я начну пересчитывать узоры на одеяле. Идите уже. — Ну всё, понял, — Балу поднял руки. — Нас выгоняют. — Прямо из собственной комнаты, — поддакнул Поручик. — Вот как бывает.   Спустя полчаса они уехали. Без Шуриков в комнате образовалась странная дыра — шумовая, эмоциональная. Будто на радиоприёмнике крутанули ручку и эфир выключили. Миша лежал, глядя в потолок. Попробовал повернуться — не вышло. Нога отозвалась противным тянущим «ай», как будто внутри жило упрямое «не рыпайся». Ну не рыпайся, так не рыпайся. Он вздохнул, потянулся за книжкой… и бросил её обратно. Страница с середины, строчка сбивается, всё не то. Он только собрался с духом попытаться встать, как дверь тихо скрипнула. Заходит Андрей. В куртке, капюшон ещё не снял, волосы под ним спутались. Вид у него — обычный. Даже слишком. Как будто ничего не было. — Ты чё здесь? — Миша приподнялся. — Вы ж уехали вроде. Забыл что-то? — Не… — Андрей на секунду замер в проёме. — Просто это… Голова что-то болит. Вот, остался. Он потупил взгляд, дёрнул плечом, зашаркал к вешалке. Снял куртку, повесил на крючок. Немного промахнулся — она свалилась, повисла на капюшоне. Андрей ничего не поправил, будто так и надо. Миша смотрел, не отрываясь. Серьёзно? Из-за головы? Из-за головы ты, Князев, решил пропустить экскурсию, в которую собирался два дня? Ты вообще слышал про таблетки? Алгоритм лечения головной боли широко известен. Андрей пнул ботинки в сторону, подошёл к подоконнику, присел, как обычно, поджав одну ногу. — Ты ел? — спросил он через пару секунд, будто между делом. Даже не смотрел. Миша фыркнул, отвернулся к стене. — Давай без этого. Захочу — поем. Я вообще спать. Он натянул одеяло на голову. Не потому что хотел спать. И даже не потому что холодно. Просто… раздражало всё. То, что Андрей остался. То, что остался, конечно, не из-за головы. И особенно злило, как при этом внутри что-то глупо и приятно дёрнулось, будто кто-то тихонько потрогал изнутри, спросил: ну что, разве не мило? Он зажмурился. Андрей какое-то время сидел в тишине. Потом, видимо, ушёл. Тихо. Без слов. Дверь щёлкнула почти вежливо. Миша подождал минуту. Потом выглянул из-под одеяла. Комната будто выдохнула. Без Князева стало… ну, спокойно. Тише. Можно расслабиться. Он повалялся, попытался в телефоне что-то потыкать — нынешний вайфай еле грузил и больше раздражал, чем радовал. Скука смертная. Полистал галерею, посмотрел десять одинаковых фоток потолка, которые случайно сделал в автобусе. Посмеялся. Потом опять затих. Время тянулось, как жвачка, уже пережёванная. Минут через пятнадцать дверь снова скрипнула. Миша повернул голову. Андрей вернулся. В руках у него был улов. Чипсы, какие-то печеньки, яблоко, банан, пара шоколадок, ещё что-то в пакетике шуршало. Он был с ног до головы забит этим добром. — Это чё? — не удержался Миша, приподнимаясь. — Ты чё, голодный конец света переживать собрался? Андрей пожал плечами, не глядя. — Ага. Чё-то прям проголодался. Ща всё съем. Он уселся у стола, разложил всё это на салфетке. Миша смотрел, как тот спокойно открывает упаковку печенья, достаёт одну штучку, грызёт с важным видом. — Если хочешь — ешь, — бросил он потом небрежно. — Мне не жалко. Миша молчал. Он, между прочим, завтрак пропустил. В животе уже минут десять как началась репетиция «Голодной серенады». Он постарался сделать равнодушное лицо, вылез из-под одеяла, подтащил к себе пачку чипсов. Так… одним движением. Потом потянулся за яблоком. Потом открыл ещё одну упаковку. А Андрей всё так же сидел за столом, и грыз то же самое печенье. Одну штуку. Уже полчаса. Иногда косился на Мишу. Потом делал вид, что смотрит в окно. К четвёртому печенью Миша это заметил. Он жевал, глядя на него с подозрением. — Ты чё, не ешь? — Ем, — спокойно ответил Андрей, поднимая то же самое печенье. — Вот же. Не видишь что ли? — Угу. Второй круг пошёл? — У меня просто… это... медленное пищеварение. Миша прищурился. Подозрительно. Но промолчал. Андрей взял яблоко, покрутил его в руках, отложил. Потом снова поднял. — Скажи спасибо, — заметил он буднично. — Я там, между прочим, чуть не подрался с тёткой за последнюю пачку. Она кинулась на неё, как волчица. Я был в шоке. Мы с ней встретились глазами, и я понял, что либо я сейчас её, либо она меня. — Ну и? — Я — вон. А она — в отдел травм. Я, кстати, герой. Меня вообще кормить бесплатно должны. Миша хмыкнул. Уже почти доел. Андрей всё так же ковырял ту же самую печеньку. Миша взглянул на него, потом на пустую пачку в руках, на фантики, огрызки. И вдруг понял. Всё это было для него. Ну то есть как будто не для него. А на самом деле — только для него. Всё это: и фрукты, и шоколад, и «если хочешь — ешь», и печенье, которое Андрей не ест. Просто молча положил. Просто рядом. И от этого осознания сердце опять начало биться как сумасшедшее, щёки покраснели. Миша отвернулся... ну чтоб уж совсем не палиться.   День так и тянулся как варёная лапша: медленно, липко и без особой радости. Где-то к обеду, когда они оба уже начали серьёзно подумывать, не пора ли сдаться и включить хотя бы ютуб на фоне, вдруг что-то щёлкнуло и свет отрубился. — Ага, — сказал Миша, не меняя положения. Он лежал в полураскорячке на кровати, уткнувшись в телефон. — Добро пожаловать в первобытное общество. Андрей выглянул в коридор, вернулся, пожал плечами. — Говорят, часто тут так. Не переживайте, скоро дадут, — картинно изобразил голос женщины с ресепшена, — всё будет чики-пики. Миша всё так же лежал, уставившись в экран, где упорно крутилась загрузка. Ни связи, ни света, ни-че-го. Телефон грел ладонь, но только этим и был полезен. Он даже на секунду задумался: может, правда уснуть? Но голова была слишком пустая, а в груди — наоборот, что-то ёкало, мешало устроиться удобно. Андрей сидел на другом конце кровати, подоткнул под себя подушку, вытянул ноги и что-то методично выводил в тетрадке. Ручка скребла по бумаге, тонко, нераздражающе. Миша украдкой смотрел на него: как он прищуривается, когда водит линию, как прикусывает уголок губы. Иногда сосредоточенно хмурится, а потом, заметив, что Миша на него смотрит, мгновенно расплывается в этой своей фирменной — наглой, полуиздевательской, но какой-то до ужаса тёплой ухмылке. И снова опускает глаза, и снова скребёт. И снова ухмыляется. И облизывает губу. И рисует. — Ну ты, блин, издеваешься, — не выдержал Миша. Голос у него хриплый от молчания, он сам этого не ожидал. Андрей даже не поднял головы. — С чего вдруг? — Да с того. Что ты там рисуешь? Андрей чуть дёрнулся, но виду не подал. — Да так… фигня. — Покажи. — Ну Мииииш… Он вытянул слово как жвачку, и по тому, как заулыбался, было понятно: специально. Мол: "хочешь — не дам", "заинтересовал — и держу в напряжении". Миша приподнялся. Больно было, нога сразу напомнила о себе, но он попытался сделать вид, что нормально. — Дай сюда. — Неа. Андрей прижал тетрадку к себе, будто это что-то сверхсекретное. — Серьёзно, Князев? — Миша уже почти ухмылялся, но держал лицо. — Сейчас встану — отберу. — Встанешь — я тебя ловить не буду. Сам виноват. — Отдавай. Он резко потянулся к тетрадке, но Андрей с визгом — настоящим, не наигранным — отскочил, взял подушку, прикрываясь. — Покажи. — Нет. Это вообще вмешательство в личное пространство. Началась возня. Смех, руки, тетрадка, подушка, снова руки. Миша пытался ухватить тетрадку, Андрей — вывернуться, отскочить. На секунду всё стало похоже на детскую игру, где победа важна только потому, что другой смеётся слишком дерзко. В какой-то момент Миша резко дёрнулся вперёд — и укол, короткий, злой, отдался в ноге. Он зашипел, судорожно вцепился в одеяло, и всё, комната замерла. — Бля… — выдохнул он, скрючиваясь. — … твою ж… — Миш?! — Андрей сразу скис, сел рядом, тетрадку отбросил на пол. — Миш, где?! Нога?! — Угу… — сквозь зубы. — Ткнул, зараза… — Блин, прости… прости-прости, я… я не специально… Сейчас! Подожди! Сейчас таблетку, хочешь? Давай врача, давай кого-то, я ща.. Он уже вставал, готовый вылететь за дверь, но Миша, не выдержав, прыснул со смеху. Сначала тихо, потом громче. Андрей застыл. — Ты чё, прикалываешься? — выдохнул он, всё ещё в тревоге, но уже в переходе к возмущению. — Видел бы ты себя, — Миша еле говорил сквозь смех. — Я не умираю, Князев. — Да я... я испугался! — Ага, я видел. — Да ну тебя, — буркнул Андрей и со всей силы кинул в него подушку. Она плюхнулась прямо по лицу, и Миша снова засмеялся, уже задыхаясь. — Ё-маё! За что?! — За то, что смеёшься! Я тут, между прочим, заботился! — Прекрасно заботился. Запиши в резюме. И снова — смех, легкий, настоящий. Словно всё стало чуть тише и чуть ближе. Ни света, ни связи, ни планов на день. Только они двое. И тетрадка. И эта странная, упрямая, до мурашек тёплая штука, которая между ними.

***

Приближался вечер, небо окрасилось в оранжево-красные оттенки. Ребята скоро должны вернуться с экскурсии. В домике было тепло, тихо, уютно и немного лениво. Сначала они говорили. Просто, легко, без спешки. О школе, о глупостях, о музыке. Потом обсуждали, кто кого бесит из одноклассников. Потом дошло до смешных баек про медсестру с её вечным «ну, давай компрессик». А потом, как-то само собой, в ход пошли карты. Сначала дурак, потом глупейшие фанты, потом какие-то выдуманные правила, в которых Андрей подозрительно быстро стал непобедим.  — Да всё, не буду я больше играть, — Миша швырнул карты на кровать, как будто они были виноваты в его унижении. — Хватит. Достало. Я уже всю биографию по второму кругу рассказал, а ты всё выигрываешь. Андрей смеётся, переворачивается на спину, тянется.  — Ну а чё ты хотел, Горшок. Надо было в карты учиться играть, а не книжки свои читать. Я ж стратег. — Хорошо хоть не на раздевание. — Миша бурчит, развалившись на подушке. — А то ты бы меня до трусов разул. Даже без шанса на реванш. — Эээ, не обесценивай, я бы тебя и без карт разул, — с гордостью говорит Андрей и улыбается, дерзко, зубасто. Миша закатывает глаза. — Десять раз, — продолжает он, — десять, ё-маё. Это ж надо. — Ну… — Андрей смотрит на него сбоку, лукаво, — не везёт в игре, повезёт в любви. Пауза. Миша хмурится. — Чё? — Да ничё. Просто пословица. Тишина повисает чуть длиннее, чем удобно. Андрей смахивает волосы с лба и смотрит в потолок. Слишком внимательно. Как будто там что-то написано. Потом говорит, немного тише: — Ладно. Чтобы тебе совсем уж не было грустно — давай, один вопрос. Один. Отвечу честно. — Да ну, не надо, — бурчит Миша, отмахиваясь. — Всё равно не выиграл, чё уж. — Горшок… — Андрей садится, подмигивает. — Это специальная акция по утешению проигравших. Один вопрос. Давай. Миша смотрит на него. И сразу понимает, что это плохая идея. Очень плохая. Но язык сам выходит вперёд: — Ты Илью любишь? Андрей замер. — Чё?.. Он моргнул, будто не сразу понял, что услышал, и прищурился. Миша всё так же не смотрел на него, только по движениям плеч и шеи было видно, как он напрягся. — Да ничё, — пробормотал Миша. — Забей. Дурацкий вопрос. Но пауза уже случилась. Слово было брошено, и теперь оно разрасталось в комнате, как капля чернил в воде. Андрей не ответил сразу. Минуту — настоящую, длинную, неловкую — он молчал, глядя куда-то в угол. Пальцы его чуть сжались на колене. Брови сдвинулись. Казалось, он не просто не знает, что сказать, он будто не знает ответа. Как будто Миша попросил его решить уравнение с тремя неизвестными, а не просто спросил про чувства. Он закусил губу. Потёр затылок. Потом встрепенулся, будто собрался что-то сказать, но опять передумал. — Ну... чё за вопрос... Мы же встречаемся. Значит... ну... типа... Он сбился, отвёл глаза. Последнее слово было произнесено почти шёпотом: — ...люблю. Не признание, а приговор. Миша нахмурился. В груди что-то кольнуло. Не больно, но противно, как если б кто-то резко включил лампу в темноте. Он сам ведь спросил. Чего он ждал? "Нет, я тебя люблю?" Или "Я не знаю"? Или молчания? Но вместо этого — вот: "люблю". Миша фыркнул. Вяло. Без улыбки. — Тоже мне… любовь. Андрей вздрогнул, не сильно, но заметно. — А что не так? — резко. — Ничего. Просто думал, любовь — это что-то другое. — Миша пожал плечами.— Ну, знаешь, не когда с другими целуются. Андрей облизал губы. Помолчал. Потом напрягся. Челюсть чуть свело. Но ответил не сразу, как будто хотел сказать что-то жёсткое, но передумал. — С другими — это ты про себя, да? Миша повёл бровью, скосил взгляд: — А чё, я ж не знаю, с кем ты ещё. Может, я у тебя — один из. И тут же пожалел, что сказал. Не перегнул ли? Но назад было не отмотать. Андрей смотрел. Внимательно. Теребил ногтем кожу на пальце. Потом чуть прищурился. — Ага… Понравилось всё-таки, да? Забыть не можешь?   Миша сжал зубы. Холодок прошёлся по спине. Да, не могу. Каждую, блядь, ночь. Как идиот. Прокручиваю и... хочу опять.   Но вместо этого буркнул с натянутой усмешкой: — Та мне похер. Поцелуй и поцелуй. Тусовка же была. Он замолчал на полсловe, потом сплюнул: — И не такое бывало. Андрей замер. Медленно повернулся к нему, всматриваясь, как будто решал, врёт или не врёт. — Готов поспорить, что у тебя такое не бывало, — сказал он. — И вообще, это ж твой первый поцелуй был, да ведь?   Миша дёрнулся. — С чего ты взял?   Андрей подался вперёд. — Да потому что ты не целуешь. Ты, блядь, ешь, — он улыбнулся. — Такой… голодный, неумелый. Как щеночек. Миша покраснел. — Я просто… в говно был, понятно?.. — Он заговаривался. — Я вообще умею. Я сто раз уже... Просто... ты, у тебя губы странные, и вообще... я просто... просто… Он теребил край рукава, уши горели. Глаза бегали по комнате, не находя точки опоры. Всё тело его говорило: стыдно. страшно. зачем я начал. Андрей смотрел. Потом вдруг резко — без пафоса, без прелюдий — наклонился и поцеловал. Просто губами к губам. Миша даже не понял, что происходит. Речь оборвалась посреди слова, дыхание застряло в горле. Но он не отодвинулся. Не дёрнулся. Словно провалился. Потом сам вцепился в поцелуй, как будто в спасение. Оперся на локти, потянулся ближе. Губы дрожат, но отвечают — неуверенно сначала, неловко. Он почти не целует, а просто… теряется. Когда оторвался, выдохнул хрипло: — Ты чё… Голос не держится. Андрей улыбнулся. Почти нагло, но нежно: — Захотелось поцеловаться с таким "опытным" парнем. И прежде чем Миша что-то сказал, вновь потянулся и впился губами, уже увереннее. Рука легла ему на грудь, другая — в волосы, пальцы чуть потянули назад, мягко, но властно. Миша задохнулся. Он не понял, как Андрей оказался у него на коленях. Но он оказался. Вся его тяжесть, живое, горячее тело — тут, рядом. Он инстинктивно вцепился руками в спину, не думая, не контролируя, будто боялся, что тот исчезнет. Андрей тянул, тянул, будто хотел дышать Мишей. Шептал в губы, пока их лбы касались: — Миш… а ты сейчас тоже в говно, да? Миша чуть отодвинулся, глядя в эти глаза — близко, слишком близко. Лицо горит. Голос хриплый, уязвимый, почти сорванный: — Ну бля… не умею я целоваться, не умею, ё-маё… и да — тогда был первый раз, доволен? Андрей мягко коснулся губ — уголка, едва-едва: — Ну что поделать…Придётся тебя научить. И снова поцеловал. На этот раз — медленно, глубоко, тянуще. Так, что у Миши по телу прошёл тёплый разряд. Так, что всё перестало существовать — комната, слова, страхи. Он таял под ним, растворялся, царапал пальцами по спине, вцеплялся в футболку, терял дыхание. Сердце колотилось так сильно, что казалось, внутри вырастают крылья. Так хотелось вжиматься, вдыхать его, кусать, целовать. Андрей снова провёл пальцами по волосам, зарываясь, удерживая. Он смеялся тихо, в дыхание, будто знал: вот, вот оно — получилось. И это было ахуенно. Настолько, что хотелось умереть в этом моменте.