Conquering the Stars

Тишина. Не та, что была до этого — наполненная гулом систем и собственным тяжелым дыханием. Эта была абсолютной. Глухой, давящей, как сама темнота. Она вдавила Аказу в стену, лишив его на мгновение не только зрения, но и слуха. Тьма же была абсолютной, густой, как жидкий деготь, заливающий глаза, уши, легкие. Она была физической, давящей субстанцией, лишающей пространства и времени. Юноша на мгновение застыл, парализованный внезапностью и тотальностью черноты. Единственной реальностью был холодный пот на спине под комбинезоном и бешеный стук сердца, отдававшийся в висках оглушительным боем барабана. Первый инстинкт — крикнуть. Спросонья, от страха. Но горло сжалось, выдав лишь короткий, хриплый выдох. Он судорожно сглотнул, заставляя себя дышать глубже, тише. Вентиляция, обычно доносящаяся едва уловимым гулом, теперь казалась оглушительным ревом в этой гробовой тишине. И тогда он услышал. Не гул. Не свое дыхание. Шорох. Тихий. Едва уловимый. Будто что-то тяжелое и мягкое протащили по решетчатому полу в двух шагах от него. Желтоглазый замер, вжавшись спиной в шероховатую поверхность стены. Пальцы до боли вцепились в холодный металл импактного драйвера. "Показалось, — отчаянно попытался убедить себя мозг, перегруженный адреналином. — Просто корабль скрипит. Или Бордовая пошевелилась". Но в тот же миг, прежде чем он успел найти хоть какое-то логическое объяснение, раздался еще один звук. Четкий, неоспоримый. Глухой, весомый удар. Будто кто-то с силой, небрежно опустил на металлический настил сапог. Тяжелый. Мужской. Именно такие звуки издавала стандартная, усиленная обувь членов экипажа при медленной, уверенной походке. Ледяная игла страха вонзилась Аказе прямо под ложечку. Он резко повернул голову в ту сторону, где, как ему казалось, осталась Бордовая. — Эй… — Голос юноши прозвучал хриплым шепотом, сорвавшимся против воли, — Бордовая...это… это ты? Тишина в ответ была гуще и страшнее любого звука. Она была зловещей, намеренной. Он представил себе Бордовую — ту самую, что шарахалась от него при свете, — замершую в темноте в двух метрах от него, с открытым от ужаса ртом и не решающуюся вымолвить слово. Розовый был готов, он так отчаянно хотел, чтобы она сказала «да». Готов был закрыть глаза на очевидное — на то, что такая хрупкая девушка физически не могла издать тот тяжелый, утробный звук. Лишь бы не эта тишина. Но ответа не последовало. Только его собственное сердце, принявшееся колотиться с такой силой, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. "Хорошо, ладно… Хорошо…" — пронеслось в панике в его голове. Он дрожащей рукой потянулся к шлему, все еще зажатому под мышкой. Пальцы на ощупь нашли знакомые выступы, кнопку встроенного фонаря. Он лихорадочно нажал на нее. Ничего. Только сухой, бесполезный щелчок. Проклятие! Батарейки! Он же так и не поменял их после того случая в секторе 4-B! Мысленная пощечина самому себе была горше любого оскорбления от Доумы. Аказа попытался включить фонарик повторно, надеясь, что энергия в батарейках все же осталась и тот все таки влючится, но этого не произошло. Желтоглазый с силой швырнул шлем в сторону, услышав, как он с глухим стуком отскочил от чего-то металлического и покатился по полу. Звук был оглушительным в тишине. Больше нельзя было оставаться на месте. Неподвижность делала его мишенью. Он должен был двигаться. Действовать. Юноша медленно, очень медленно оторвался от стены. Ноги были ватными, едва держали. Он сделал шаг. Потом другой. Одна рука скользила по холодной, местами липкой от конденсата стене, другая, с зажатым драйвером, была вытянута перед собой, как жалкое подобие щита или дубины. Каждый нерв был натянут до предела, каждый слуховой рецептор вылавливал малейший звук из черной пустоты. Он двигался в том направлении, где, по его расчетам, должна была быть Бордовая. Шаги были крадущимися, неуверенными. Казалось, сама тьма сопротивляется ему, цепляется за сапоги. — Бордовая? — Снова попытался он, на этот раз чуть громче, но голос все равно предательски дрожал, — Ты здесь? Ты… слышала что-нибудь? Ответ пришел. Но не тот, на который Розовый надеялся. Сначала это был сдавленный, короткий вдох. Прямо перед ним. Будто кто-то резко, против воли, втянул воздух. Потом — тихий, испуганный стон. Женский. И этот стон превратился в крик. Пронзительный, леденящий душу, полный абсолютного, животного ужаса. Он был коротким, длился, может быть, секунду. Его оборвали. Резко. Жестоко. Крик сменился другим звуком. Влажным, булькающим. Звуком, который Аказа слышал лишь однажды — в видеоролике на просторах интернета, когда показывали тонущего человека с водой в легких. Но здесь была не вода. Это был тот самый, сладковато-медный запах, что стоял в секторе 4-B полтора месяца назад. Кровь. Гортань и легкие, пронзенные чем-то острым, мгновенно наполнились кровью, не давая дышать, не давая кричать. Звук был тихим, хлюпающим, оттого еще более чудовищным. Аказа застыл на месте. Весь мир сузился до этого булькающего, захлебывающегося хрипа в двух шагах от него. Он чувствовал запах. Сквозь фильтры темноты и страха к нему донесся тот самый, металлический, сладковатый дух. Свежий. Густой. Холодный пот, который до этого лишь покрывал его спину, теперь хлынул ручьем. По спине, по груди, по лицу. Ладонь, сжимавшая драйвер, стала мокрой и скользкой. Он почувствовал, как подкашиваются колени. И тогда, сквозь бульканье, он услышал нечто иное. Тихий, едва уловимый скрежет. Будто что-то острое, длинное, провело по металлической стене совсем рядом. Медленно. Царапая. Он не видел. Но его мозг, обработанный страхом и памятью о растерзанном теле Зеленого, нарисовал картину с пугающей четкостью. Высокая тень. Длинные, изогнутые лезвия вместо пальцев. И безглазая, обращенная к нему голова, изучающая его слепую панику. Аказа попятился. Медленно, не отрывая воображаемого взгляда от того места, где только что захлебнулся крик Бордовой. Он не видел, куда отступает. Его пятка наткнулась на брошенный шлем. Пластик хрустнул под его весом. Звук был подобен выстрелу. Бульканье прекратилось. Наступила тишина. Та самая, зловещая, намеренная тишина, что была хуже любого звука. Тишина охотника, сменившего позицию. Желтоглазый перестал дышать. Он услышал, как монстр сделал шаг. Тяжелый, мерный, без малейшей спешки. Звук сапога по металлу был таким же, как минуту назад, но теперь — ближе. Настолько близко, что ледяная волна паники подкатила к горлу, и ноги сами подкосились. Юноша рухнул на колени, а затем на спину, ударившись затылком о пол. Боль пронзила череп, но была тут же затоплена всепоглощающим животным страхом. Он не пытался встать. Это было бессмысленно. Вместо этого, отчаянно работая локтями и пятками, Розовый начал пятиться по холодному, решетчатому настилу, уползая от надвигающейся тьмы. Одной рукой он судорожно отмахивался перед собой драйвером, описывая в черном воздухе беспомощные дуги. — Не подходи! — Его голос сорвался на визгливый, истеричный крик, — Не подходи, тварь! Не смей меня трогать! Отстань! Прочь! Слепое, яростное отчаяние придавало ему сил. Аказа кричал, заглушая собственный ужас, кричал на ту черноту, что была живой и злой. Он бил инструментом в пустоту, пока его запястье не онемело от усилий. И вдруг его движения оборвались. Из тьмы, быстрее, чем он мог среагировать, вынырнула рука. Что-то твердое, холодное и неумолимое, обхватило его кисть, сжимая с такой силой, что кости затрещали. Он вскрикнул от боли и шока. Железная хватка не дрогнула. Еще одно движение — резкое, короткое — и импактный драйвер был вырван из его пальцев и с грохотом отшвырнут в угол. Звук его падения прозвучал как приговор. Обезоруженный, обессиленный, юноша зажмурился. Плотно-плотно, как в детстве, наивно веря, что если не видишь монстра, то и его нет. Он вжался в холодную стену, пытаясь стать частью металла, раствориться в нем, исчезнуть. Его тело билось в мелкой, непрекращающейся дрожи. И тогда он почувствовал. Сначала — дуновение. Холодное, обжигающе-ледяное, опалившее его мочку уха. Воздух выдохнуло не человеческое существо. В нем не было влажности и тепла жизни. Это был ветер, несущий в себе сладковатый запах крови и чего-то древнего, чужого. Затем дуновение сместилось ниже, поползло по его шее. Холод прикоснулся к коже, и Аказе стало дико, нелепо щекотно. Это щекотание было хуже любой боли — извращенное, оскверняющее ощущение, заставляющее мышцы живота непроизвольно сжиматься. Тварь нюхала его. Втягивала его запах, его страх, вкушала его. Желтоглазый не мог пошевелиться. Паралич страха сковал его прочнее стальных кандалов. Он мог только чувствовать. И он чувствовал, как что-то шершавое, как наждачная бумага высочайшей зернистости, провело по его шее. Длинным, медленным движением. Язык. Кончик этого языка скользнул точно по месту, где под тонкой кожей яростно пульсировала сонная артерия. Он чувствовал каждую микроскопическую шероховатость, чувствовал, как монстр слизывает капли пота, соленые слезы страха. Это был ласковый, почти интимный жест, полный чудовищного обещания. Предвкушение. Розовый вновь забыл как дышать. Он мысленно прощался. С землей. С Коюки. С лесом. Он готовился к финальному, разрывающему хрящи и плоть укусу, который прервет все. Но его не последовало. Вместо этого из-за заблокированной двери, словно из другого мира, донеслись голоса. Приглушенные, но полные тревоги. Громкие, настойчивые удары в металл. Кто-то кричал, пытался взломать замок, выбить дверь. Надежда, острая и болезненная, как удар ножа, вонзилась в сознание Аказы. И это спутало карты охотнику. Существо над ним замерло, затем издало звук. Не рычание, не шипение. Низкий, гортанный, полу-языческий, полу-звериный звук раздражения и недовольства. В следующее мгновение железная хватка вновь сомкнулась на нем. Но теперь не на запястье. Нечеловечески сильные руки обхватили его за талию и плечо, и подняли с пола так легко, будто он ничего не весил. Юноша не успел понять, что происходит, как его потащили. Рывком. Не к двери, где были люди, а в противоположную сторону — вглубь комнаты электрики, к зияющему, как черная пасть, отверстию вентиляционной шахты. Желтоглазый не видел, как дверь, наконец, поддалась. Не видел, как в комнату электрики, озаренную теперь дрожащим светом фонарей, ворвалась группа встревоженных членов экипажа. Их голоса, громкие, взволнованные, доносились до него как из-под толстого слоя воды — приглушенные, лишенные смысла. —...кровь! Господи, посмотрите! —...Бордовая! Нет, пульса нет... — Искать! Немедленно обыскать сектор! Он...убийца не мог далеко уйти! «Он». Это слово прозвучало для Розового четче остальных. Ледяной гвоздь в сердце. Они уже все обнаружили. Снова. Но сейчас было не до этого. Его мир сузился до узкого, пропахшего пылью и озоном металлического короба, где он висел в пугающей пустоте, прижатый к чему-то твердому и живому. Сильная рука в перчатке все еще держала его за поясницу, не давая сорваться вниз, в лабиринт темных шахт, откуда доносился угрожающий гул вентиляторов. Инстинкт самосохранения заставил его пошевелиться, найти более устойчивое положение. И вместе с движением к горлу подкатила волна отчаяния. Юноша открыл рот, чтобы крикнуть, позвать на помощь, пока они еще здесь, так близко... Но звук так и не родился. Ладонь — холодная, но по форме безупречно человеческая, в тонкой перчатке, — легла ему на рот, безжалостно заглушая любой стон. Паника достигла пика. Он зажмурился, чувствуя, как к его уху что-то приближается. Не прикасаясь. Просто ощущается присутствие. И тогда прозвучал Голос. Низкий. Мужской. С легким, едва уловимым искажением, будто говорящий был в шлеме, но... знакомый до мурашек. Бархатный, с той самой ядовитой ноткой, что въелась в память. — Если вы цените свою жизнь, что, впрочем, всегда было под большим вопросом, — Произнес голос почти бесшумно, так, что лишь один Аказа мог его расслышать, — вам стоит держаться крепче. Моя любезность имеет пределы, и я могу в любой момент... разжать пальцы. Сердце Аказы упало куда-то в бездну. Это был не монстр из кошмаров. Это было... хуже. — Мерзкое чудовище... — Прошипел он сквозь пальцы, давящие на его губы. Но тело, преданное страхом, действовало вопреки разуму. Руки юноши, дрожа, поползли вверх по неподвижным плечам «чудовища». Пальцы вцепились в материал скафандра, а затем, с отчаянной нерешительностью, обвили крепкую шею. Это было унизительно. Но это было спасением. Из-под шлема раздался короткий, тихий смешок. И в тот же миг рука на его пояснице ослабила хватку. Желтоглазый почувствовал, как его тело поползло вниз, и вжался в тело твари с новой силой. — Крепче, — Послышался все тот же спокойный, насмешливый голос. — Я же сказал. Стиснув зубы до хруста, Аказа, краснея от стыда и ярости, обвил ногами бедра своего... похитителя? Спасителя? Палача? Твердые мускулы напряглись под его хваткой. В ответ рука на талии вновь обрела железную силу, прижимая его еще теснее, фиксируя в этом непристойно-близком положении. — Ты больной ублюдок, — Выдохнул Розовый, чувствуя, как жар от унижения и необъяснимого возбуждения разливается по его телу. Он чувствовал каждое движение мышц под собой, каждое микродвижение груди, с которой был прижат. Напряжение было пороховой бочкой — смесь животного страха, ярости и чего-то третьего, темного и запретного, что пульсировало в такт бешеному сердцебиению. — Что... что мы тут делаем? — Прошептал он, нехотя пристроив голову на чужом твердом плече. — Зачем ты затащил меня сюда? Почему просто не убил меня, урод? — Вы же не хотите, чтобы ваши товарищи обвинили вас в еще одном убийстве, верно? — Голос был сладок, как яд. — Обнаружить вас здесь, рядом с... свежим телом, в темноте, в состоянии аффекта... Это был бы слишком банальный финал для такой яркой, хоть и недолгой, карьеры.

***

Путешествие по вентиляционным шахтам было слепым, оглушающим кошмаром. Аказа лишь чувствовал, как мышцы спины и ног напрягаются, удерживая его на несущем его теле, слышал ровное, спокойное дыхание в своем ухе и оглушительный рев воздуха, вырывающегося из решеток. Он не видел поворотов, не понимал, куда они движутся, пока наконец свет не сменился еще более глубокой тьмой, а гул вентиляции не стих, сменившись знакомым, давящим гулом систем его собственной каюты. Его буквально вывалили из вентиляционного люка, и он грузно рухнул на холодный пол, откатываясь на безопасное расстояние и поднимаясь на ватные ноги. Они были в его каюте. Этот ублюдок притащил его прямо в его же логово, как кот приносит дохлую мышь к порогу. — Отпусти! — Его голос сорвался на высокий, почти истеричный тон. Юноша отшатнулся к стене, тыча пальцем в темный силуэт у вентиляционного отверстия. — Довольно! Хватит! Просто проваливай и не смей ко мне больше приближаться! Его слова, полные ярости и отчаяния, разбились о каменную невозмутимость монстра. Тот даже не пошевелился, стоя как вкопанный, и из-под шлема снова донесся тот самый, тихий, довольный смешок, который сводил Розового с ума. Этот звук переполнил чашу его терпения. Бессильная ярость, накопившаяся за все эти недели — унижения, страх, боль, — вырвалась наружу. С гневным криком он вырвал свою руку, все еще помнящую холод его губ, и занес ее для удара. Глупый, отчаянный жест загнанного в угол зверька. Удар так и не состоялся. Его запястье было перехвачено в воздухе с такой легкостью, будто он и не пытался сопротивляться. Железная хватка снова сомкнулась на нем, и сильная рука потянула его на себя, заставляя споткнуться и грубо прижаться к чему-то твердому — скафандру? Телу? Он не видел. — Признаться честно, — Голос был теперь чистым, без искажений, и оттого еще более ядовитым, проникающим и что самое страшное — знакомым. — Меня немного раздражает и одновременно заинтриговывает ваша суперспособность нарушать все мои планы. Он притянул руку Аказы ближе. Тот попытался вырваться, но его хватка была абсолютной. И тогда юноша почувствовал это снова. Сквозь тонкий материал перчатки — холодное, мягкое прикосновение губ к его костяшкам. Сначала к одним, потом, когда монстр медленно развернул его руку, — к другим. Это был не поцелуй. Это было... дегустирование. Изучение. Жест, полный такой интимной власти, что у Аказы перехватило дыхание. — Да что ты творишь!? Ты совсем больной?! — Зашипел он, дергаясь, чувствуя, как по его спине бегут мурашки, а щеки пылают огнем от стыда и... чего-то еще. Но убийца отпустил его первым, отстранившись с той же легкой, небрежной грацией. Его губы растянулись в тонкой, безрадостной улыбке. — Вы очаровательны в своем гневе, Аказа-доно, — Произнес он, и в его голосе снова зазвучали привычные, сладкие нотки, — Но прошу вас, будьте благоразумны. Не вмешивайтесь и не мешайте мне. — Он сделал крошечную паузу, позволяя каждому слову просочиться в сознание. — Иначе последствия вам... не понравятся.