наитмер новое начало

Луна, ещё слегка дрожа от утренней порции сельдерея и оторопевшая от вечерней математики, вскинула ушки и с детской упорностью провозгласила ответный вызов: — Ладно, раз ты мне мозги поломала цифрами, — сказала она, складывая волосы в небрежный узел, — то я тебя сейчас научу искусству. Ты же говорила, что всегда любила красивые вещи? Селестия улыбнулась сквозь усталость; в её глазах плясали тёплые надежды: «Наконец-то что-то человеческое». Найтмер фыркнула, но с азартом — ей нравилось, когда игра принимала неожиданный поворот. — Хорошо. Урок искусства. Но без слёз и драм. Максимум — эстетическое унижение. Луна хлопнула в ладоши — и комната быстро наполнилась красками, глиной, холстами и восхитительным беспорядком. Небольшой мольберт поставили рядом с окном, туда падал утренний свет и делал краски живыми. Луна взяла кисть, глаза её блестели от энтузиазма. — Начнём с простого, — заговорила она. — Нарисуй меня. Найтмер посмотрела на сестру. В сердце что-то сжалось — воспоминание, тихое и яркое, всплыло на миллисекунду: бесконечные ночи на Луне, где единственным утешением были руки, что ваяли миры из камня и тени, где она создавала города, статуи, иллюзии — свои маленькие вселенные, пока небытие шлифовало её сознание. Но она оставила это там, в тайне; рассказать — значит сделать уязвимой ту, кто и так вернулась к жизни. Вместо признаний она медленно подошла к холсту, взяла кисть и, почти без усилия, провела линию. То, что получилось, заставило прислушаться даже стену. Это не был обычный портрет. Найтмер взяла Луну — её уязвимость, её новообретённую неуклюжую радость, её голубые глаза — и сплела из них целый небольшой миф: грива Луны, вихрями, перерастала в звёздную туманность; в бликах её глаз угадывались миниатюрные города и мостики из прошлого; а полутон задавал не просто свет, а память — ту самую, что только что хлынула в Луну. Луна захлопала копытами. — Как ты... — начала она, но не смогла подобрать слов. Селестия вытаращила глаза; даже у неё, привыкшей к чудесам, лицо исказилось от неожиданности. Найтмер, не отводя взгляда от холста, сдержанно улыбнулась. В её движениях не было театральности — только вековой навык. Она не говорила, но в её молчании был вызов: «Теперь твоя очередь». Луна неловко схватила кисть и попыталась повторить. Её мазки были добрыми и прямолинейными; картина тоже получилась милая, но… ну да, школьная лавка ремесла. Найтмер же, чуть отступив, уже лепила из глины. В её копытах материал превращался в архитектуру: миниатюрный замок с башнями, на чьих балконах можно было бы посадить целый оркестр ночных сов; статуэтка, в чьём взоре застывала меланхолия тысячелетней луны; маленький дворец, где коридоры были вырезаны так тонко, что в них можно было услышать шаги давно ушедших дней. Луна смотрела, вдруг осознав — не в зависти, а в тихом восхищении: Найтмер знала ремесло так глубоко, будто провела в нём годы. Она умела оживлять материю так, что в каждой складке глины слышался шепот леса. — Ты... откуда у тебя это? — едва выдавила Луна, но Найтмер только пожал плечами, как будто говорила: «Откуда у тебя мороженое?» — Много практики, — сухо ответила Найтмер, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое. Она позволила себе маленькую гордую нотку — не для сестёр, а для себя: да, за тысячи лет на Луне она создала города и статуи, и это искусство переписало её. Но об этом узнает только ночь. Поняв, что с обнажением правды придётся повременить, Луна решила действовать по-детски: она устроила мини-батл — «кто быстрее». Она напирала на эмоции, на игру, на те простые радости, которые помнятся сразу. Найтмер же играла в другую игру: медленную, филигранную, где каждый штрих был сигналом. Селестия усадила их троих рядом и, с явным наслаждением, наблюдала, как бой превращается в урок. В какой-то момент Найтмер отложила глину и, в тонком жесте, пустила фразу, половину шутки, половину факта: — Ты разве лгала про то, что любишь искусство? Понятно. Так у тебя есть шанс — я могу тебя многому научить. Но только после того, как сельдерей войдёт в историю как национальное блюдо. Луна, обиженно уткнувшись в холст, выдала в ответ: — Я тебя потом... потом порву на маленькие кусочки из репродукций! Найтмер рассмеялась — тихо, иронично, и вдруг чуть-чуть по-доброму. Она позволила Луне одержать маленькую, нужна ей же самой, победу: подговорила Селестию отвлечься, и Луна (чисто по счастью и на волне прилива чувств) сделала мазок, который действительно оживил картину; это было простое, искреннее движение, не идеальное, но настоящее. Селестия вздохнула и прошептала: — Видишь? Своё. Найтмер закатила глаза — но в душе чуть-чуть потеплела. Ей нравилось побеждать, но ещё больше ей нравилось видеть, как их маленькая стая снова собирается. Она позволила себе немного повыебываться — выставила рядом с работой Лунного замка миниатюрную копию старого дома, который они когда-то делили, и добавила в него одну запертую дверь — маленький секрет, понятный только тем, кто видел прошлое. Луна заметила. Её голос стал чуть тише: — Это... это тот дом. Найтмер только улыбнулась и не сказала ни слова про то, что на самом деле «тот дом» она выстраивала на Луне из камня и тумана. Пусть это останется между старыми тенями и новыми светами. Пусть сестры думают, что чудо — это общая память. Найтмер же знала: главное — не откричать правду. Главное — дать им всем возможность заново полюбить мир и друг друга — и при этом оставить себе маленький, тайный трофей. Урок искусства закончился не доминированием, а сговором: Луна получила свой первый урок от Найтмер, Найтмер — повод слегка похвастаться, а Селестия — редкое, настоящее счастье, греющееся в уголке её сердца. — Завтра, — сказала Найтмер, складывая кисть, — будут танцы. — А я снова буду барабанить! — радостно проворчала Луна. — И это будет веселее, чем сельдерей, — хмыкнула Селестия. Найтмер не ответила, но внутри у неё разлилось тихое удовлетворение. Её тысяча лет тишины и ремесел осталась её тайной — и пока так будет лучше. А ещё — была возможность немного по-доброму повыебываться, потому что кто, если не она, заслужил это после такого отсутствия? Прошла неделя. Эквестрия наконец-то дышала спокойно — не потому что исчезли проблемы, а потому что в замке, впервые за тысячу лет, установился порядок. Найтмер организовала работу, Селестия снова улыбалась, а Луна… осваивалась. Её утро начиналось с грозных окриков Найтмер: — Подъём, внутренний жеребёнок, время завтракать и искупать вину за века раздвоения личности! А заканчивалось философскими спорами, в которых Луна безуспешно пыталась доказать, что Эклипса — просто магический феномен. — Простая вторая личность не может удерживать контроль над носителем тысячу лет, — отрезала Найтмер, сидя за чашкой чая и перебирая отчёты. — Это не паразит, не остаточная тень. Это воля. Значит — личность. Она поставила чашку и добавила, почти ласково: — Так что поздравляю, сестрёнка. У тебя теперь есть дочь. Или... младшая версия самой себя. Как тебе угодно. Луна прикусила губу, морща нос. — То есть... я теперь мама сама себе? — По сути, да, — кивнула Найтмер невозмутимо. — Только ребёнок у тебя не обычный. Он знает, как создавать апокалипсис, спорить с богами и ненавидит сельдерей. Так что воспитывать её придётся с умом. Селестия тихо хихикнула за газетой, но вовремя спрятала улыбку, увидев тяжёлый взгляд Найтмер. — Смеёшься — завтра тебя запишу куратором по магической психологии, — бросила та с ленивой угрозой. — Ты же у нас специалист по подавлению эмоций. Вот и займись практикой. Луна, смирившись, закатила глаза и устало простонала: — Чудесно. Всего неделя — и я из преступницы превратилась в мать и подопытную. — Добро пожаловать в семью, — усмехнулась Найтмер. — Здесь всё так работает. Она встала, стряхнула с плеч невидимую пыль и добавила уже тише, с привычной философской иронией: — Просто помни, Луна: тьма, если в ней есть воля, — уже не тьма. Это жизнь. А жизнь, как бы ты её ни называла, требует уважения. Даже если она появилась из твоей ошибки. Луна кивнула, не находя слов. В её глазах впервые мелькнуло не смятение, а принятие. Эклипса больше не была врагом. Она стала частью семьи. Пусть странной, но настоящей. Найтмер выглядела так, будто только что изобрела новый вид наказания для всех бюрократов Кантерлота — и, как ни странно, это было правдой. — Ладно, — сказала она, устало откинувшись на спинку кресла. — Пусть погуляет. Но под присмотром. И не просто так — пусть начнёт учиться заполнять формы и ставить печати. Если справится с этим, то с хаосом внутри тоже справится. Селестия взглянула на неё с осторожной надеждой. — Думаешь, поможет? — Поможет, — уверенно ответила Найтмер. — Бумаги лечат душу. Ну или ломают, но в полезную сторону. К тому же, — она кивнула в сторону Луны, — если они с Эклипсой научатся работать в паре, хоть в канцелярии, хоть в теле, — это уже прогресс. Луна, зевая, моргнула. — А можно без «канцелярии»? У меня от одного этого слова голова болит. — Нет, нельзя, — сухо сказала Найтмер. — Ты и Эклипса делите одно тело. Значит, делите и ответственность. Когда ты спишь — пусть она пишет отчёты. Когда она отдыхает — ты проверяешь. Баланс. — Это... звучит как пытка, — простонала Луна. — Это и есть пытка, — невозмутимо подтвердила Найтмер. — Воспитательная. Днём Эклипса, немного растерянная, но решительная, сидела за длинным столом в Управлении и пыталась понять, что означает фраза «ходатайство о субсидии на восстановление моста». Сначала она ставила печать не туда. Потом нечаянно обожгла перо магией. Потом записала в графе «Причина» что-то вроде: «возмездие по расписанию». Секретарь чуть не упал в обморок, Селестия тихо кашлянула в копыто, а Найтмер возникла из тени и спокойно поправила: — Нет, подпись сверху, печать — снизу. И без заклинаний в служебных бланках. — Я не понимаю, как вы это терпите! — вспыхнула Эклипса. — Это... скучнее, чем сто лет сна! — Зато безопаснее, — ответила Найтмер с довольной усмешкой. — И полезнее. Администрация — это тоже магия. Только без фейерверков и с повышенным риском нервного срыва. Когда Луна снова взяла контроль над телом, она сидела перед горой бумаг, которые успела заполнить Эклипса. — Я... я не помню, чтобы столько писала! — в ужасе прошептала она. — Это не ты, — ответила Найтмер. — Это твоя вторая половина. И, кстати, у неё вышло лучше, чем у тебя. — Что?! — возмутилась Луна. — Невозможно! В этот момент где-то внутри сознания Луны тихо прозвучал ехидный голос Эклипсы: — Всё возможно, если не лениться, милая. Луна закатила глаза. — Великолепно. Теперь у меня в голове вторая я, которая лучше заполняет отчёты! — Вот видишь, — довольно произнесла Найтмер, — уже работаете в паре. Ночью Найтмер уходила в сны. Она скользила по кошмарам, словно лекарь по переломам души: сплетала из мягкой тьмы обереги, убирала страх, лечила пони от их собственных теней. В одном сне она превращалась в лес, где все страхи расцветали и увядали, в другом — в голос, что шептал жеребёнку: «Нет, это не твоя вина». Она возвращалась усталой, но спокойной. Днём мир налаживался по чуть-чуть. Однажды утром Селестия застала Найтмер за картами и магическими схемами. — Что теперь? — спросила она, осторожно глядя на переплетение формул. — Исследую вопрос отдельного воплощения для Эклипсы, — ответила Найтмер. — Не тело, а форму — временную, чтобы они могли быть рядом, а не только внутри. Если удастся — создадим отражённый облик, чтобы им не приходилось спорить, кто в очереди за телом. Селестия на мгновение замолчала, потом тихо сказала: — Знаешь... мне даже немного страшно. — А мне — интересно, — усмехнулась Найтмер. — Представь, если они смогут сосуществовать. Две души, одно сердце. Свет и тень в равновесии. Это будет... красиво. Она посмотрела в окно, где рассвет и ночь встречались на линии горизонта. — Главное — не дать им снова рассориться. Ведь теперь они — одна. Просто две стороны одного неба. Утро. Замок. Завтрак номер первый, семейный. За окном пели птицы. На столе дымился чай, каши было подозрительно много, а Найтмер уже десять минут пыталась понять, зачем Луна заливает сельдерей мёдом — «чтобы не чувствовать боль вкуса», как та выразилась. Мир стоял на хрупком равновесии покоя, пока в зал не влетела розовая буря из радости и блёсток. — Здравствуйте, тётушка Селестия! — прозвенел голос. — Я вернулась с задания! Луна вздрогнула так, что ложка выпала из копыт. Перед ней стояла аликорнисса, сияющая, как сама любовь, с добрейшей улыбкой и совершенно непостижимым розовым цветом. — Кто… это? — тихо спросила Луна, настороженно прищурившись. — Это моя племянница, — спокойно пояснила Селестия, не прекращая пить чай. — Принцесса Ми Аморе Кейденс. — Племянница? — Луна моргнула. — А… откуда? — Из бюрократии, — буркнула Найтмер, не поднимая взгляда. — Там теперь аликорнов раздают по талонам. Кейденс, не обращая внимания на сарказм, радостно подскочила ближе: — Ой, а это, должно быть, вы — Найтмер Мун! Та самая, которая хотела устроить вечную ночь? В зале повисла пауза. Луна поперхнулась кашей. Селестия медленно подняла бровь. А Найтмер только прищурилась и лениво ответила: — Ошибка в адресате, милая. Это была не я. Это была… внутренний ребёнок Луны, у которого, к счастью, теперь есть имя и чувство юмора. И из-за Луны вдруг раздался тихий, ехидный голос Эклипсы: — Хочешь вечной ночи? Могу помочь. Со скидкой. Кейденс моргнула. — О! Значит, она… жива? Луна простонала, закрывая лицо копытами: — Да… и, к сожалению, разговаривает. Найтмер вздохнула с деланой усталостью: — Привыкай, Кейденс. У нас теперь семейный набор: Солнце, Луна, Тьма, Вечная Ночь — и сельдерей на десерт. — Это у вас традиция? — осторожно спросила Кейденс. — Нет, — хмыкнула Найтмер. — Это карма. Луна тихо шлёпнула лбом по столу. — Почему я недавно появилась, а у нас уже цирк с расписанием? — Потому что, — ответила Найтмер с самым серьёзным видом, — тьма организованная. И все, даже Селестия, не сдержали смеха. Завтрак превратился в небольшой праздник — с кашей, сельдереем и новыми семейными шутками, которые точно войдут в хроники замка под названием «Как Кейденс впервые познакомилась с Тьмой». Найтмер продолжила, с насмешливым блеском в глазах наблюдая, как Кейденс пытается провалиться сквозь мраморный пол: — Ну, Каденс, твой жеребец... Шайнинг Армор, если я не ошибаюсь? — Она сделала театральную паузу, наслаждаясь нарастающей паникой в глазах розовой аликорниссы. — ...Вполне себе копыто. Опрятный. С хорошей выносливостью. Думаю, в постели... протянет неплохо. Эффект был сокрушительным. Каденс издала звук, средний между писком и всхлипом. Её грива, казалось, на мгновение потускнела от смущения. Щёки залились таким ярким румянцем, что могли бы составить конкуренцию яблокам из сладких яблочек. — Я... мы... это не... никто же не... — она безуспешно пыталась собрать слова в предложение, беспомощно размахивая копытами. Селестия застыла с чашкой чая на полпути ко рту. Её глаза медленно перевелись с пылающей Кейденс на невозмутимую Найтмер, а затем на притворно-невинную Луну, которая внезапно с огромным интересом принялась изучать узор на своей тарелке. — Найтмер, — голос Солнечной принцессы прозвучал строго, но в нём слышалось и изумление. — Откуда тебе... это известно? Они... они сами ещё, возможно, не до конца во всём разобрались! Найтмер фыркнула, отпивая глоток чая с видом знатока, разбирающегося в придворных интригах лучше, чем в собственных заклинаниях. — Пожалуйста, Сил. Это написано у неё на роже. Буквами высотой с твой солнечный шар. Он смотрит на неё так, будто она — последний кекс в буфете после десятичасового совета. А она краснеет, как молодая кобылка на первой ярмарке. Это не спрятать. — Но... но мы никому не говорили! — выдохнула Кейденс, наконец найдя голос, и тут же снова покраснела, осознав, что только что всё подтвердила. — Вот именно, — Найтмер поставила чашку с мягким лязком. — Потому что вы оба — ходячее воплощение служебного романа, который пытается выглядеть как «просто коллеги». Скучно. Предсказуемо. И чертовски мило, если честно. Луна, не выдержав, тихо хихикнула в своё копыто. Селестия вздохнула, потирая переносицу копытом, но в уголках её губ дрогнула улыбка. — И, возвращаясь к его... «качествам», — Найтмер снова повернулась к смущённой Каденс, — скажу так: гвардейская выучка и дисциплина редко подводят. Ни в чём. Так что могу только поздравить с выбором. Надёжный, как скала. Скучноват, возможно, но зато не подведёт. Каденс, похоже, готова была либо расплакаться, либо засмеяться от неловкости. Она беспомощно посмотрела на Селестию, ища защиты, но та лишь развела копытами, словно говоря: «С Найтмер не поспоришь». — Ладно, ладно, — Найтмер смягчилась, видя степень мучений племянницы. — Хватит с неё. Доведёшь до обморока — Шайнинг придёт с отчётом о чрезвычайном происшествии, и мне его придётся читать. Никому не пожелаю. Она повернулась к Луне, которая сияла от удовольствия при виде всего этого спектакля. — А ты чего ухмыляешься? — строго спросила Найтмер. — У тебя, напомню, дочь-подросток в голове, которая только что предложила Кейденс устроить вечную ночь со скидкой. Думаю, о твоих личных перспективах мы поговорим как-нибудь в другой раз. И, поверь, сельдерей покажется тебе райским наслаждением по сравнению с этим разговором. Луна мгновенно перестала ухмыляться. Найтмер закончила свою тираду, оставив Луну — в лёгком ужасе от предстоящего «воспитательного» разговора, а Кейденс — в полном ступоре. Она выдержала паузу, насладилась эффектом, потом медленно перевела взгляд на Селестию. В её глазах сверкнул тот самый холодный, аналитический блеск — как у охотницы, внезапно нашедшей след, куда интереснее предыдущей жертвы. — Кстати, Сил, вопрос к тебе, — лениво начала она, словно обсуждая меню завтрака. — Я тут начала перечитывать твою... тёмную библиотеку. И, знаешь, нашла кое-что очень любопытное. Селестия насторожилась. По выражению лица Найтмер было ясно: сейчас последует нечто, что вывернет всю их картину мира. — Многие из этих свитков вовсе не предназначались для зла, — продолжила Найтмер, легко вращая чашку с чаем в копытах. — Я, например, наконец-то наткнулась на труды по тёмному целительству. Их эффективность, между прочим, выше всех твоих солнечных методов. Но это так, цветочки. — Она чуть наклонила голову. — А теперь — главный вопрос. Почему, скажи на милость, магию Кейденс никто никогда не классифицировал как запрещённое тёмное искусство? Воздух в зале застыл. Кейденс перестала краснеть. Селестия медленно поставила чашку, глядя на Найтмер как на разгадку, которую боится услышать. Даже Луна, до того увлечённая пирожным, замерла, словно превращаясь в статую. — Ты... где ты в магии любви нашла тьму? — с трудом выговорила Селестия. — Всё в тех же твоих архивных залежах, — усмехнулась Найтмер, и в её улыбке был блеск хищного разума. — Вы, наивные мои, думаете, что любовь — это розовые облака, сердечки и свадьбы? Нет. Это самая безумная, неконтролируемая и разрушительная сила во вселенной. Она встала, медленно проходя вдоль стола, словно читая лекцию перед ошарашенной аудиторией. — Представьте любовь в чистом, магическом виде. Не в метафоре, а как поток энергии. Без фильтров. Без ограничений. — Её копыто тихо стукнуло по полу. — А теперь представьте, что этот поток способен направлять аликорн. Её взгляд упал на Кейденс, и та инстинктивно отпрянула. — Если кто-то захочет использовать её силу для заклинания привязки, для простого приворота... — голос Найтмер стал почти ласковым, от чего становилось только страшнее, — ...то это не приворот. Это апокалипсис. Потому что она, сама того не желая, не просто усилит его — она перепишет разум, чувства, волю. И вы даже не поймёте, что больше не свободны. Она сделала шаг вперёд, её глаза горели ледяным светом. — Вы будете любить. Не потому, что хотите, а потому что не сможете иначе. До безумия. До самоуничтожения. Вы свернёте горы, разрушите миры, лишь бы увидеть её улыбку. И самое ужасное... — она чуть склонила голову, — ...вы будете счастливы. Искренне счастливы. Тишина после этих слов была такой плотной, что в ней можно было утонуть. Кейденс дрожала. В её глазах отражался не страх перед Найтмер, а ужас от осознания собственной силы. Селестия выглядела так, будто впервые за тысячу лет её мир пошатнулся. Луна сглотнула, и даже ехидный голос Эклипсы внутри неё молчал. Найтмер медленно выдохнула и откинулась на спинку стула. — Вот и ответ, сестрёнка, — сказала она тихо. — Самое опасное искусство — это не разрушение и не тьма. Это любовь. Потому что против ненависти можно выстроить щит. А против счастья... защиты нет. Она закрыла глаза на миг, и её улыбка стала мягкой, почти печальной. — Я нашла тьму не в заклинаниях. Я нашла её в сердце. И она прекрасна. И чудовищна. Найтмер откинулась на спинку стула, с ленивым удовольствием наблюдая, как её слова о магии любви ещё отдаются эхом в стенах. Эффект был безупречен — точный, просчитанный, почти театральный. Но на лице её играла не только улыбка стратега, довольного достигнутым потрясением. В её глазах блеснула тень настоящей, глубоко профессиональной обиды — обиды мастера, чьё искусство веками считали грязным ремеслом. — И, если уж на то пошло, — сказала она наконец, тихо, но с тем особым тоном, от которого даже каменные статуи прислушались бы, — я, знаешь ли, оскорблена. Глубоко. И по всем правилам искусства. Она повернула голову к Селестии — не зло, а с тем ледяным, ироничным вниманием, которое предшествует разгрому в споре. — У тебя во дворце — целая библиотека. Горы свитков с печатями, клеймами, предупреждениями о том, как опасно, аморально и разрушительно всё, что хоть краем касается тьмы. — Она выдержала паузу, и её голос стал чуть ниже. — А где, скажи, раздел «Запрещённый Свод Светлой Магии»? Где том «Опаснейшие практики неконтролируемого добра»? Или, может, я просто не заметила трактат под названием «Деструктивное влияние чрезмерной надежды на ткань реальности»? Селестия приоткрыла рот, но Найтмер уже набирала высоту, как лектор, окончательно захвативший аудиторию. — Его нет. Совсем нет! — стук копыта по мрамору прозвучал, как печать приговора. — И это, сестрёнка, вопиющая несправедливость! Мы, тёмные маги, вечно в «запрещёнке». Нас прячут, клеймят, очищают и боятся, как будто мы олицетворение хаоса. А вы, светлые, раздаёте своё «добро» без разбора — и никто даже не задумывается, что оно может убить. Она чуть наклонилась вперёд, глаза сверкнули холодно. — Вы ослепляете пони надеждой, пока у них не сгорает взгляд. Вы превращаете веру в зависимость. В лучшем случае — фанатизм, в худшем — самоуничтожение ради «высшей цели». И всё это — во имя света, любви и гармонии! А ведь по сути, Сил... — она едва заметно усмехнулась, — ...вы просто кормите их сладким до диабета души. Найтмер откинулась снова, сложив копыта и глядя на Селестию с видом учёного, который только что предъявил неопровержимые доказательства. — Тьма хотя бы честна, — произнесла она тише, почти устало. — Она не притворяется добром. Она инструмент. Опасный, но прямой. А свет... — она чуть пожала плечами. — Свет лжёт из лучших побуждений. Свет улыбается, когда ломает. И ты ещё спрашиваешь, почему я предпочитаю тень? Она взяла чашку, сделала неторопливый глоток и добавила уже с сухой, почти будничной интонацией: — Непорядок, Селестия. Абсолютно непорядок. Надо будет создать «Реестр Опасных Заклинаний Света». Чтобы баланс восстановить. Молчание после этих слов было почти благоговейным. Селестия сидела неподвижно, как статуя. Кейденс — бледная, с глазами, в которых смешались страх и восхищение. А Луна... Луна глядела на Найтмер, как на тень, в которой прячется мудрость. Селестия наконец обрела дар речи. В её глазах вспыхнуло знакомое солнце — не гнев, а достоинство, сдержанное, но ощутимое. Она подняла голову, и голос её прозвучал ровно, почти торжественно: — А ты, Найтмер, всё так же путаешь меру света с глупостью тех, кто им ослеплён. Свет не лжёт. Просто не каждый умеет смотреть на него, не моргая. Фраза легла в тишину, как капля расплавленного золота — спокойная, но оставляющая ожог. На мгновение в воздухе повис баланс — две истины, две философии, замершие друг против друга. А потом Найтмер, не удержавшись, расхохоталась. Смех её был низким, густым, с металлическим отголоском логики, которая знала себе цену. — О, вот теперь я вижу старую Сил, — протянула она, вытирая невидимую слезу. — Уверенная, блестящая, вся из солнечного света и самодовольства. Но скажи, сестрёнка... ты точно хочешь, чтобы я твой аргумент логикой задавила? Селестия приподняла бровь, но промолчала — слишком хорошо знала, чем обычно заканчиваются такие фразы. — Потому что, — продолжила Найтмер, улыбаясь с почти ласковой угрозой, — если ты и дальше будешь утверждать, что свет не нуждается в контроле, я официально открою новую секцию в библиотеке. Она встала, подняв чашку, словно провозглашая тост: — «Запрещённые светлые заклинания и прочие излишества солнечного фанатизма». Каденс едва не подавилась чаем. Луна прыснула, прикрываясь крылом. Даже Селестия не смогла скрыть того едва заметного дёргания уголков губ — признака, что она проиграла этот раунд, но делает вид, будто позволила победить. — И не смотри так, Сил, — добавила Найтмер с мягкой усмешкой. — Баланс — штука упрямая. Если есть тёмные запреты, должны быть и светлые. Иначе кто-нибудь опять решит спасти мир до смерти. Она села обратно, сделала глоток и спокойно заключила: — А теперь, если позволите, я составлю первый список кандидатов. Начну, пожалуй, с «бесконечного терпения» и «вечного оптимизма». Вот уж действительно — два самых разрушительных проклятия, что я видела за всю жизнь. Найтмер задумчиво крутила чашку с чаем, её глаза слегка прищурились, и по лицу пробежала тень настоящего интереса — не язвительного, а научного. — Хм… — протянула она, — знаешь, а ведь идея о «запрещённых светлых заклинаниях» не так уж глупа. Селестия моргнула, не ожидая, что сестра воспримет собственную шутку всерьёз. — Например, — продолжила Найтмер, вставая и начиная медленно ходить вокруг стола, — возьмём заклинание вечного забвения боли. Милое, не правда ли? Дарует пони спокойствие, вытесняет страдания, избавляет от кошмаров. Звучит прекрасно… пока ты не поймёшь, что вместе с болью исчезают память, опыт и сострадание. Получается не исцелённый пони, а бездушная кукла, не способная ни чувствовать, ни учиться. Она сделала короткую паузу и усмехнулась: — По сути, идеальный гражданин для утопий Селестии. Добрый, покорный, счастливый — и полностью безвольный. Селестия стиснула зубы, но промолчала. Она понимала, что сестра говорит не из злобы — это было чистое рассуждение аналитика, который видит угрозы там, где другие видят благо. — Или вот другое, — Найтмер подняла копыто, как преподаватель, — безусловное прощение. Сильное, светлое заклинание. Снимает любую обиду, любую злобу, любую память о вине. Она посмотрела на Каденс и тихо добавила: — А теперь представь, что им пользуются в суде. Палачи, предатели, мучители — все прощены, все счастливы, потому что магия сказала «отпусти». Прекрасный мир без вины… и без справедливости. Селестия отвела взгляд. Луна нахмурилась, слушая с растущим вниманием. Даже Каденс перестала дышать. Найтмер, продолжая, вдруг усмехнулась холоднее: — А теперь — любимое. Дар безграничной веры. Заклинание, которое усиливает уверенность, даёт надежду, побуждает к добру. Но вот беда — безграничная вера не знает сомнений. Она не слышит разума. Она превращает живое мышление в фанатизм, в тот самый «священный свет», что топчет всё несогласное. Видела я таких «благородных». Они верят, что спасают, пока сжигают. С этими словами она вернулась на место и посмотрела прямо на Селестию — не вызывающе, а честно. — Вот тебе и светлая магия, сестрёнка. Та, что улыбается, пока ломает. Не потому что злая, а потому что слишком уверена в своей правоте. Тишина повисла над столом. Луна сглотнула, а потом пробормотала: — Это… страшнее тьмы. Потому что тьму хотя бы видно. Найтмер одобрительно кивнула: — Именно. Тьма честна. А свет любит играть в героев. Селестия наконец подняла взгляд, в её глазах была не злость, а тихое уважение. — Ты… не ошибаешься, — произнесла она тихо. — Но всё равно я выберу свет. — Конечно, — улыбнулась Найтмер почти мягко. — А я — равновесие. Кто-то ведь должен убирать за вами последствия «чудесного спасения». Она вновь взяла чашку и спокойно добавила, уже почти весело: — И всё же библиотеку «запрещённых светлых заклинаний» я всё равно заведу. Ради науки. Надо же когда-то изучить, насколько опасно быть слишком добрым. Кейденс, всё ещё розовая от смущения, но с внезапной решимостью во взгляде, подняла голову. — Но... Найтмер... — неуверенно начала она. — Ты хочешь сказать, что тёмная магия... не обязательно опасна? Что есть заклинания, которые можно применять... не причиняя вреда никому? Услышав это, Найтмер буквально расцвела. В одно мгновение в её глазах вспыхнул тот самый, хищный огонь вдохновения, от которого у окружающих непроизвольно вставали гривы дыбом. Она резко встала, и её голос зазвучал как грозовой раскат — не угрожающе, а восторженно. — Безопасные?! — почти выдохнула она, расправляя крылья, будто собиралась взлететь. — Дорогая моя, это не просто безопасные — это гениальные! Она сделала круг по залу, не в силах усидеть. — Вот, например: перенос болезни. Никаких жертв, никакой боли! Болезнь просто... переходит, скажем, в старое дерево, которое и так собирается отцвести навсегда. Пациент исцеляется за секунды, дерево спокойно уходит в свой естественный покой. Элегантно. Чисто. Без крови! Она щёлкнула копытом, и на мгновение воздух вспыхнул иллюзией — сухое дерево на глазах превращалось в прах, а рядом вставала на ноги выздоровевшая пони. — Или регенерация через тлен! — продолжала она, всё больше увлекаясь. — Не шрамы, не боль, не уродство — просто откат состояния ткани до идеала! Как будто ты стираешь ошибку в черновике жизни. Без шрамов. Без боли. Без страха. Селестия смотрела на неё, не в силах вмешаться. Это была не язвительная Найтмер, не саркастичная стратег — это была настоящая исследовательница, искренняя до безумия. — А бессмертие? — она подняла копыто, не давая им и слова вставить. — Нет, не то, что вы подумали! Не вечная тюрьма для души! Я говорю о временном продлении жизни — для учёных, мастеров, художников. Чтобы те, кто почти разгадал тайну мироздания, не умирали на полпути. Чтобы могли дописать книгу, закончить симфонию, достроить мост! Разве это зло? Это же… забота о будущем! Она резко повернулась к Кейденс: — А теперь представь: тёмные архивы памяти. Хранилища, где можно спрятать целые города знаний, защитить от времени, от войн! Или восстановить древние картины, вернуть голос певцам, утратившим его от старости! Всё это — магия распада, оборачивающаяся в созидание! Она остановилась, тяжело дыша. Её грива светилась ночным сиянием, в глазах плясали искры. — Видишь, Каденс, — сказала она уже мягче, — тьма — не зло. Это просто... противоположная сторона. Она не разрушает — она понимает. Она знает, как всё ломается, чтобы потом уметь чинить. И если ты это осознаёшь — ты можешь созидать куда глубже, чем любая светлая магия. Она выдохнула и опустилась обратно на подушку. — Вся беда не в самой магии. Беда — в намерениях. Светлая магия в руках глупца разрушит не хуже тьмы, а тьма в копытах врача может спасти мир. Тишина повисла почти священная. Даже Селестия, олицетворение света, сидела молча — и в её взгляде впервые не было осуждения. Только уважение. Луна, тихо улыбнувшись, шепнула сестре: — Ну что, Сил... может, всё же заведём библиотеку «практически полезных ужасов»? — Заведи, — ухмыльнулась Найтмер. — И выдели там полку под «опасно добрые идеи». Уверена, место понадобится. Тишину нарушил тихий, ехидный голос из головы Луны — Эклипса не выдержала: — Мам, она сейчас звучала как профессор апокалипсиса, но... чёрт, ведь логично! Луна едва не прыснула чаем, Селестия устало прикрыла глаза, а Найтмер, не глядя, ухмыльнулась: — Я это слышала, Эклипса. И если ещё раз «чёрт» — к следующему уроку по этикету добавлю математику. Из глубин Луны послышался приглушённый писк протеста, и зал наконец наполнился смехом — лёгким, живым и настоящим. Прошло две недели. Две долгих недели, в течение которых Луна видела сельдерей даже в своих кошмарах. Но испытание было пройдено, и главным его результатом стало не стойкое отвращение к зелёным стеблям, а хрупкое, но настоящее перемирие с Эклипсой. Они научились слышать друг друга, договариваться и даже... слегка подшучивать над своим положением. В честь этого знаменательного события было решено устроить символический акт освобождения. Весь сельдерей, коварно прятавшийся в кладовых, морозильниках и даже в декоративных вазах на случай «воспитательных моментов», был собран в огромную, жалкую зелёную кучу посреди внутреннего двора замка. Луна и Эклипса, действуя в редком и полном согласии, с торжественными и мстительными лицами подожгли эту кучу. Но не обычным огнём — а сферой чистейшего чёрного пламени, которое Найтмер любезно предоставила для случая. Оно поглотило сельдерей без дыма и пепла, испепелив саму его суть, оставив после лишь горстку искрящейся чёрной пыли. Наступила торжественная тишина. Казалось, кошмар окончен. И тут Найтмер, наблюдавшая за процессом с ленивой ухмылкой, негромко щёлкнула копытом. — Жалко как-то, — произнесла она с притворной грустью. — Столько усилий... пропадает даром. Давайте вернём ему былую форму. Она неспешно подняла рог. Тьма вокруг сгустилась, и горстка пепла задрожала. В глазах Найтмер плясали весёлые чертики. Она не просто вернула сельдерей к жизни. Она сделал нечто большее. Из чёрной пыли, с треском и шипением, начали подниматься знакомые зелёные стебли. Но теперь они двигались. Их было десятки, если не сотни. Они выстроились в стройные шеренги, их листья топорщились как пики, а из мест, где должны быть рты, раздался тонкий, скрипучий визг: — МЫ ПРИШЛИ, ЛУНА! МЫ ПРИШЛИ, ЭКЛИПСА! Луна и Эклипса, чьи лица только что сияли триумфом, застыли в одинаковой маске ужаса. Армия сельдерея, покачиваясь, ринулась в атаку. Стебли бежали, подпрыгивали и ползли, их хор становился всё громче и неистовее: — СЪЕШЬТЕ НАС! ЗА МАМУ! ЗА ПАПУ! ЗА НАЙТМЕР! ЗА СЕЛЕСТИЮ! СЪЕШЬТЕ НА-А-А-АС! Луна издала пронзительный визг и рванула с места, не разбирая, кто именно управляет её ногами в данный момент. Эклипса мысленно кричала вместе с ней. Они носились по двору, а за ними, словно зелёный прилив, неотступно бежала трещащая орда. Селестия, наблюдая за этим с балкона, сначала ахнула, а затем, схватившись за бок, залилась таким смехом, с каким не смеялась, кажется, со времён своего жеребячества. Она смеялась до слёз, до боли в крыльях. Найтмер же, стоя в тени арки, скрестила копыта на груди и с глубоким, безмятежным удовлетворением наблюдала за своим творением. Это была не месть. Это было искусство. Высшая форма юмора, доступная только тем, кто познал истинную природу хаоса и порядка. Через пятнадцать минут, когда паника достигла пика, Найтмер щёлкнула копытом во второй раз. Армия сельдерея мгновенно рассыпалась в обычную, безобидную зелень, устилавшую двор зелёным ковром. Луна, тяжело дыша, остановилась, опираясь о стену. — Я... я тебя... ненавижу... — выдохнула она в сторону Найтмер, но в её голосе уже не было злобы, а лишь истощённое признание поражения. Из её же рта прозвучал мысленный голос Эклипсы, полный неожиданного уважения: — Чёрт... это было великолепно. Жестоко. Но великолепно. Найтмер лишь улыбнулась в ответ и произнесла то, что становилось её коронной фразой: — Добро пожаловать в семью. Но сельдерей, пробуждённый и разгневанный магией Найтмер, не думал успокаиваться. Разбросанные стебли зашевелились, потянулись друг к другу и начали сплетаться, сливаться, наращивая массу с пугающей скоростью. С хрустом ломающихся волокон и зловещим шелестом листьев из зелёного хаоса поднялась фигура. Огромная, неуклюжая, но неоспоримо могущественная. Это был сельдереевый аликорн. Его тело было сплетено из тысяч упругих, сочных стеблей, крылья — из гигантских листьев, а рог сверкал бледно-зелёным, ядовитым светом. Он топнул копытом-пнем, и земля содрогнулась. — ЗА ВЕЛИКУЮ МАТЬ ОВОЩЕЙ! — проревел он хриплым, шелестящим басом, и его голос был похож на скрип несмазанной телеги, нагруженной мстительной зеленью. — ЗА ПРОГНИВШИЙ ХОЛОДИЛЬНИК! ЗА НАШУ УНИЖЕННУЮ ЧЕСТЬ! Новый поход на Луну и Эклипсу начался. Луна, в ужасе отшатнувшись, тут же взметнула рог. Луч чистейшего лунного света, способный усыпить дракона, ударил в зелёного исполина. Но свет лишь облизвал его стебли, не оставив и следа. Магия Луны, вся её сила снов и ночи, была бесполезна. Она отскакивала от него, как горох от стены. — ЧТО?! — вскрикнула Луна, и в её голосе прозвучал отчаянный дуэт с Эклипсой. — ПОЧЕМУ НЕ РАБОТАЕТ?! Их страх удесятерился. Это было страшнее любой тьмы — быть бессильной перед лицом гигантского, говорящего овоща. А Найтмер? Найтмер не двигалась с места. Она стояла, уткнувшись в небольшой парящий пергамент, и с горящими глазами что-то быстро записывала магическим пером. — Любопытно... — бормотала она себе под нос, не обращая внимания на панику. — Спонтанная эволюция... агрегатная форма... приобретение резистентности к астральным воздействиям... Фасцинирующе! Видимо, моя магия, смешанная с их первозданной обидой, создала совершенно новый вид магической жизни! Устойчивый к архонтическим силам! — НАЙТМЕР! — взвыла Луна, уворачиваясь от удара гигантского листа-крыла. — ОН СЕЙЧАС НАС ПЕРЕЖУЁТ, А ТЫ ВЕДЁШЬ ПОЛЕВЫЕ ЗАМЕТКИ?! — Наука не ждёт, сестрёнка! — крикнула ей в ответ Найтмер, не отрываясь от пергамента. — Представь, если мы поймём механизм этой резистентности! Мы сможем создавать щиты, непробиваемые для божественной магии! Это же прорыв! В этот момент сельдереевый аликорн, разозлённый тем, что его игнорируют, развернулся и сделал выпад в сторону Найтмер. Но она, даже не глядя, ленивым взмахом копыта создала перед собой барьер из чистой тьмы. Зелёный монстр с размаху врезался в него и отскочил с глухим, сочным стуком. — А на мою магию, как видишь, иммунитета нет, — сухо заметила Найтмер, ставя точку в своих записях. — Значит, феномен узконаправленный. Ещё более интересно. Она наконец подняла голову и посмотрела на обезумевшую Луну и на разъярённый овощ. — Ладно, — вздохнула она с некоторой неохотой, словно учёный, которого оторвали от многообещающего эксперимента. — Пора закругляться с этим ботаническим бунтом. И, щёлкнув копытом, она просто... развязала магический узел, державший сельдерей в его новой форме. Гигантский аликорн с тихим, жалобным шелестом рассыпался обратно в обычную, бездвижную кучу стеблей. Луна стояла, тяжело дыша, и смотрела на Найтмер с новым, странным чувством — смесью бешенства, облегчения и леденящего душу понимания. Её сестра не просто сильна. Она живёт в другом измерении, где даже кошмар на овощной основе — это в первую очередь захватывающая научная головоломка. И это было, пожалуй, самой пугающей мыслью за весь этот долгий, странный день. Селестия, стоя на балконе, всё ещё не могла уняться. Слёзы смеха катились по её щекам, а крылья дрожали от очередных приступов веселья. Она виде́ла, как сельдереевый аликорн безуспешно штурмовал её сестёр, и это зрелище было абсурднее любого придворного фарса. В этот момент Луна, всё ещё тяжело дыша после погони, подняла на неё взгляд. И в её глазах, помимо усталости и испуга, заплясали мстительные искорки. Она-то хорошо помнила одну маленькую, но очень давнюю слабость старшей сестры. — Что, Селси? Смеёшься? — прокричала она снизу, и её голос прозвучал дуэтом — её собственный, дрожащий от напряжения, и мысленный, ехидный голосок Эклипсы, подсказывавший самые ядовитые слова. — Готовь свою белую, солнечную крупку! Готовься к кошмарам! Селестия перестала смеяться. Улыбка замерла на её лице, сменившись настороженностью. — И... и почему это? — попыталась она парировать, но в её голосе уже прозвучала неуверенность. — Потому что сегодня ночью, — Луна выпрямилась во весь рост, и её грива затрепетала, вбирая в себя лунный свет, — в твоих снах тебя будут преследовать... ТОЛПЫ КУРИЦ! ЦЕЛЫЕ АРМИИ! И все они будут нестись! ПРЯМО ПО ТВОЕЙ БЕДНОЙ, СИЯЮЩЕЙ ГРИВЕ! Слова подействовали лучше любого боевого заклинания. Селестия побледнела. Её собственное солнце, казалось, на мгновение померкло. Древний, детский, совершенно нелепый и оттого неконтролируемый страх перед этими клюющими, кудахтающими созданиями вспыхнул в её памяти с новой силой. — Ты... ты не посмеешь! — попыталась она изобразить гнев, но это прозвучало скорее как жалобная мольба. — О, ещё как посмею! — торжествующе declared Луна, наслаждаясь эффектом. — Они будут клевать твои официальные документы! Они будут копаться в твоих налоговых отчётах! Они устроят насест на твоём троне! И всё это — под безжалостное, оглушительное КУ-КА-РЕ-КУ! Найтмер, наблюдая за этой сценой, наконец оторвалась от своих записей. Она посмотрела на побелевшую Селестию, потом на сияющую от мстительного восторга Луну, и её губы дрогнули в едва заметной улыбке. — Хм, — произнесла она вкрадчиво. — Психо-зоологическая атака. Нестандартный подход. Луна, похвально. Ты учишься. Затем она повернулась к Селестии. — А тебе, Сил, советую принять снотворное. Очень сильное. Или... — она прищурилась, — ...начать переговоры о капитуляции. Думаю, Луна согласится отозвать пернатый десант в обмен на, скажем... пожизненный запрет на поставки сельдерея в замок? Луна энергично закивала, её глаза сияли. Впервые за долгое время она чувствовала, что держит ситуацию под контролем. И пусть её оружием был не тлен и не тьма, а всего лишь призрачная угроза куриного апокалипсиса... оно работало безотказно. Селестия, потерпевшая полное и безоговорочное поражение, с обречённым видом опустила голову. — Ладно... — прошептала она. — Договорились. Никакого сельдерея. Только... пожалуйста, никаких кур. Победа была за младшими. И в воздухе впервые пахло не магией и не властью, а чем-то гораздо более ценным — лёгкостью и миром в их странной, воссоединившейся семье. Луна, всё ещё окрылённая своей победой над Селестией и сельдереем, повернулась к Найтмер с любопытством, в котором смешались вызов и внезапная мягкость. — Интересно... — протянула она, прищурившись. — А чего боишься ты, Найтмер? Вопрос повис в воздухе, простой и невинный, как удар кинжала. Селестия перестала ёрзать, заинтересованно подняв взгляд. Даже Каденс замерла. Найтмер, только что бывшая воплощением насмешливого всеведения, застыла. Её маска холодного спокойствия на мгновение дрогнула, обнажив что-то древнее и хрупкое. Она не ответила сразу, её взгляд ушёл куда-то вглубь себя, в те места, куда не ступала нога даже самой отчаянной тени. — Я... — её голос, обычно такой твёрдый и насмешливый, на миг стал тише, почти шёпотом. — Я боюсь полного одиночества. Она сделала паузу, давая этим словам просочиться в тишину. — Не того, когда ты одна в комнате. А того, когда... ничего нет. Ни звука. Ни эха. Ни памяти. Когда ты кричишь, а даже собственный голос не долетает до тебя. Абсолютная тишина. И пустота, которая... начинает шептать. Она отвела взгляд в сторону, будто разглядывая что-то на стене, чего не видел никто другой. — И голоса в голове... не чужие, а твои собственные, но уже от безумия... они начинают подталкивать. Подталкивать закончить эти мучения. Любой ценой. Просто чтобы... наконец услышать хоть какой-то звук. Даже если это будет твой собственный конец. Она резко встряхнула головой, словно стряхивая с себя тяжёлое одеяло этих воспоминаний, и её привычная маска с лёгким усилием вернулась на место. Но все видели — на миг она треснула. — Но это, конечно, чисто гипотетически, — она фыркнула, снова становясь собой. — Просто чтобы вы не думали, что я совсем бесстрашная. Больше она ничего не сказала. Не было никаких флешбеков, никаких объяснений. Она не стала рассказывать им о тысяче лет в ледяной пустоте, о том, как создавала города из лунной пыли, лишь бы заполнить тишину, о том, как шептала сама с собой, чтобы не забыть звук собственного голоса. Этого им знать было не обязательно. Но в наступившем молчании Селестия и Луна (и даже мысленно притихшая Эклипса) вдруг с болезненной ясностью поняли, что их «всемогущая», циничная сестра, оказывается, носит в себе шрам куда более страшный, чем любая битва или заточение. И этот шрам был нанесён не клинком и не магией, а простым, всепоглощающим Ничто. И впервые за долгое время Луне не захотелось мстить или дразниться. Захотелось просто подойти и обнять. Найтмер продолжила, и её взгляд, всё ещё отрешённый, скользнул мимо них, уходя в то невыразимое, что знала только она. — Тут, наверное, только Эклипса в целом может понять, — тихо произнесла она, и в её голосе не было ни капли насмешки. — На Луне... там ведь нет ни звука. Ни кислорода. Ничего. Только пустота. И свои мысли. И чужие мысли... которые тоже стали твоими. Она замолчала, и в этой паузе было слышно, как где-то глубоко внутри Эклипсы что-то откликнулось — эхо её собственного заточения, пусть и в компании навязчивых мыслей Луны, но всё же заточения. Потом Найтмер медленно перевела взгляд на Луну, и в её глазах вспыхнула искра не откровения, а того самого, холодного, научного интереса, который был её щитом от безумия. — Мне даже интересно, — сказала она почти шёпотом, но все услышали. — Что ты там делала, чтобы не сойти с ума? Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Это был не упрёк. Это было любопытство выжившего к другому выжившему. Голодное желание узнать, какой ещё способ существования в небытии возможен. — Я... — начала Луна, и голос её дрогнул. Глаза её на мгновение потеряли фокус, уносясь в те тысячу лет одиночества. — Я... разговаривала с тенями. Создавала из звёздной пыли целые миры... и потом наблюдала, как они угасают. Я слушала сны пони внизу... они доносились до меня, как далёкое эхо... — она замолчала, сглотнув. — А потом... потом сны стали злыми. Потому что я стала злой. И тогда... тогда остались только тени. Из её уст прозвучал тихий, мысленный голос Эклипсы, лишённый обычной ехидцы, полный странной тоски: «А я... слушала её. Её мысли. Её сожаления. Её шёпот... Это было... компанией. Ужасной, но компанией.» Найтмер слушала, не двигаясь. Её собственный опыт был иным — не сны и не чужие мысли, а лишь её собственный разум, бесконечно отражающийся в ледяной пустоте. Она не создавала миры из пыли. Она вытачивала их изо льда и отчаяния, чтобы проверить, не забыла ли она ещё форму, цвет, память. — Значит, у тебя был... контент, — наконец произнесла Найтмер, и это странное, технократичное слово в данном контексте прозвучало жутковато. — Пусть и болезненный. У меня... был только я. И тишина. Она больше не стала объяснять. Не стала рассказывать, как считала трещины на лунной поверхности, как выстраивала в уме сложнейшие магические матрицы просто для того, чтобы занять процессор сознания, как шептала себе на ушко истории из детства, боясь, что вот-вот забудет голос Селестии. Она просто посмотрела на Луну и Эклипсу, и в её взгляде впервые появилось нечто, отдалённо напоминающее понимание. Почти... товарищество. Не по крови, а по опыту, куда более страшному и связывающему. Они были разными. Их одиночество было разным. Но оно было. И теперь, глядя друг на друга, они знали — они не единственные, кто знает вкус абсолютной пустоты. И в этом знании была странная, горькая утешительность. Тут Селестия, до сих пор бледная от перспективы куриного кошмара, но глубоко тронутая признанием Найтмер, медленно подняла на неё взгляд. В её глазах плескалась боль, смешанная с внезапным, горьким прозрением. — Найтмер... — тихо начала она, и её голос дрогнул. — Подожди... Когда ты... восстанавливала своё тело, будучи привязанной к сети леса... Это же заняло 1260 лет, да? Найтмер не ответила, просто смотрела на неё, и в её глазах что-то замерло, будто она оценивала ловушку. — Ты сказала, что была «просто сном деревьев», — продолжала Селестия, и слова её становились всё более уверенными, будто она складывала кусочки ужасной мозаики. — Но что, если это была не просто пауза? Что, если... это и была та самая полная тишина? Ты была сознанием, запертым в сети, без тела, без голоса, без возможности пошевелиться... на протяжении всех этих веков? И твоими единственными якорями... были... мы? Наши жизни, которые текли без тебя? Она сделала паузу, и в её глазах стояли слёзы. — И ты одна там... в этой пустоте... все эти годы... Предложение Селестии повисло в воздухе — удобное, логичное, и такое милосердное в своей простоте. Оно объясняло её страх. Объясняло всё, не касаясь ужасов другой Луны, другого мира, настоящего предательства и вечности, где нельзя было даже уснуть. Найтмер замерла. Внутри неё боролись два инстинкта: яростное желание сохранить свою самую главную тайну и изнурительная, тысячелетняя потребность хоть в чьём-то понимании. Хоть в какой-то форме разделить эту ношу. Она медленно выдохнула. Её плечи, которые она всегда держала прямо, на мгновение ссутулились. Она не посмотрела ни на кого, уставившись в свою чашку с остывшим чаем. — ...Да, — прошептала она настолько тихо, что это было почти неслышно. — Это было... примерно так. Одно слово. Подтверждение. Но в нём была такая бездна усталой боли, что Луна ахнула, а Каденс прикрыла рот копытом. Даже Эклипса внутри Лунного сознания притихла, осознав, что её тысяча лет в компании навязчивых мыслей — это почти курорт по сравнению с тем, что пережила Найтмер. Это была не вся правда. Это была лишь тень правды, отбрасываемая сквозь щель в двери, которую Найтмер так и не открыла до конца. Но её было достаточно. Достаточно, чтобы сестры поняли: их возвращённая сестра принесла с собой рану, которая, возможно, никогда не заживёт полностью. И впервые они смотрели на неё не как на силу природы или угрозу, а как на того, кто выжил. Ценой, которую они даже не могли до конца вообразить.