Пираты Тёмного Левиафана

      — Двести миль к северу. С учётом скорости ветра девять миль в час и довольно неспокойной воды нам всё-таки стоит отказаться от этого маршрута. Но поджимает время свадьбы… Ты записываешь, Нельсон? — Седовласый адмирал в парадном красном мундире не спускал взгляда с карты, раскинутой на массивном морском столе. Его голос звучал как канонада на рассвете — выверенно, неторопливо, но с властной уверенностью человека, привыкшего, чтобы его слушали.       — Так точно, господин Губернатор, — отозвался сутулый картограф, чернильное пятно уже расплылось на краешке листа от торопливой работы. — Но, боюсь… у нас есть возможность нарваться на шторм.       Губернаторская каюта была просторная, переоборудованная из капитанского помещения флагмана Его Величества — она дышала богатством и властью. Тяжёлые тёмные портьеры колыхались от слабого морского сквозняка. Дубовые панели стен, начищенные до блеска, отражали свет от парных фонарей в бронзовых держателях. Старинные глобусы, ларцы, пергаменты, две шпаги в кресте над картиной — всё здесь пахло порохом, кожей и табаком. В дальнем углу — низкая, аккуратно заправленная кровать с марлевым балдахином, у изголовья — крошечная икона Святого Георгия. Служба службой, а молитвы Адмирал не забывал.       Вильям Палмер сидел в массивном кресле, обтянутом тиснёной кожей, и лениво пускал дым от дорогой сигары. Он не торопился. Он наблюдал за горизонтом сквозь створки окна, где вечернее солнце крошилось на волнах золотыми всполохами.       — Нельсон, — вдруг произнёс он, не отрывая взгляда от воды. — А как там моя Катрин? Находимся на одном корабле — а я совсем не вижу ее.       Помощник, тот самый Нельсон, сдержанно вздохнул. Он был почти одного возраста с Адмиралом, столь же седовлас, но носил скромный чёрный мундир, а белый парик на его голове выглядел будто насмешка над его усталым лицом. Он отвёл взгляд и чуть подался вперёд, понизив голос:       — Простите, господин Губернатор… за дерзость. Но… ходят слухи среди матросов. Я не был бы собой, если бы не предупредил — это опрометчиво, ведь может поставить под угрозу помолвку…       Вильям оторвал взгляд от горизонта и прищурился, дёрнув сигару в сторону.       — Слухи? — усмехнулся он. — Какие могут быть слухи? Моя дочь воспитанная и благородная леди, выросшая чуть ли не при дворе Его Величества.       — Хотел бы я, чтобы это было так, господин Губернатор. — Нельсон замялся и понизил голос почти до шёпота. — Сегодня утром, когда матросы возились с… с вантами и кливером, дабы укоротить снасти… — он кашлянул, — лорд Бенджамин, должно быть, захотел продемонстрировать… скажем так, привязанность. И, как говорят, потянулся к леди Катрин с намерением подарить ей поцелуй.       — Поцелуй? — слабо усмехнулся Адмирал, затушив сигару в бронзовой пепельнице в виде морского компаса. — Смельчак, ну-ну, и что же?       — Да, господин. Только леди Катрин молниеносно увернулась. И… лорд, не остановив жест, с закрытыми глазами поцеловал матроса. Юнгу, судя по всему. Парень, бедняга, от ужаса чуть не сиганул за борт. Не знаю, что его напугало больше — потеря репутации на корабле или разгневанный лорд.       Наступила тишина. Золотой свет на щеках Адмирала дрожал. Он сначала хохотнул, сухо, искренне, грудным звуком, но затем задумался. Рука легла на подлокотник, пальцы сжались.       — Всё-таки характер матери… — пробормотал он, устало качнув головой. — Она вечно была дерзкой, как майский шквал. Но…       Он замолчал, и по складкам его лица пробежала мелкая тень беспокойства.       — Я поговорю с ней. Позже. — на его усталом лице залегли морщины. — Хотелось бы знать, откуда она набралась этой дерзости…       — Вы не переживайте, господин, лорд Бенджамин адаптируется и найдет ключик к сердцу вашей дочери, этот союз будет прекрасен, я уверен.       Палмер снова отвернулся к окну, как будто хотел спросить у самой воды — где же там его маленькая Катрин, и к чему приведёт его слишком поспешное решение выдать её замуж за лорда, чья репутация — как порох в трюме, сухой и опасный.       — Хотелось бы верить, что она никогда не попадет в неприятности за свои шалости…       Не успел Адмирал договорить, как дверь каюты с грохотом распахнулась. На пороге стоял лейтенант Смит — его обычно безупречный мундир был расстёгнут, лицо покрыто испариной, а глаза дико блестели. Он тяжело дышал, словно пробежал весь корабль от киля до клотика.       — Смит? — Адмирал резко поднялся из-за стола, дубовые ножки кресла скрипнули по полу. — Что случилось?       — Там… — мужчина судорожно глотнул воздух, рука дрожала, указывая на дверь. — Флаг… на горизонте…       Адмирал одним движением схватил подзорную трубу, срываясь в сторону выхода из каюты. Его лицо стало каменным.       — Какой флаг, лейтенант? — голос звучал тихо, но в каюте стало холоднее.       Смит выпрямился, собрав последние силы:       — Чёрные паруса с алым отливом, сэр… На бушприте незнакомое мне существо…       Тишина повисла тяжёлым саваном. Адмирал медленно надел треуголку, пальцы белели на позолоченном эфесе шпаги.       — Нельсон, — он не повышал голоса, но каждый слог резал как нож. — Спуститесь к Катрин. Заприте её в каюте, поставьте у неё двоих проверенных людей.       Когда помощник выбежал, Адмирал шагнул к Смиту:       — Состав?       — Три мачты, сорок орудий… если не больше. Галеон, но идёт полным ходом, что не соответствует уставу кораблестроения.       Адмирал резко кивнул и выбежал на палубу. Солнце, только что золотое, теперь казалось кровавым. Матросы замерли у бортов, лица их были бледные. Вдалеке, рассекая волны, шёл корабль-призрак.       Его очертания искажались морской дымкой, но бушприт был виден отчётливо — фигура хтонического морского чудища — Левиафана, вырезанная из чёрного дерева, с раскрытой пастью, полной шипов. Паруса действительно не шелестели — они стонали на ветру, как души проклятых. А флаг… Чёрный стяг с распростёртыми вороньими крыльями под черепом реял так, будто сама Смерть манила их в объятия.       — Боевая тревога! — голос Адмирала прогремел над палубой. — Орудия зарядить картечью! Готовить абордажные крючья!       — Господин Адмирал, морской артикул требует для начала вступить в переговоры с кораблем, даже если флаг принадлежит флибустьерам! — громко возразил флаг-капитан.       Он поднёс подзорную трубу. На палубе чужого корабля мелькали тени — десятки, сотни фигур. Они не суетились, не кричали — стояли неподвижно, как армия мертвецов, ожидая приказа.       — Я знаю этот корабль и последнее, к чему он готов, это переговоры! Я сказал… — Адмирал грубо притянул мужчину за грудки, нарочито громко прошипев сквозь зубы: — Я сказал: боевая тревога!       Адмирал отпустил несчастного, почти откинув того в сторону. На его лице не дрогнул ни один мускул, он лишь вымолвил про себя: «Да поможет нам Боже» и направлялся к носу корабля.

***

      В соседней каюте, отделённой от офицерского совета толстой дубовой переборкой, царили тишина и покой, совсем не морской — почти салонный, камерный. Здесь не пахло порохом и чернилами, как в кабинете Адмирала — здесь витал аромат лаванды, старых книг и серебряной пудры.       Комната была удивительно женственной, хоть и выстроена на военном корабле Его Величества: мольберт у окна, покрытый начатым этюдом — странный мрачный морской пейзаж с темным кораблем, легкие шелковые портьеры цвета пудры, что колыхались при каждом движении корабля, зеркало в золотой раме, и, конечно, кровать с шелковым розовым бельём, слишком роскошная для простых путешествий. На стенах — небольшие картины и литографии, наверняка привезённые с континента: античные богини, архитектурные наброски Афин, силуэты лошадей.       Посреди этого великолепия, за маленьким столиком, сидела она — леди Катрин.       На ней было платье из тончайшего серебристого шёлка, скромного кроя, но сотканное с таким вкусом, что драгоценные камни, вшитые по краю рукавов и выреза, играли в отблесках свечей, будто роса на лезвии шпаги. Чёрные волосы рассыпались по плечам в вольной, естественной волне, алые губы чуть приоткрыты — она беззвучно читала, следя за строками пальцем. В руках — томик на латыни, «Фабулы Древнего мира», с изящными гравюрами.       Катрин была слишком красива, чтобы её могли не бояться, и слишком разговорчива. В каждом её жесте — лёд и огонь, в глазах — бездонные колодцы, чёрные, как лунная ночь на Карибах, в плечах — тонкость и прямота, будто у юной королевы. Она держала книгу, как оружие, и тишину — как щит.       Но тишина треснула, как стекло, когда дверь беззастенчиво распахнулась.       — Лорд? Вас стучать не учили? — резко вскинула она голову, со щелчком закрыв книгу.       На пороге стоял Бенджамин, её жених по воле отца. Он прошёл внутрь так, как входят те, кто уверен, что им всё дозволено. Блондинистые кудри, надменный овал лица, серые глаза, словно лишённые центра, и эта вечно насмешливая ухмылка. Он швырнул себя в кресло, закинув ноги на край стола, и со стуком откинулся назад, точно в таверне, а не в каюте дочери Адмирал-губернатора.       — Учили, но я подумал, что ты уже привыкла к моему появлению без предупреждения, — протянул он с ленивым довольством. — Не могу дождаться, когда всё это закончится и мы вернёмся на большую землю.       Катрин выпрямилась, будто вдоль позвоночника проложили стальной штырь, она иногда пыталась быть вежливой. Но раз к ней обращаются на «ты», то с чего вдруг она должна сохранять воспитанный тон? Стрельнув в гостя взглядом, она холодно произнесла:       — Соскучился по родным местам?       — Ни в коем случае, — ухмыльнулся он, поигрывая перстнем на пальце. — Напоминаю, леди Катрин, скоро состоится наша свадьба. И ты наконец перестанешь держать меня на расстоянии вытянутой руки.       В глазах девушки что-то дрогнуло, но голос остался прежним — отточенно спокойным. Она встала, плавно, не торопясь, будто под ней не качался корабль, а пол дворца:       — Мне кажется, нам лучше закончить этот разговор позже.       Катрин понимала — этот юнец точно брал все от мира по праву своего рождения, и уверенности ему было не занимать. Блондинистые кудряшки, что были всегда неряшливо разбросаны по пустой голове, серые пустые глаза и довольная саркастичная улыбка, точно у хитрого кота, наевшегося сметаны. Именно это ее и пугало больше всего. Бен не привык слышать отказа, все вокруг должны были быть с ним согласны, а девушки и вовсе терять голову от его общества.       — Не хочу ничего слышать! — его голос стал грубее. — Прекрати уже быть такой.       Она сделала шаг в сторону выхода, словно уходя в свой собственный ураган, но тут же раздался странный грохот, как будто что-то ударилось о борт.       Корабль качнуло. Сильно.       Катрин пошатнулась и в буквальном смысле упала прямо в его руки. Мгновение — и он обнял её слишком крепко, искажённой пародией на заботу. Но в этот момент раздался выстрел. Потом второй. Потом крик.       — Отец! — вырвалось у неё.       Она вывернулась из его рук и метнулась к двери. Лицо Бенджамина исказилось — не страхом, нет, — раздражением. Как будто кто-то прервал сцену, которую он уже мысленно срежиссировал. Катрин не слышала ничего, в голове грохотали только пушки.       — Да стой же ты. Упрямая! — почти рыкнул Фоули.

***

      Пушки грохотали одна за другой, заполняя воздух едким дымом и оглушительным рёвом. Адмирал Палмер, стоя на шканцах, командовал каждым орудием и каждым матросом, его голос звучал чётко сквозь канонаду:       — Правый борт — огонь! Картечь! — он повернулся к канонирам. — Готовить второй залп!       Чёрный пиратский корабль, казавшийся сначала неуклюжим, теперь двигался с пугающей грацией. Его носовая фигура — тот самый Левиафан — словно ожила, оскалив деревянные клыки, когда судно резко сменило курс.       — Смит! — Адмирал схватил лейтенанта за плечо. — Лево руля! Дать залп по такелажу!       — Но господин Адмирал, это поставит нас под ветер! — Смит побледнел. — Они возьмут нас на абордаж!       — Разворачивай! — рыкнул Палмер, выхватывая саблю. — Иначе мы все сгорим!       Фрегат начал медленный разворот, но пиратское судно уже было слишком близко. С жутким скрежетом их борта сошлись.       Первыми полетели абордажные крючья — десятки железных когтей впились в дубовые борта. Канаты натянулись, как струны гигантской арфы.       — К оружию! — закричал Адмирал, но его слова потонули в первом залпе пиратских мушкетов.       Палубу заволокло дымом. Из тумана, как демоны, вынырнули абордажники — полуголые, с почерневшими от пороха лицами, вооружённые кривыми саблями и топорами. Их рёв смешался с криками раненых матросов.       Пираты безжалостно крошили красные мундиры своих противников и резали живую плоть. Смит орудовал саблей налево и направо, один из пиратов с кривыми зубами и золотой серьгой попытался наброситься на него со спины, но тот ловким движением корпуса увернулся от захвата, пират свалился за борт корабля, и с диким криком полетел в бушующую водную гладь. Он уверенно выпрямился, и направил лезвие на следующего визави, но грохот от попадания ядра в мачту прямо над его головой контузил лейтенанта и заставил отшатнуться с болью в голове.       В трюме ситуация обстояла не лучшим образом. Пираты ловко пробирались внутрь отсека через ходы под пушками, и нападали на ничего не подозревавших канониров, сосредоточенных только на ядрах и орудиях.       Адмирал Палмер меж тем расправлялся с противниками, одним за другим. Сначала на пути Капитана встал рыжий великан с абордажным топором, он замахнулся с остервенением. Палмер ловко парировал, и сталь зазвенела, высекая искры. Контратака последовала мгновенно — остриё скользнуло по горлу, оставив пенный кровавый след. Далее появился юркий малец с парой кривых кинжалов, который бросился сбоку. Адмирал развернулся, приняв удар на гарду, и мощным пинком отправил нападавшего за борт. Третий застыл в нерешительности — и этого оказалось достаточно. Лезвие сабли пронзило глазницу, выйдя из затылка с хрустом раздробленной кости. В воздухе повисла дымка от начавшегося локального пожара на борту, и Адмирал, отмахиваясь от смога, стал пробираться к свежему воздуху, как вдруг увидел до боли знакомую фигуру, которая неспешно приближалась к нему.       …Оглушённый ревом пламени и звонким лязгом железа, Адмирал Вильям Палмер смотрел сквозь дым, отгоняя чад рукой, его грудь тяжело вздымалась от усталости — возраст давал о себе знать. Сабля в его руке была покрыта алыми каплями, а мундир испачкан в копоти, словно и он только что вышел не с корабельного совета, а из самой преисподней. Он замер.       Из плотного клубящегося дыма, точно из врат загробного мира, неторопливо вышел силуэт. Сначала — лишь тень. Затем очертания: высокий, широкоплечий, не сгибавшийся под весом лет. Ступал он так, словно волны сами подчинялись его ногам. Не торопясь. Уверенно, почти вызывающе. Шаг — как удар барабана на казни. И с каждым шагом лицо становилось всё отчётливее: черты резкие, словно вырезанные ножом по граниту, кожа загорелая, но без пятен времени, яркие, чистые, холодные, как альпийское озеро, глаза, в которых мерцали всполохи ледяного безумия и веселья, как в глазах человека, что в равной степени умеет жить и убивать.       И имя ему — Дориан де Морте.       Проклятие Карибского моря. Капитан «Тёмного Левиафана» — корабля, о котором шептали на всех материках, будто бы он вышел из глубин самой бездны, гружённый черепами и тенью. Харизматичный демон со смутным прошлым, отпавший от мира приличных людей, ставший живой легендой — и кошмаром кораблей.       Он был красив, нечеловечески красив даже в относительно преклонном возрасте, но то была красота опасного зверя, вычурного яда в бокале. Волосы — чёрные, с легкой сединой на висках, как рано потревоженная метель. Фиолетовый мундир с чёрной розой на лацкане, сапоги до колена, шпоры молча звенят. Каждое его движение — как танец на дуэли, каждый взгляд — как пощёчина с вызовом.       Он остановился в нескольких шагах от Адмирала, наклонил голову — почти в насмешливом поклоне. И улыбнулся.       Та самая хищная, дьявольская ухмылка, как у кота, загнавшего мышь в угол.       — Вильям, мой старый друг… — начал он голосом бархатным, с лёгкой хрипотцой, будто бокал дорогого рома в ночной штиль. — Какая досада, что наша встреча происходит при таких обстоятельствах.       Он медленно вытащил саблю с гравировкой, её лезвие переливалось, как змея на солнце.       — Я бы предложил тебе ром, но, увы… — Дориан прищурился. — Не в моих правилах пить с прихвостнем коронованного самозванца.       Вильям расправил плечи. На лице — стальная решимость. Его голос был прямой и гордый:       — Я почту за честь ходить под флагом Его Величества.       Дориан расплылся в улыбке, полной безмерного презрения и театральности. Он выполнил ироничный поклон, словно королевский шут в центре зала.       — А я почту за честь похоронить тебя под ним, — это было сказано тихо, как шелест пепла, и резко, как пощёчина шпагой.       Вильям вскинул подбородок, пытаясь не поддаться на провокацию. Он знал: этот человек — сам провокация, воплощённая в шёлк и сталь. Всё его существо — изысканное оскорбление порядку и чести. Он оглядел противника с головы до пят. Чужое оружие сверкало, как зубы акулы.       — В прошлый раз ты был моложе, — сдержанно бросил Адмирал.       В глазах Дориана на секунду вспыхнул огонёк прежней боли — или ностальгии? Кто знает. Но тотчас исчез. Он рассмеялся, коротко, сухо, словно ворон каркнул на виселице.       — Время берёт своё, Вильям… Но не у каждого отнимает зубы.       Шпага вздрогнула в его руке, как змея, готовая к броску.       — Готовься. Сегодня я принесу твою голову морю, — прошипел Адмирал, расправляя плечи.       После этих слов Дориан ринулся в атаку, его клинок сверкнул в солнечном свете, описывая смертоносную дугу. Адмирал едва успел парировать удар — сталь звонко запела, высекая сноп искр. Оба бойца отпрыгнули назад, оценивая друг друга взглядами опытных воинов, чьи тела помнили каждое движение, отточенное в сотнях сражений.       Дориан возобновил натиск, его атаки напоминали танец смерча — стремительные выпады чередовались с коварными финтами. Адмирал отступал, его сабля рисовала в воздухе защитные восьмёрки, но вдруг перешел в контратаку. Ветеран ловко использовал момент, когда Дориан перенёс вес на переднюю ногу. Рукоять эфеса со всей силы врезалась в челюсть пирата, заставив того споткнуться. Клинок Дориана едва не выскользнул из пальцев, но в последний момент он совершил невероятный кульбит, откатившись к самому носу корабля.       — Ты знаешь, что мне нужно, Вильям! — процедил Дориан сквозь зубы, вытирая разбитые губы тыльной стороной руки. Его глаза горели яростью, смешанной с чем-тоб похожим на отчаяние.       — Знаю, поэтому и буду сражаться до последнего! — Адмирал перешёл в наступление, его удары обрушились градом. Три точных выпада заставили Дориана отступать по узкому бортику, балансируя как канатоходец, каблуки его сапог уже свешивались над бурлящей бездной.       Внезапно Адмирал сделал неожиданный манёвр — левой рукой выхватил из-за пояса компактный мушкетон и навёл на голову противника, который пошатнулся, едва удерживаясь за рею.       Дориан поднял бровь и обреченно посмотрел на Вильяма. Его глаза, до невозможности глубокие, пронзили Адмирала в самую душу так, что тот больше не видел почти что своего ровесника в этом пирате, а всего лишь юношу, который к своим годам видел невообразимо много, и весь этот груз он держит в себе. Юношу, который отчаянно сейчас цеплялся за жизнь, словно из его легких кто-то выбивал последние глотки воздуха.       Щелчок курка… Глухой свист… Осечка.       В этот роковой миг Дориан молниеносно среагировал, совершив прыжок, его нога выбила оружие, а плечо врезалось в грудь Адмирала. Оба тела с грохотом рухнули на палубу. Когда Адмирал попытался подняться, за его спиной с оглушительным треском рухнула горящая мачта, перекрыв путь к отступлению. Искры и пепел кружились в воздухе, как адские снежинки.       — Бежать некуда! — Дориан медленно приближался, его голос звучал металлически. — Сдавайся! Или дерись, как мужчина!       Больше не было того юношеского испуганного взгляда, лишь оскал хищника перед нападением. Адмирал сделал последний отчаянный выпад, но годы взяли свое — его удар потерял былую силу. Дориан парировал одним движением, его контратака была безжалостна. Удар в запястье — и сабля выпала из ослабевших пальцев. Молниеносный выпад — сталь вошла в бок, чуть правее живота. Подсечка — и Адмирал рухнул на колено.       Кровь залила парадный мундир, когда дрожащие пальцы вцепились в рану. Перед глазами Адмирала замерло остриё сабли, дрожащее в такт тяжёлому дыханию Дориана.       — Сноровка уже не та, не так ли? — в голосе пирата звучала странная смесь торжества и горечи. — Три года, Вильям… Три, мать его, года этой погони… И вот финал.       Адмирал поднял голову, его улыбка была страшной и прекрасной одновременно:       — Тебе её не заполучить… — пузырящаяся кровь появилась на его губах. — Она умрёт со мной.       Дориан медленно покачал головой, его глаза вдруг стали невыносимо старыми:       — Вильям, Вильям… — он вздохнул. — Актер из тебя никудышный, думаешь, я не видел, что у тебя выглядывает из-под мундира?       Глаза Адмирала наполнились шоком. А в следующую секунду сабля полоснула его морщинистую шею. На этом жизнь Адмирала морского флота Его Величества и Губернатора Ямайки Вильяма Палмера подошла к концу.       Корабль Адмирала Палмера пылал, как закат над умирающим королевством. Вздымаясь над мачтами, чёрный дым рвался к небу, превращая гордую корону Империи в угольную тень прошлого. Доски трещали, канаты пылали, как заплетённые волосы ведьмы, и даже море шипело, когда огонь облизывал его поверхность. На этом фоне пираты де Морте стояли, словно тени Тартара, тяжело дыша, в гари и крови — но победившие.       Тела в красных мундирах валялись безжизненно, как брошенные марионетки. Несколько пиратов, чьи лица покрывали ссадины и раны, сидели у борта, перевязывая себе плечи.       Сквозь дым, прихрамывая, вышел Тердюкас — квартирмейстер «Тёмного Левиафана», правая рука Дориана. Палач с сердцем дирижёра. На вид ему было двадцать с «хвостиком», но в глазах — пепел сотен пожарищ. Его чёрный кожаный мундир, надетый прямо на голое тело, казался скорее второй кожей, чем одеждой — кровь стекала по нему, как по доспеху. Чёрные волосы — спутанные и собранные банданой, как у свирепого морского духа, взгляд — зелёный, как яд, с неизменной издёвкой в уголках. Над губой — старая зарубка, словно память о тех, кто не понял, когда нужно молчать.       Он подошёл к Дориану, не кланяясь — им это было ни к чему. Он просто слегка покачнулся на уцелевшей ноге и протянул капитану рубаху одного из павших. Дориан молча принял её, медленно, с выверенной грацией убийцы, вытер клинок, будто гладил змею, после чего отдал тряпку обратно, даже не взглянув.       — Сколько? — спросил он без эмоций, глядя на пылающий флаг Его Величества, теперь символ падения.       — Пятерых потеряли насмерть, еще десять оклемаются, — ответил Тердюкас, поправляя красный платок, повязанный на бедрах. — И один сгорел, как свеча, в пороховом трюме. Остальные — живы. Вышли сухими, насколько можно.       — Жаль. Но допустимо.       Неожиданно из трюма начали выносить трофеи. Пираты, смеясь и подбадривая друг друга, тащили на палубу тяжёлые сундуки, обитые латунью и кожей, словно сами черти спустились за сокровищами преисподней. Один за другим громко открывались засовы, отлетали крышки, и на свет высыпались горы золота, кольца, цепи, старинные кубки, резные идолы из слоновой кости, сверкающие изумруды и рубины величиной с птичье яйцо. Всё это пело, сверкало, дразнило взгляд — шумным, хищным блеском.       Картина маслом была развёрнута прямо на палубе: один пират танцевал с серебряной вазой, другой пытался надеть ожерелье через шляпу, третий примерял на себя шкуру леопарда, под осуждающий взгляд Капитана на всех подряд.       И вот, последний сундук, самый тяжёлый, вытащенный с натугой, с особой осторожностью. Крышка с резным замком отлетела — и тишина легла на палубу. Внутри не было золота. Не было оружия.       Там лежало свадебное платье.       Безупречно-белое, дорогое, явно шитое на заказ в лучших салонах Лондона, вышитое жемчугом, тончайшим кружевом, с длинным подолом, как у сказки, забывшей, что мир — не доброе место. Оно было совершенно неуместным среди дыма, золота и крови.       Все замерли. Потом послышались усмешки, гогот, кто-то пошутил:       — Вот это трофей, парни! Баба на борту!       — Теперь будет кому петь нам вместо прекрасной Анжелики с Тортуги! Или еще что…       Пираты ликовали, кто-то сделал вид, что собирается примерить платье, другой шутливо упал на колени, делая предложение — в общем, атмосфера была как у волков, учуявших мясо в чистом поле.       Дориан не смеялся.       Он подошёл. Медленно. Спокойно.       Мужчина коснулся платья кончиками пальцев, нежно, почти с благоговением, как археолог прикасается к окаменевшему сердцу Древнего мира. Взгляд его стал отстранённым, Дориану что-то вспомнилось, но он не дал себе погрузиться в глубины памяти. Пальцы убрались прочь, как будто платье обжигало. И в тот же миг…       Оглушительный, разрывающий крик. Женский.       Он пронзил тишину, как гарпун, вонзившийся в китовую плоть.       Театрально закатив глаза и раздраженно помотав головой, де Морте быстрым шагом пошел в ту сторону, откуда доносился крик и грохот. Лестницы были покрыты сажей, стены почернели, словно уголь. Пламя, пожравшее половину палубы, ещё не успело добраться до внутренних кают, но жар был такой, что казалось — сам воздух хрипит. Дориан шёл быстро, бесшумно, как сама тень, его шаги гулко отдавались в полыхающем нутре захваченного корабля.       Он перешагнул через изогнутое тело офицера в красном мундире, чьё лицо застыло в гримасе ужаса. Дальше — ещё двое служивых, один из которых всё ещё сжимал эфес шпаги, даже после смерти. Кровь тянулась алой змейкой вдоль пола, и под подошвами ботфортов она тихо чавкала, как мокрая кожа. Капитан не обращал на это внимания. Это был уже не ужас — это был шум фонтанов Версаля для того, кто вырос среди рёва штормов.       Дориан почувствовал вибрацию — не звуковую, почти кожей — идущую из одной из кают. Резкий женский голос, глухая брань, звук разбившегося фарфора. Капитан распахнул дверь не рывком — нет — он сделал это с ленивой, пугающей грацией. И в проёме ему открылось зрелище, от которого в былые годы начинались дуэли, заканчивались дипломатические союзы и ломались судьбы мужчин.       Комната была прекрасна — девичья каюта, утопающая в мягких тонах розового шелка, со стенами, украшенными изысканными картинами, мольбертом, заваленным набросками, и тонким ароматом лаванды и чернил. Кровать — резная, с балдахином, — расправлена, но в беспорядке, словно кто-то недавно резко встал с неё. Возле стола — он.       Здоровенный матрос, весь в поту и грязи, с ухмылкой, ползущей по лицу. Он прижал девушку к столу, одной рукой удерживая её за талию, а второй ловко пресёк её очередную попытку ударить вазой. В руках — кусок ткани от её платья.       Катрин, сверкающая чёрными глазами, как ножами, была в отчаянии, но не сломлена. Дыхание девушки было сбивчивое, щёки раскраснелись, тёмные волосы растрепались, но в ней всё ещё пылало то, что даже страх не мог задушить — воля. Дориан на мгновение прислонился плечом к дверному косяку, скрестил руки на груди и вздохнул с театральной усталостью, словно наблюдая акт пьесы, слишком знакомый, чтобы будоражить.       — Какая знакомая сцена… — прошептал он самому себе, скучающе щёлкнув пальцами по косяку.       А вслух, чуть громче, с ленивым презрением, но голосом, от которого глохли веселья в тавернах, он сказал:       — Матрос. Отойди от моей добычи.       Слово «добыча» повисло в воздухе, как канат петли.       Матрос по прозвищу Грим обернулся, глядя с ухмылкой, но в его взгляде уже зарождался ужас. Лицо, ещё секунду назад довольное, побледнело, словно он увидел саму Безмолвную Волну, забирающую грешников. Из теней рядом с Дорианом возник Тердюкас, как выныривает акула из глубин.       — Капитан, ты, как всегда, убиваешь азарт, — хмыкнул он, заглядывая в каюту. — Но по морским законам лучшая женщина на борту принадлежит либо Капитану, либо квартирмейстеру.       Он бросил быстрый, наглый взгляд на Катрин, покачал головой с усмешкой и продолжил:       — Так уж и быть. Если тебе надоест, я приму эту… участь.       Катрин не могла понять — шутят они или нет. Её грудь тяжело вздымалась, руки дрожали. Грим попятился, не осмелившись глядеть Капитану в глаза, словно был уже мертвецом, которого просто ещё не добили. Но Дориан стоял спокойно, не приближаясь. Его глаза — те самые глубокие голубые омуты — смотрели на Катрин, словно в упор, с ноткой осуждения.       Он наклонил голову. Чуть заметно улыбнулся.       Катрин будто почувствовала, как открылось второе дыхание. Она выпрямилась, вполне смело подходя к все еще стоящему у дверного косяка Дориану. Поскольку он оперся на него, то буквально сам дал девушке преимущество смотреть ему в глаза на одном уровне. Де Морте наигранно улыбался, не прерывая зрительного контакта, а девушка же раскраснелась от гнева еще сильнее.       — Что это все означает?! Я немедленно требую объяснений ваших действий! Мой отец Адмирал Его Величества и, вдобавок, Губернатор всей Ямайки! Мой жених Виконт Бенджамин Имери Фоули! Они вас по стенке размажут, неужели ваш статус позволяет творить подобное?!       — Бог ты мой, сколько гордыни и уверенности в этих словах, но, боюсь, ваше и без того шаткое положение зависит целиком и полностью от вас. — Дориан ухмыльнулся и, глядя в глаза девушки, произнес: — Единственный твой шанс остаться живой и невредимой — убедить меня, что ты ценный ресурс на этом корабле.       — В каком это смысле? — Катрин опешила еще больше, поглядывая на второго незнакомого мужчину.       Матрос незаметно свинтил. А Тердюкас, набравшись китайской наглости, шарился по ее полкам, будто вынесенного с корабля добра ему было мало.       — Мой отец вас казнит! Кто вы вообще такие? — Слух девушки резко прорезал грохот ее любимой музыкальной шкатулки, которую пират уронил на пол. — Какое вообще вы имеете право врываться в женскую спальню?! Вы себе представить не можете, но моя жизнь намного ценнее всех вас, вместе взятых!       — Милая моя, мои подошвы, как и сабля, пропитаны кровью солдат этого корабля. Весь ваш ценный груз медленно, но верно кочует на другое судно, а поскольку на мне нет ни одного плешивого герба короны, то вывод только один — мы пираты. Кстати о грузе, платье просто шикарное, среди команды за него будет бойня. — Дориан демонстративно засмеялся прямо в глаза обескураженной девушки. — Или за твою демонстрацию его посадки, как пожелаешь.       Девушка оторопела еще больше, медленно, но верно осознавая, что произошло, пока она была тут заперта. Мысли крутились набатом в голове, но язык не поворачивался узнать, что стало с отцом, ей оставалось только надеяться, что он сумел спастись или что Фоули, сбежавший из каюты на помощь, действительно ему помог.       Поняв слова этого пирата несколько иначе, она выпрямилась по струнке и сморщила лицо, показывая, насколько ей мерзко.       — Уж лучше верная смерть, чем… чем… — смелости сказать это вслух не хватило, она опустила глаза впервые после начала диалога с ним.       — То-то же, — лицо Дориана приняло серьезный вид, он взял в руки стул, сделанный из дерева белого редкой породы, и уселся на него, не сводя с девушки глаз, облокачиваясь о спинку руками. — Давай начистоту, у меня нету никого желания лишать тебя жизни, но и тебе стоит поубавить пыл. Если меня слушаться, то я стану хорошим союзником, и сделаю так, что с твоей головы не упадет ни один волос вплоть до прибытия на берег. Но ты должна понимать, что за все есть своя цена.       Палмер нервно рассмеялась, сложив руки на груди, и слегка наклонилась.       — Тебе в уши надул соленый ветер, или возраст не позволяет слышать так же четко, как я говорю? Я уже сказала, что лучше смерть, — девушка отвернула лицо, осознавая, что в любой момент в нее могут выстрелить, но лучше так, чем превратятся в реальность те ужасные картины, которые уже успело нарисовать ее воображение в первые несколько секунд.       Дориан закатил глаза и нервно вздохнул.       — Мне не интересно твое тело, видишь ли, я не совсем «обычный» пират. Не люблю хвалиться, но если говоря простыми словами — я Капитан. И если Капитан лично приходит к пленнику, то значит ему есть что предложить в обмен на информацию.       Тердюкас усмехнулся в углу каюты, скромно продолжая лазить где попало.       — Что же ты можешь мне предложить, есть еще силы в пороховницах? Жизнь? Еще скажи: слово джентльмена удачи, что с моей головы не упадет ни один волосок, да? — нервы девушки сдавали. — Я ни за что в жизни не пойду добровольно на твое ржавое корыто.       — Я предлагаю безопасность. — Дориан достал из нагрудного кармана свернутый лист пергамента. — У меня есть эта карта, с шифрами по её прохождению, сделанными твоим отцом. — Дориан развернул карту перед девушкой. — Птички напели мне, что ты так же была сильно погружена в расшифровку этих символов, поэтому я хочу гарантировать тебе то, что ты доберешься до большой земли в целости и сохранности, а ты мне лишь поможешь разгадать загадки твоего отца.       Его пальцы скользнули по краю старинного пергамента. Карта была из тех, что не найти ни в Адмиралтействе, ни в пыльных архивах короны. Линии, шифры, символы, координаты, нанесённые от руки — небрежно, но с той аккуратной одержимостью, что бывает только у великих умов или безумцев.       Катрин стояла у стены, руки скрещены, лицо затянуто холодной маской. Но как только она заметила карту, дыхание застыло в груди, а кровь ударила в виски.       — Откуда она у тебя? — голос её сорвался, хрипловатый, почти в ужасе.       Дориан не поднял взгляда. Он только указал пальцем на карту, как на живую шахматную доску, где фигуры уже начали свой смертельный танец.       — Забавная вещь, правда? Почерк твоего отца. Его клеймо. Его проклятое чутьё на тайны, которые лучше не будить, — он бросил короткий взгляд на неё. — Ты ведь умеешь читать её, леди Катрин?       Она рванулась вперёд. Одним движением вырвала карту из его руки, как будто боялась, что она исчезнет в пыли, если не схватить её немедленно. Её глаза метались по знакам — знакомым, пугающе знакомым. Каждый символ — шепот из детства. Каждая линия — ночной рассказ отца у глобуса, под звуки чаек и скрип мачт. И всегда, всегда в этих рассказах была одна фраза, как заклинание:       «Никогда не позволяй этой карте попасть в чужие руки, Катрин. Она не к сокровищам ведёт, а к гибели».       Она дрожащими пальцами медленно сложила карту. Пауза. Тяжёлая, как железо. Затем — вспышка:       — Ты жалкий пират, решил на старости лет обзавестись якобы сокровищами, — процедила Катрин сквозь зубы, — но найдешь только смерть. Ты вор, вылезший из тени, чтобы шантажом добиться помощи. Думаешь, я стану тебе чем-то полезна? Я лучше умру, чем помогу с поиском смерти сотне людей.       Её слова резали, как ледяной нож по ране. И попали точно в цель. Дориан на долю секунды отвёл взгляд. Всё его лицо будто на миг померкло, исказилось болью, которую он не позволял себе показывать годами. Он опустил глаза, и в это мгновение он был не Капитаном проклятого судна, а тем, кем был когда-то — мужчиной, который любил свою красоту, как оружие, как часть своей власти. А теперь он слышит, как в её голосе сквозит отвращение. Раньше его слова умели убеждать молниеносно, а сейчас над ним насмехались.       Но он ничего не ответил. Он молчал.       Тогда в тишине шагнул вперёд Тердюкас. Его походка — уверенная, почти танцующая, как у зверя, играющего с добычей. Он уже слышал достаточно. Рука, загрубевшая от соли и стали, поднялась, и он без предупреждения прижал к её лицу платок.       — Мне надоела эта болтливая девчонка, — сказал он, без тени эмоций.       Катрин успела только всхлипнуть, дёрнуться, и… всё исчезло. Глаза затуманились. Мгновение — и её тело обмякло в его руках, как перо, сорвавшееся с крыла ангела в самую пучину.       Тердюкас перехватил её под плечи и бросил взгляд на Капитана, смотрящего в пол:       — Куда её, Капитан? В твою каюту? Или в карцер, пока не остынет?       — В мою каюту её, и без вопросов, девчонка впечатлительная, но как добыча сойдет, также сообщи парням, что через полчаса все должны быть на корабле.       Дориан устало опрокинулся на спинку стула и глубоко выдохнул. Его давняя война с Палмером закончилась, теперь все, что ему осталось — последний рывок, расшифровать загадки карты, из-за которых придется нянчиться с девчонкой. Мысли кружились в его голове, он задумывался, что мог бы и сам все разгадать, но для этого нужно драгоценное время, которым он не располагал, ведь за этот бой Дориан почувствовал, что на его теле стало на одну морщину больше…