Conquering the Stars

Каюта Аказы казалась капсулой в гигантском теле космического корабля — небольшая, но функциональная. Металлические стены цвета увядшей стали, койка, вмурованная в нишу, круглый столик, да экран терминала, мерцающий тусклым синим светом статуса систем. Единственный иллюминатор, размером с голову, показывал лишь бездонную черноту космоса, усеянную немигающими точками далеких звезд. Они не утешали. Они напоминали: ты здесь — пылинка в бесконечном холоде и пустоте. Прошла неделя адского труда. Капитан, словно пытаясь загнать в угол монстра, загнал экипаж до предела. Двойные смены, аварийные учения, бесконечные проверки и обслуживание систем. И теперь, когда на табло общего оповещения наконец загорелось «ОТДЫХ. 48 ЧАСОВ», наступила не радость или облегчение, а . . . пустота. Для Аказы — особенно. Его избегали. Откровенно. Шарахались в коридорах, замолкали при его появлении в столовой, отводили взгляды. «Розовый» — цвет его скафандра — стал клеймом, синонимом «предателя», «больного на голову» или просто «того парня, рядом с которым умирают». План «отоспаться» провалился с треском. Юноша чувствовал каждую мышцу : ноющую больв спине от часов в тесных техотсеках, дрожь в перетруженных пальцах, тяжесть век. Усталость была физической тошнотой, подкатывающей к горлу. Но сон не шел. Поэтому желтоглазый лежал на койке, уставившись в потолок, где слабый свет аварийной лампы отбрасывал зыбкие тени. Мысли кружили, как спутники на орбите: подозревающие взгляды, шепот за спиной, часто маячащий перед глазами Красный, холодный следящий прищур затемненного визора Фиолетового скафандра, всегда возникающего из ниоткуда и. . . кровь. Всегда кровь в воспоминаниях. Тело Зеленого. Торчащие из брюха кишки, свисающие с конечностей сухожилия. Страх, гнев и гложущее одиночество сплелись в тугой узел под ребрами. Гул «Сакуры» — обычно постоянный, как дыхание — сегодня казался приглушенным, словно корабль сам затаился. Лишь изредка доносился отдаленный скрежет металла или шипение гидравлики где-то в глубинах. Тишина давила, превращая каюту в изолированную камеру. Розоволосый тяжело вздохнул, перевернулся на бок, лицом к холодной стене. Может, просто пролежать так все 48 часов? Тук. Тук. Тук. Стук в дверь был негромким, но отчетливым, нарушая гнетущую тишину. Не резкий, как у Капитана, не навязчивый, как у Красного. Умеренный. Настойчивый. Аказа замер. Кто? Никто не приходил. Никто не хотел. Сердце глухо стукнуло где-то в горле. Он медленно приподнялся на локти, голова тяжелая от недосыпа и напряжения. — Кто? — Голос сорвался, хриплый от долгого молчания. — Желтый, — Ответ пришел немедленно, спокойный, низкий, прокуренный, — Скучно одному. Карты сообразим? Раз уж общество шикарного корабельного бара нам не светит, — За дверью послышался смешок. Юноша колебался. Рука сама потянулась к шлему, а после — к защелке. Цепочка-блокиратор щелкнула. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров. В проеме стояла знакомая фигура. Скафандр, цвета выгоревшего на солнце песчаника, казался еще более потертым в тусклом свете коридора. Шлем был снят, зажат под мышкой. Лицо мужчины — ему явно было под сорок — было изборождено морщинами, особенно у глаз и на лбу. Седые пряди вились у висков. Но глаза. . . глаза были ясными, усталыми, но лишенными того отвращения или страха, что Аказа читал во всех остальных взглядах. В одной руке он держал потрепанную колоду карт в мятой, заводской бумажной упаковке. В другой – прочный пластиковый бокс, заполненный жестянками с соджу. — Весь экипаж, — продолжил Желтый, не дожидаясь приглашения, но и не пытаясь войти нахрапом, — Разбился на парочки-троечки. Кто в спортзал, кто кино смотрят в общей, кто просто спит. А нам, изгоям, сам бог велел компанию составить. Не прогонишь? Мужчина улыбнулся. Улыбка была легкой, чуть грустной, но искренней. В ней не было жалости. Было. . . понимание? Солидарность? Розовый молча отступил, позволяя войти. Дверь закрылась с тихим *шш-клик*. Желтый оглядел каюту, кивнул, будто оценивая знакомую обстановку, и без лишних слов направился к столику с двумя стульями. Он щелкнул защелками контейнера — внутри оказались шесть брендированных жестяных банок : Две с пивом, четыре с соджу. Мужчина достал себе второе, а юноше — пиво, менее крепкий напиток. — На, согрейся, — Желтый протянул жестянку Розовому, — Мой запас. Настоящий. Не эта вечно разведенная бурда из репликатора. — Спасибо, — Пробормотал тот, звук глухо отразился внутри шлема. — Не за что, — Мужчина уже ловко, привычными движениями тасовал колоду. Карты шуршали, звук такой же настоящий, как алкоголь, — На желания играем? Без ставок – скучно. Но ничего ценного, конечно. Рассказать анекдот. Выполнить мелкую просьбу. Имя назвать, если вдруг не знаешь. . . — А вы не боитесь? — А чего бояться-то? Я же не в розыске! — Он усмехнулся, бросая стопку карт перед Аказой, —Вдобавок неразглашение личной информации лишь формальность, большенству наплевать. Но если тебе это важно, то можешь не говорить, я понимаю. — Да нет, — Желтоглазый потянулся к застежкам на шлеме, — Мне тоже не по душе этот цирк. Отложив шлем на кровать, парень сел на свободный стул. — Аказа, — Юноша протянул руку. — Хантенгу, — Мужчина пожал её, — Ну что, Аказа, режем колоду? Старший по возрасту начинает - моя льгота, — Он хрипло рассмеялся и снял верхнюю карту, — Десятка червей. Невелика удача. Твое желание, если проиграю? Розовый взял свою стопку. — Правдиво ответить на один вопрос, — Предложил тот, разглядывая свои карты (пара шестерок - не ахти), — Без утайки. — Дерзай, парень. Я как открытая книга. Ну, почти, — Он хмыкнул и выложил валета пик, — Моя взяла, увы. Твой ход. Игра завязалась. Первые ходы были осторожными, ставки — шуточными. («Расскажи самый глупый случай из своей жизни!») Но в течении игры, разговор начинался сам собой. Жёлтый не лез с расспросами. Он первый начал рассказывать. Сначала осторожно, потом все свободнее. Делился опытом с прошлых работ, как успел побыть дальнобойщиком и строителем. Рассказывал смешные и страшные курьезы с техникой, которая «оживала» в самый неподходящий момент. О первом полете в космос, о звездах, которые с борта маленького грузового судна, затерянного в поясе астероидов, выглядели не холодными точками, а россыпью алмазов на черном бархате. Его голос был спокойным, с легкой хрипотцой, как у человека, который много курил или долго говорил на холоде. Аказа слушал. Сначала напряженно, ожидая подвоха, жалости или нравоучений. Потом плечи начали понемногу опускаться, кулак, сжимавший карты, разжался. Он даже усмехнулся — коротко, глухо — над историей про капитана-новичка, который в панике перед стыковкой перепутал кнопку старта маневровых двигателей с кнопкой аварийного слива кофе из бака, окатив им всю команду на мостике. — . . .И запах стоял еще неделю, — закончил Хантенгу, выкладывая карту,— Твой ход, Аказа. В каюте стало. . . теплее. Не только от алкоголя. От присутствия другого человека, который не боялся, не осуждал, а просто. . .был рядом. Розовый рискнул задать вопрос о неисправности в системе вентиляции сектора D, с которой бился вчера. Мужчина, не отрываясь от карт, тут же выдал три возможные причины и способ проверить каждую. Просто. Компетентно. Без снисходительности. — Ох, ну надо же, я сегодня в ударе! — Желтый громко поставил полупустую банку с соджу на стол и победно улыбнулся, — Что бы такого спросить? — Он взглядом обвел порозовевшее лицо юноши и опустил его на шею, — Необычные татуировки, что значат? — Да было дело. . . Скрип. Дверь открылась. Бесшумно. Без стука. Как будто ее не толкнули, а растворили. В проеме замер Красный. Цвет его скафандра казался кричаще ярким, почти вульгарным на фоне унылой серости коридора и скромной каюты. В руках он держал знакомый Аказе аккуратный кейс с инструментами класса А – тот самый, что Желтый одолжил пару дней назад. Лицо Доумы было скрыто за затемненным визором, но поза излучала. . . спокойную уверенность? Или ожидание? — Вернул, как договаривались, — Его голос был гладким, без единой эмоциональной зазубрины, – Все на месте. Проверять не стал, полагаюсь на вашу аккуратность. Взгляд под визором медленно скользнул по небольшому столику с разбросанными картами, по двум недавно открытым жестянкам с недопитым алкоголем, и наконец, остановился на Розовом. Тот был без шлема, что не могло не привлечь внимание. В ярко-желтых глазах юноши, вспыхнуло раздражение, мгновенно смешавшееся с ледяной струйкой тревоги, пробежавшей по спине. Что ему здесь нужно? Сейчас? Хантенгу, ни на миг не изменив спокойного выражения лица, лишь слегка приподнял банку в знак приветствия. — А, Красный. Спасибо. Будь добр, поставь в угол, — Он махнул рукой в сторону свободного пространства у двери, — Не хочешь присоединиться? Третьего игрока не хватает. И карты есть, — Он достал из коробки еще одну, аккуратную стопку. Молодой мужчина замер на долю секунды. Казалось, он сканировал ситуацию: двое «изгоев», карточная игра, спиртное, атмосфера хрупкого, но реального спокойствия. Его голова под шлемом слегка наклонилась, словно в задумчивости. Затем губы под визором, невидимо, но растянулись в улыбку. Его ответ прозвучал мягко, почти любезно, но с отточенной двусмысленностью: — С удовольствием. Если, конечно, Розовый не возражает? – Он умышленно обратился к Аказе, бросая прямой вызов. Юноша почувствовал, как по телу пробежала волна жара, сменившаяся холодом. Карты в его руке смялись. Гнев, гордость и странное чувство долга перед Жёлтым, который протянул ему руку, смешались в одно. — Садись, — выдохнул он, но голос получился жестче, чем хотелось, — Лишний проигравший не помешает. Только не ной потом. Красный плавно вошел, дверь сама собой закрылась за ним. Он поставил кейс с инструментами в указанный угол с неестественной точностью движений — плавные, ни лишнего звука, ни колебания. Стол передвинули в сторону кровати, на которую сел Розовый, освободив стул новому игроку. Он опустился на него, принятая им поза была одновременно расслабленной и собранной, как у хищника во время отдыха. Мужчина взял предложенную стопку карт. Его длинные пальцы в плотных перчатках перебрали их одним легким движением, сложив в идеальный веер. Игра изменилась мгновенно. Воздух в каюте, только что наполненный теплом и спокойными разговорами, сгустился, стал тяжелым, как ртуть. Хантенгу продолжал шутить, рассказывать истории, но его шутки теперь казались натянутыми, а истории — попыткой заполнить опасную пустоту, натянуть хрупкую завесу нормальности. Красный играл. Молча. Его ставки были точными, ходы — выверенными, словно рассчитанными алгоритмом. Он мог бы выигрывать. Партию за партией, но через раз поддавался. Его лицо под визором было невидимо, но ощущалось – он наслаждался процессом. Первая партия. (Выйграл Желтый) Мужчина, с легким румянцем на щеках от пары выпитых банок с соджу, выложил выигрышную комбинацию. Он потер подбородок, его взгляд, чуть затуманенный, но все еще острый, скользнул между Аказой и новым игроком. — Кого же я хочу спросить, — Огрубевшие от работы пальцы забарабанили по дереву стола, — Красный, как к тебе обращаться? Было бы куда легче, если б знали имена, верно? Не все же нам по цвету скафандра обращаться, восемь месяцев еще лететь вместе! Тот, не меняя расслабленной позы, лишь слегка наклонил голову. Его визор был направлен на Хантенгу, но Розовый не перестал ощущать на себе его внимание, оно было здесь, на нем. — Доума, — Голос был ровным, спокойным, — Можно без приставок, сегодня же выходной — Легкая, натянутая шутка, лишенная искреннего веселья. — Впервые слышу такое имя. Видно благородное, — Вдумчиво протянул Хантенгу, — Из хорошей семьи? — Можно и так сказать, — Красный покачал головой, движение было плавным, почти кошачьим. Он уже выбирал следущую карту, его перчатки бесшумно скользнули по бумажкам, — Продолжаем? Вторая партия. (Выйграл Красный) Аказа пытался сосредоточиться на картах, но легкий алкогольный туман и давящие взгляды мешали. Его ладони были слегка влажными внутри перчаток. И вот — Доума выложил выигрышную комбинацию. Его визор медленно повернулся к желтоглазому. — Моя удача, — Произнес он без интонации, — Аказа-доно. . .Расскажите о себе. Есть у вас семья? Жена, может быть? Это был удар под дых. Образ Коюки всыхнул в сознании ярко и болезненно — ее смех, ее грустные глаза в день их последней встречи, ее недоуменные сообщения, которые юноша так и не прочел. Горечь подкатила к горлу, смешиваясь с привкусом выпитого ранее алкоголя. Семья? Разбитая мать, не знающая где сын? Жена? Он даже не смог. . .Боль и стыд сжали грудь. Нет. Не при них. Не здесь. — Нет, — Вырвалось у Аказы резко, отрывисто. Он отвел взгляд, уставившись в свои карты, но видел только размытые пятна, — Никого. Сердце колотилось где-то в горле. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Его нога под столом непроизвольно дернулась. В попытке сместиться, она коснулась чего-то твердого и холодного. Ноги Доумы. Розовый резко дернулся, пытаясь отодвинуться, но уперся в основание койки. Места не было! Его нога оставалась прижатой к холодной поверхности скафандра Красного. Контакт был мимолетным, но ощущение ледяного, нечеловеческого холода, проникающего даже через ткань комбинизона, было отрезвляющим. Юноша замер, как парализованный, чувствуя, как жар стыда и неприязни разливается по лицу. Мужчина не отодвинулся, хоть места для этого у него было достаточно. Его нога оставалась на месте. Он лишь слегка наклонил голову. — Как жаль, — Голос Красного звучал почти сожалеюще, но в нем возникла тонкая, ядовитая нить насмешки, — Вы так молоды и достаточно красивы. Я был уверен, что к вам уже прицепилась какая-нибудь земная бабочка. "Прицепилась" . . . "Бабочка". . . Да как этот выродок смеет?! Коюки. . .Ярость, острая и пьянящая, смешалась с унижением от физического контакта и невозможностью убежать. Он хотел крикнуть, швырнуть карты в это затемненное стекло, но горло сжал очередной спазм. Розовый не мог вымолвить ни слова. Ответить этому уроду? Сказать про Коюки? Никогда. — Я. . . — Голос Аказы сорвался на хрип. Он сглотнул, отчаянно пытаясь взять себя в руки, — Пропускаю вопрос. Штрафные карты. Третья партия. (Выйграл Розовый) Карты легли перед Аказой как озарение. Комбинация, которую он собирал почти наугад, сквозь алкогольную пелену и ядовитое напряжение, вдруг сложилась в безупречный флеш-роял. Сердце рвануло бешеный галоп —не от азарта, а от внезапной, дикой возможности ударить в ответ. — Моя партия, — голос Аказы прозвучал хрипло, но твердо. Он швырнул карты на стол, не глядя на побежденных соперников. Его желтые глаза, горящие как расплавленное золото впились в непроницаемый черный визор Доумы, — Желание. Сними шлем. Воздух в каюте застыл. Даже Желтый перестал перебирать карты, его пальцы замерли над столом. Тишину нарушал только едва слышный гул корабля. Красный не шелохнулся. Его поза оставалась расслабленной, но в ней появилась каменная неподвижность. Черный визор был направлен прямо на победителя, будто просверливая его насквозь. — Неужели вам так интересно, Аказа-доно? — Голос мужчины был гладким, как лед, но в нем дрогнула микроскопическая трещинка. . . — Внешность - лишь оболочка. Иногда весьма обманчивая. Опять эта вспышка гнева, острая и ослепляющая, как удар тока. Образ девушки, вероятно уже бывшей, ее растерянность, ее неотвеченные сообщения – все это вскипело в нем ядовитой смесью боли и стыда. Этот. . . мерзавец посмел ткнуть в его самую рану, а теперь еще и заигрывает? Омерзительно. — Да что ты несешь?! — Аказа вскипел, резко вскочив с кровати. Алкоголь сделал свое дело, голос сорвался на крик, — Просто хочу посмотреть в глаза такому бестактному и подлому наглецу! Увидеть, как они выглядят, когда их обладатель копается в чужом горе ради забавы, не стесняясь прикрываться игрой! Снимай! Последнее слово прозвучало как выстрел. Желтый медленно поднял руку, словно пытаясь успокоить, но замер. Его взгляд метался между Розовым и Красным, полный тревоги и предчувствия возможной драки. Доума выдержал паузу. Долгую. Казалось, он взвешивал что-то в незримых весах. Потом он поднял руку. Плавно, без малейшей спешки. Длинные пальцы в черных перчатках нашли скрытые защелки по бокам шлема. Раздался тихий шипящий звук сброса давления, затем — мягкий щелчок. Шлем был снят. И без того тихая каюта погрузилась в гробовую тишину. Лицо, открывшееся взгляду, было смесью из леденящей душу красоты и утонченности. Он выглядел как существо, сошедшее с небес. Его черты поразительно правильные, аккуратные, почти совершенные. Вся его аура излучала холодное, отстраненное великолепие. Волосы длинные, цвета чистейшего платинового блонда. Они были собраны в низкий хвост, а выбивающиеся пряди обрамляли светлое овальное лицо, на котором не было изъянов, морщин и даже пор. Скулы высокие, нос прямой, будто вырезан из лунного камня. Брови черные, широкие. Придавали лицу выражение постоянного, чуть отстраненного интереса или легкой улыбки. Ресницы тоже черные длинные и густые. Они были ярко выражены на нижнем веке, создавая эффект кукольности и еще больше подчеркивали глубину взгляда. Но особое внимание привлекали глаза — они обладали исключительно редким радужным градиентом. От зрачка к внешнему краю радужной оболочки цвет был насыщенно голубым, как глубина арктического льда. Средняя часть переходила в ярко-желтый, прямо как у Аказы. Оставшаяся часть завершалась розовым, причудливым оттенком, который был схож с неоновым. Глаза были большими, миндалевидными, с легким наклонном вверх к вискам. Но их истинная суть — в пустоте. Несмотря на яркий, почти гипнотический цвет, в них не было ни капли настоящих эмоций — ни гнева, ни печали, ни радости. Они как замерзшие озера, отражающие мир, но не имеющие собственной глубины. Хантенгу замер, жестянка с сожду была мгновенно забыта. Его глаза, обычно острые и аналитичные, расширились. Он свистнул сквозь зубы — долгий, низкий звук искреннего изумления. — Черт возьми. . . — Тихо сказал он, не сводя глаз с лица Доумы, — Да ты . . . Ты с обложки модного журнала должен смотреть, парень! — Он покачал головой, смешивая восхищение и какую-то горькую иронию в голосе, — Какая жалость! Такие данные - и гнить здесь! У тебя на Земле больше перспектив чем тут, на кой хрен тебя сюда потянуло, тьфу! — Желтый махнул рукой и осушил банку. Аказа же словно ошпаренный кипятком отпрянул назад, когда его взгляд столкнулся с этим безупречным, холодным ликом. Красота ударила по сознанию, как физический удар — ослепляющая, гипнотическая. На долю секунды злость в нем дрогнула, подавленная чистым, животным изумлением. Он. . . красив? Но тут же, как раскаленная игла, в мозгу вонзилась боль от слов Доумы о Коюки. "Бабочка". "Прицепилась". Унижение и горечь вспыхнули с новой силой, сжигая мимолетное впечатление. — Оценить? — Юноша фыркнул. Его желтые глаза, закаленные гневом и обидой, яростно скользнули по безупречным чертам, по идеальным волосам, по этим пугающе-разноцветным безднам вместо глаз. Он нарочито презрительно сморщил нос, специально, чтобы Доума это видел, — Да уж, внешность. . . смазливая. Как кукла из дорогого магазина. Или манекен. Идеально, стерильно . . . и пусто, — Он сделал паузу, вкладывая в слова всю накопившуюся ядовитую злобу, — Прямо как твои шуточки, Доума. Тоже вылизанные до блеска, но душой не пахнет. Хотя. . . — Розовый язвительно кивнул в сторону его лица, — . . .С таким "достоянием" тебе, наверное, самому смешно, что ты тратишь время на то, чтобы ковыряться в чужом грязном белье? Или просто других интересов нет? Намек на искусственность, пустоту, отсутствие души за безупречной оболочкой. Удар по самолюбию, которое, Аказа был уверен, у Доумы было. Его слова вибрировали от ненависти и попранного достоинства. Красный не дрогнул. Его безупречное лицо оставалось спокойной маской. Только уголки губ, уже и без того слегка приподнятые в вечной полуулыбке, изогнулись чуть больше. В его беззрачковых ярких глазах вспыхнул крошечный огонек — не гнева, а скорее . . . живого, хищного интереса. Как у кошки, которой ткнули палкой, и она поняла, что игра стала еще увлекательнее, ведь ей бросили вызов. Его бархатистый голос зазвучал, когда он медленно опустил шлем на колени. — Очаровательная прямота, Аказа-доно, – В его тоне не было обиды, только раздражающая вежливость и что-то, напоминающее шипение змеи перед броском, — Вы так рьяно защищаете свое "грязное белье". Это. . .трогательно, — Он наклонил голову и улыбнулся, — Но мы отвлеклись, продолжим? Четвертая партия. (Выйграл Желтый) Карты легли перед Желтым с мягким шуршанием. Не королевский флеш, но крепкий сет — десятки и две дамы. Он аккуратно выложил комбинацию, потер ладонью щетинистый подбородок, где уже проступала седина. Его взгляд, чуть затуманенный соджу, и уже не такой цепкий, перешел с карт на Аказу. Не на Красного, который сидел, словно изваяние в своем скафандре, а именно на Розового. — Моя взяла, — констатировал Хантенгу, голос его был хрипловатым, как наждачная бумага, но теплым, — Мой вопрос. . . — Он помолчал, будто перебирая варианты. Не вздорный "семье" или "личной жизни". Не колкий, как у Доумы. Его вопрос повис в воздухе, неожиданно легкий, выбивающимся из тяжелой атмосферы игры, — Первым делом что сделаешь, когда ноги на твердой земле встанут? Не глобальное. Не "мир спасти" или "миллион заработать". А самое первое, в каком-то смысле дурацкое? Вопрос был как глоток свежего воздуха после удушья. Легкий. Человечный. Он не лез в душу с ножом, как Доума, не копался в боли. Он спрашивал о простом будущем счастье, о той крошечной надежде, что еще теплилась где-то очень глубоко. И в этом вопросе раскрывался сам Хантенгу: человек, знавший цену долгим рейсам, тоске по Земле и мелочам, из которых складывается ощущение дома. Он не спрашивал о грандиозных планах — он спрашивал о первой радости возвращения. В этом была его мудрость и его собственная, немудреная тоска. Желтоглазый замер. Ярость, еще кипевшая в нем после столкновения с Красным и его собственных колких слов, на миг отступила. Образ Коюки не всплыл с болью – вместо него возникло что-то другое, неожиданно простое и яркое. — В лес, — Вырвалось у него, голос потерял металлическую злобу, стал глуше, почти срываясь, — Сразу же. Куда-нибудь, где сосны до неба. Где пахнет хвоей и прелой листвой. . . и землей. Настоящей, сырой. Скину ботинки. И побегу. Босиком, — Он даже почувствовал воображаемый холодок утренней росы под ногами, упругость мха, колючесть шишек, — Просто побегу. Пока не упрусь во что-нибудь. Пока легкие не загорят. Чтобы ветер в лицо . . . чтобы шум листвы вместо этого вечного гула. . . — Юноша замолчал, поймав дыхание. Это было так просто. И так недостижимо. Это было бегство не "от" чего-то, а "к" чему-то. К ощущению, что он — часть чего-то большого, живого, а не бесконечно обслуживающий системы робот, в летящем космолете. Хантенгу рассмеялся — негромко, с одобрительным хрипловатым звуком. — Отличный выбор, парень! — Он одобрительно хлопнул ладонью по столу, — Конкретно! Ощутимо! Вот это – настоящая первая радость возвращения. Не абстракция, — Он допил свой напиток, с удовлетворением выдохнув, — Я, пожалуй. . .Навещу внуков, может даже останусь с ними в городе и перестану бороздить космические просторы, — Мужчина снова засмеялся, — Но это вряд ли! Пятая партия. (Выйграл Красный) — Ты играешь . . . необычайно хорошо, — наконец заметил Желтый, откладывая свои карты. Он смотрел на Красного не в упор, а как бы сквозь него, глазами инженера, видящего аномалию в работе механизма, — Не первый раз? Доума аккуратно выложил очередную выигрышную комбинацию — каре десяток. — Всему можно научиться, — Парировал он, голос все таким же ровным, гладким, — Или. . . родиться с нужными навыками, — Красный улыбнулся, — Что же я хочу узнать. . .Хантенгу, расскажите о самом. . .экстраординарном ремонте в своей практике? — Ох! Помню этот день как вчера! — Тот утер рот рукавом, — Помню как чинил термоядерный стабилизатор на мини-шаттле, вообще без инструментов! — Желтый поставил банку на стол и небрежно стянул перчатку с левой руки, — Видите шрамы? Я как дурак, пальцами наощупь болты крутил, думал, что без рук останусь! Все в мясо! Без рук. В мясо. У Юноши перехватило дыхание. Не смех Желтого, не его шрамы. Пара слов. Она сработала как спусковой крючок. Перед глазами взорвалась калейдоскопическая вспышка образов: Лужа. Темная, вязкая, почти черная в тусклом свете аварийных ламп сектора 4B. Она медленно капала на пол, прямо из тела Зеленого. Запах.Медный, сладковато-тошнотворный. Он въелся в фильтры скафандра, преследовал его потом в каюте, в снах. Руки убитого. Сломанные в другую сторону, оторванные. Из оторванного места свисающие вены и сухожилия. "Все в мясо!" Внезапно, все эти мысли восстали комом в горле. Горько, кисло, невыносимо. Мир вокруг поплыл, звук гула корабля превратился в нарастающий гул в ушах. Лицо покрылось холодным потом. — Аказа? — Голос Хантенгу пробился сквозь нарастающую волну тошноты, вопросительный. Он увидел, как Розовый резко побледнел, как его рука в перчатке судорожно вцепилась в край стола, костяшки побелели. Но юнога уже не слышал. Он вскочил, пошатнув стол, — Я сейчас! — Вырвалось у него хрипло, голос сорвался на полутоне. Он не видел ни Желтого, ни замершего Красного. Он видел только кровь. Он рванул к двери, едва попадая рукой в дрожащую защелку, и вывалился в коридор. — Что с ним такое? — Проводив взглядом Аказу, Доума повернулся к Желтому. — Да перебрал, обычное дело! — Он хмыкнул, — Юнец совсем, я в его годы тоже так напивался, голова по швам трещала! Уборная. Ближайшая. Он влетел внутрь, едва успел — и его вывернуло. Спазмы сгибали пополам, он держался за холодный краешек раковины, судорожно глотая воздух между приступами. В ушах звенело. Глаза застилали слезы. В мозгу, как заевшая пластинка, крутились кадры: Лужа. Запах. Руки. Не со мной. Я жив. Я дышу. Это прошло. Это прошло. . . Желтоглазый мысленно выбивал эти слова в такт собственному стону. Я жив. Я дышу. Он плеснул ледяной воды из раковины на лицо и шею. Ледяные струи помогали. Постепенно, очень постепенно, спазмы стихли. Осталась слабость, дрожь в коленях и глубокая, всепоглощающая стыдливость. Тряпка. Он стоял, опершись лбом о прохладное зеркало над раковиной, глядя на свое отражение: бледное, мокрое, с красными глазами. Желтые зрачки расширены от паники. Соберись, идиот. Каюта. Когда он вернулся, шатаясь, дверь была приоткрыта. Внутри было пусто. На столе – собранные карты Желтого, пустых банок уже не было — мусор. Самого Хантенгу не было. Видимо, решил, что Аказе нужно побыть одному, или просто устал и пошел спать. Надежда, что и Красный ушел, разбилась в тот же миг. Доума сидел на своем стуле. Все в той же расслабленной позе. Шлем на голове, визор скрывал лицо. Он не играл. Просто сидел. — Где Хантенгу? — Юноша спросил хрипло, не входя до конца, опираясь на косяк. Слабость все еще валила с ног. — Решил, что с него тоже хватит и вам обоим нужен отдых, — ответил мужчина. Его голос был гладким, без тени насмешки или сочувствия. Просто констатация. — Особенно вам. Алкоголь и стресс - не лучшая комбинация, Аказа-доно. Мы так переживали. "Мы так переживали". Эти слова задели Аказу сильнее, чем прямая насмешка. В них была ложь. Такая явная наигранная забота. Маска. — Свали, — Слово вырвалось резко, грубо. Розовый не хотел больше видеть его. Не хотел слышать этот мерзкий и насмешливый голос. Не хотел чувствовать этот пристальный взгляд сквозь визор, — Убирайся. Сейчас же. Доума медленно встал. Он не спешил. Его движения были по-прежнему плавными и бесшумными. — Как пожелаете, — Он слегка склонил голову, — Отдыхайте, Аказа-доно. Вам понадобятся силы, — Он сделал шаг к двери, остановился в проеме, его визор был направлен прямо на изможденное лицо Аказы, — Знаете, я поражен. Оказывается за несколько минут можно вскрыть столько старых ран. Поразительно, правда? — Заткнись пока я не выбил тебе твои ровные зубы, — Желтоглазый всучил Красному карты и поднял глаза на уровень темного стекла, — И прекращай нести чушь, так ты выглядишь менее отвратно. Доума вышел. Дверь закрылась за ним с тихим "шш-клик". Аказа остался один в каюте, полной следов несостоявшегося веселья и тяжелого разговора. И все из-за ублюдка в красном.