Пираты Тёмного Левиафана

      Катрин металась в постели с высоким резным изголовьем, утопая в мягких подушках и тяжёлых бордовых простынях. Над ней нависал закрытый со всех сторон плотный шёлковый балдахин, и в какой-то момент, запутавшись в его тканях, она забилась ещё сильнее, как птица в клетке. Её дыхание было сбивчивым, почти судорожным. Сквозь стиснутые губы прорывался едва слышный, обрывочный шёпот — несвязные слова, но в них угадывались знакомые имена и страх: «Капитан… Тердюкас… нет… не надо…». На висках проступили капли холодного пота, тёмные пряди липли к коже. Пальцы судорожно сжимали бордовые простыни, сминая их в жёсткие комки, словно в этих тканях можно было спрятаться от того, что творилось в её голове.       Вдруг она резко вырвалась из пелены кошмара — распахнула глаза так, будто в лицо ударил ледяной ветер. Зрачки расширены, взгляд метался по сторонам в паническом поиске. Несколько секунд она дышала, словно после бега, а потом приподнялась и откинула полог балдахина.       Взгляд упал на стены, мебель, расстановку вещей — и сердце болезненно сжалось. Эта каюта… Она знала её. Тёмное дерево панелей, тяжёлые занавеси, массивный шкаф с латунными петлями, полумрак, в котором еле угадывался блеск штурманских карт на столе. Всё до мельчайших деталей совпадало с тем, что она видела в тот день на «Тёмном Левиафане». Страх вполз под кожу ледяными когтями. Что, если всё пошло не так? Что, если Тердюкас уже здесь, а она снова в руках у его людей? Где Дориан? Где Бенджамин? Живы ли они?       Она медленно спустила ноги на пол, и в ту же секунду ощутила мерное, едва заметное покачивание под ногами. Её чуть повело в сторону. Это было как удар: корабль уже в открытом море, пути назад нет. Тревога смешалась с чем-то более острым — с отчаянной решимостью. Шаткой походкой Катрин дошла до шкафа, рванула кортик, торчащий в дверце так резко, что петли жалобно скрипнули. Она выдернула его одним резким движением, чувствуя, как холод металла обжигает ладонь.       Сжимая оружие, она глубоко вдохнула, будто собираясь с силами, и, всё ещё едва удерживая равновесие, вышла из каюты, готовая встретить всё, что ждёт её за порогом.       Катрин остановилась в узком полутёмном коридоре, сжимая кортик так, что пальцы побелели. Сквозь приоткрытую дверь доносились голоса — глухое бормотание, обрывки слов, и иногда — громкий, грубый мужской смех. Она пыталась уловить смысл, но звуки словно преломлялись в голове, расплываясь и теряя форму, как в дурном сне.       Вдруг чей-то окрик снаружи прорезал ночь, и резкий толчок в борт корабля будто подхватил её на волне. Девушка, теряя равновесие, буквально пролетела коридор и вывалилась на палубу, едва удерживаясь на ногах.       Мгновение — и её взгляд уткнулся в ночную картину: над головой рассыпалось чёрное небо, усыпанное холодными звёздами, а впереди, за круглым столом, горели свечи и склонились люди. Не грубые, загорелые морды пиратов, а лица светлокожих мужчин в чистых рубахах. И среди них, спиной к ней, выделялся фиолетовый мундир, который она узнала бы из тысячи. Дориан.       Сердце на миг пропустило удар, а вместе с ним в грудь хлынула тёплая, почти обжигающая волна облегчения. Она не на том корабле. Она в безопасности.       — Дориан, я… — выдохнула она с дрожащей, но уже почти радостной улыбкой.       И в тот же миг над ней, в тени такелажа, что-то промелькнуло. По натянутой верёвке стремительно пронеслась фигура, оставив за собой шорох каната. На палубу ловко спрыгнул темноволосый юноша с лукавым прищуром, и, поклонившись, озорно рассмеялся. На нем не было ничего, кроме скромных черных штанов и красной банданы, которая подвязывала длинные волосы.       — О, сеньорина наконец-то проснулась! — произнёс он певуче. — Я так мечтал познакомиться с вами. Сеньорина, быть может, проголодалась?       Катрин невольно отшатнулась, выставляя перед собой лезвие кортика. Всё это было слишком… живо, слишком странно после того, что она видела во сне. Она бросила взгляд на фигуру за столом — и в тот миг он обернулся.       Её дыхание оборвалось.       Это был не Дориан. На неё смотрело бледное, искажённое ненавистью лицо Бенджамина. Его глаза — потускневшие, лишённые жизни, — прожигали её насквозь. Из уголка рта тянулась тёмная струйка крови, капающая на лацкан. Он поднялся, вытаскивая из-за пазухи мушкет, и с него тоже капала свежая, густая кровь.       — Ну же, Кэтти, — проговорил он хрипло, тянуще. — Повтори ещё раз. Предай меня снова… ну же.       Он пошёл к ней, и с каждым шагом становился всё выше, тень его росла, а лицо искажалось в звериную гримасу ненависти. Губы растянулись в оскале, и он зашипел, обнажив зубы, словно готовясь вцепиться в неё. Катрин видела, как вместе с его словами из горла вырываются пузыри крови, как будто простреленное лёгкое всё ещё пытается дышать.       В голове её раздался его голос — отчётливый, ближе, чем он мог быть: «Давай, Кэтти. Повтори. Заставь меня упасть ещё раз».       Она попятилась, споткнулась о брошенные веревки, и мир перед глазами дрогнул.       — Нет… нет, я не делала этого! Уходи! Оставь меня! — почти крикнула она, голос сорвался на отчаянный шёпот.       Её спина упёрлась в стену надстройки, и она буквально сползла вниз, прижимая колени к груди. Лицо спряталось в ладонях, и слёзы сами хлынули, горячие, солёные, обжигающие кожу.       — Б-б-бенджамин… Я… я… — губы дрожали, слова рвались наружу судорожно, — не хотела, чтобы всё было вот так…       Её плечи содрогались, она дрожала, как осиновый лист, а вокруг всё смешалось — шаги, тени, далёкий смех команды.       — Катрин? — рядом раздался голос Дориана, но в её сознании он тонул в эхе отдаленным: «Предай меня снова…».       Она понимала, что это не реальность, но воспоминание о том, как она нажала на спуск, прожигало её изнутри, и от этой мысли было тяжелее, чем от любых угроз. Темноволосый паренек стоял в оцепенении и только и мог, что неловко поднять ладони и с интересом рассматривать Катрин.       На шум сошлась весомая часть команды. Катрин раньше не видела никого из этих людей, они не были похожи на островитян, стиль их одежды и грубость кожи исключали версии о том, что это блаженные французы из Марселя или испанцы из Бильбао. Волосы почти у всех были русые, поэтому Италией тут тоже не пахло, а, может, это были русские?       На этих мыслях Катрин совсем осела, отец рассказывал ей про ужасы русского оружия в противостоянии со шведами, и кровавом Иване Грозном, который казнил своих наложниц за малейший проступок.       — Так, а ну разошлись! Работы у вас мало? Можно и добавить! — голос Дориана прорезал нагнетающую тишину, словно маяк в пучине тьмы, вернул её в сознание. — Леди, всё порядке? Что с вами? — Он поднял Катрин на ноги, удерживая за предплечья. — Боги, да вы вся дрожите… — добавил мужчина тихо, чтобы заведомо не опозорить ее перед толпой собравшихся зевак.       Мужчина вскинул голову, оглядывая пространство вокруг, команда стояла, как вкопанная, ожидая приказа или пояснения Капитана. Де Морте поджал сухие губы и, оперев девушку на себя, поспешил к каютам. Мужчины провожали Капитана с напуганной и дрожащей девушкой задумчивыми взглядами.       Подходя к дверям капитанской каюты, Дориан обратился к жилистому седовласому мужчине, который невозмутимо следовал за ними:       — Всеволод, скажи матросам вернуться к работе, — Дориан бровями молчаливо показал на бледную девушку, которая не издавала ни звуки, и, не дожидаясь ответа, удалился в каюту.       Уже в безопасном месте, удаленном от всех косых взглядов, Дориан проявил вежливость и накинул девушке на плечи свой мундир. Катрин шла, едва переставляя ноги, почти не сопротивляясь тому, что её ведут. Мысли путались и тонули в хаосе образов: бледное лицо Бенджамина, мушкет, кровь на его груди — и тут же рядом спокойный, уверенный голос Дориана. Она словно не могла ухватиться за реальность, позволяя событиям течь мимо неё, будто она сама стала чьей-то марионеткой. Не замечая того, как пальцы до боли сжимали холодный металл кортика, девушка непроизвольно прижалась к Дориану, и её безвольная голова упала ему на плечо. Глаза, затуманенные испугом и бессонной истомой, поднялись вверх и уловили знакомый профиль. Чёткие очертания прямого подбородка, резкие линии скул и вытянутый, с лёгким изгибом, нос — всё это вдруг показалось ей странно надёжным, почти родным. Губы Капитана были плотно сжаты, но именно в этой сдержанности она ощутила спокойствие.       От его мундира тянуло терпким, горьковатым запахом табака и неожиданно мягким оттенком лаванды. А тяжёлая ладонь, уверенно лежащая на её плече, будто приковала её к земле, возвращая из зыбкой бездны кошмаров. Катрин выдохнула, как будто впервые за долгое время смогла вдохнуть полной грудью.       Дубовая дверь за их спинами глухо закрылась, отрезав посторонние взгляды. Дориан мягко, но настойчиво усадил её в кресло. Девушка буквально плюхнулась в него, словно в теле больше не осталось ни капли силы, и глаза её тут же уставились в пол. Картинка под ногами расплывалась, доски плавали и колыхались, словно волны. Пальцы автоматически потянулись к краям мундира и судорожно затянули ткань на груди, кутаясь в неё, будто в единственный спасительный кокон. Она сжалась в кресле, плечи поднялись, дыхание сбилось на короткие, неровные вздохи.       — Я… я не хотела… — сорвалось с её губ глухо и почти беззвучно. Голос был чужим, неуверенным, дрожащим. — Я не понимаю… — она прижала ладони к вискам, словно пытаясь удержать разрывающиеся мысли. — Всё произошло так, как я помню?.. Я… убила человека?..       Последние слова вырвались тонкой ниткой, и её взгляд, полный ужаса и растерянности, всё ещё упирался в пол, не смея подняться выше. Лицо побледнело, а губы беззвучно шевельнулись, повторяя: «Я не хотела…».       Дориан стоял молча — и только шум моря за бортом и редкий скрип деревянных балок нарушали вязкую тишину каюты. Свет от масляной лампы колебался, отбрасывая тёплые и тревожные отблески на его лицо. Он нахмурился, чуть наклонил голову, внимательно вглядываясь в Катрин — в её застывшее, бледное, до хрупкости измученное лицо, в пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в край мундира.       Мгновение он ещё стоял неподвижно, словно решая, стоит ли говорить вообще, а потом с тихим выдохом подошёл к столу, попутно захватывая с комода увесистую бутылку, снял пробку и плеснул густой янтарной жидкости в два кубка.       — Не запасы Санти, конечно, — произнёс он с усмешкой, в которой слышалась ирония, но не насмешка. — И уж точно не то благородное французское вино, к которому вы, леди, привыкли под музыку клавесина. Зато, — он поднял кубок, — обычно помогает.       Он протянул ей кубок, и Катрин, не поднимая взгляда, неуверенно взяла его. Руки её дрожали, и ром в кубке чуть колыхнулся, как море за иллюминатором. Сделав крошечный глоток, она тут же сморщила нос, кашлянула, но не поставила кубок обратно.       Дориан, скрестив руки, на мгновение замолчал. Потом тихо произнёс, глядя в сторону, будто обращаясь не к ней, а к теням на стене:       — Вы никогда прежде не видели смерть, Катрин, — голос его был низким, чуть хриплым, но без упрёка. — Ваша жизнь до сих пор проходила среди кружев, приличий и фальшивых улыбок при свечах. А за стенами дворца — всё проще, честнее… и страшнее. Здесь человек сам решает, как жить и как умереть. Без благословений, без одобрений, без оркестра, — он усмехнулся уголком губ. — Смерть — неприятная спутница, но, боюсь, вне вашего мира без неё не выживают.       Губы девушки чуть дрожали, взгляд блуждал где-то в пустоте, мимо Дориана, мимо стены, мимо всего. Она с трудом глотнула ром, потом выдохнула и тихо, почти шепотом произнесла:       — Я… представить себе не могла, что когда-нибудь мне придётся решать — жить кому-то… или умереть, — голос сорвался, и она на мгновение зажмурилась, будто боялась собственных слов. — Я ведь… я никогда…       Он медленно подошёл ближе, сел на край стола перед ней. Доски под его тяжестью тихо скрипнули. Склонившись вперёд, он облокотился локтями на колени и чуть наклонил голову, наблюдая за ней из-под нахмуренных бровей.       — Что ж, — произнёс он негромко. — Значит, я должен поблагодарить вас, леди, — на его лице мелькнула тень той редкой, почти человеческой улыбки, которую она успела узнать за эти дни. — Вы спасли мне жизнь, и, поверьте, я это ценю. Не каждый способен пойти на подобное.       Его слова будто прорвали в ней что-то. На лице Катрин мелькнула растерянность, а потом — вспышка нервного смеха. Она запрокинула голову, и в её смехе слышалась истерика, боль, облегчение — всё сразу.       — Спасла вашу жизнь… — выдохнула она, качая головой. — Ну да, если не считать того, что вы похитили меня, — её губы дрогнули, и в голосе зазвенел надрыв. — Вы делали это намного чаще с моей.       Она смеялась тихо, прерывисто, словно боясь, что если замолчит, то снова заплачет. Слёзы уже блестели на ресницах, но она упрямо вытирала их тыльной стороной ладони. Дориан смотрел на неё молча, и в его взгляде не было ни усмешки, ни жалости — только усталое, тяжёлое понимание.       Дориан плавно перехватил у неё кубок, едва коснувшись пальцев Катрин — прикосновение было лёгким, почти уважительным жестом, и в том прикосновении, как ни странно, ощущалась доля сожаления. Он поставил кубок на стол так, чтобы он слегка зазвенел по кромке древесины, затем сел поудобнее на стол и, прищурив один глаз в привычной полуусмешке, сказал тихо, с той самой выверенной грубоватой вежливостью, которая, казалось, была выточена у него прямо в голосе:       — Леди, хотите, поведаю вам одну историю? — произнёс он, будто выбирая слова, осторожно, как пушки при стрельбе. — Это не тот рассказ, которым бы хвалились господа на балу, и, смею надеяться, он недостоин ушей воспитанной леди, но моё чутьё подсказывает мне, что вам нужен именно такой. Я даже не исключаю мысли о том, что просто не хочу внушать вам отвращение к собственной персоне, — он слегка скривил рот в том полусаркастическом жесте, что был его защитой от чужой жалости, — Просто… послушайте.       Она кивнула, это было лишь крошечное движение, от которого в лампадном свете её черты стали ещё более тонкими, как у фарфоровой куклы — и Дориан начал. Голос его опустел, стал ниже, как низкий парус в ночи, и каждый оборот речи нёс с собой запах дыма и смолы, отголосок далёких палуб и шорох тряпья о мачты.       — О мёртвых либо хорошо, либо ничего, — произнёс он, почти шёпотом. — Но если позволите, я начну не с похвалы, а с правды. Мои руки впервые принесли покой человеческой душе, когда мне было двенадцать.       Он сделал паузу, и тишина в каюте, заполненная равномерным стуком волн и скрипом реек, вдруг потяжелела. Дориан опустил глаза в одну точку на столе, где зерна древесины спиралями шли к краю, и будто считал по ним свои слова.       — Я должен был пройти обряд посвящения, чтобы подтвердить преданность команде. А отец мой — он тогда командовал «Темным Левиафаном»… — он хмыкнул, будто пробуя на вкус воспоминание, которое и в горечи имело вкус соли. — Он был человеком странным, Катрин, — Дориан бросил короткий взгляд в ее сторону. — Он не боялся смерти — нет, он был с ней на короткой ноге: разговаривал как с товарищем, глумился над ней, и, когда приходилось, предлагал ей выпить за обедом. Безумец, который в одиночку напирал на армады, словно это были мелкие суда, мешающие ему пройти по дороге домой.       Его голос стал хрипловатым, но ровным, каждое слово ложилось на воздух, как груз, от которого нельзя было отмахнуться.       — В тот день мы сожгли дотла корабль французского графа месье Дюваля — богатого, знатного, как вы и сказали бы, но деньги не спасают от шторма и пламени, миледи. Отец улыбнулся и подозвал меня, — он поднёс ладонь к губам, будто снова ощущая ту щемящую детскую тревогу, — протянул мушкет и сказал: «Покажи, что ты наш». Бьюсь об заклад, ваш отец не дал бы вам и взглянуть на оружие, — он усмехнулся, но в этой усмешке виднелись и издёвка, и сожаление одновременно.       Дориан помедлил, дрогнувшая тень скользнула по его лицу, словно парус, проходящий мимо луны.       — Он толкал меня вперёд, как любящий родитель в важный момент, — и теперь его голос порвался местечковой горечью. — Но в его глазах я видел другое: не гордость, а страх, что сын опозорит его имя. Мои руки тряслись, и мушкет казался мне тяжелее самого корабля. Месье Дюваль смотрел на меня, как на ребёнка, которого жалеют, и жалеют напрасно: в его взгляде была просьба, надежда — надежда, будто бы одно только колебание способно изменить порядок вещей. Но если бы я дрогнул… команда замучила бы его до смерти, и никто не вспоминал бы о его последней молитве.       Дориан стиснул зубы, и от этого движения в комнате встрепенулся воздух, словно накрывший парус.       — Я понял тогда — и это понимание залегло в меня навеки: легче дать покой, чем смотреть, как человек корчится в муках, пока другие решают его судьбу по прихоти. Я притронулся к спуску и выстрелил, — он сжал кулак, пальцы побелели, но голос его оставался ровным. — И месье Дюваль вздохнул так, будто его облегчение было тяжелым, но желанным. Я взял на себя грех за облегчение его души. Поверьте, Катрин — после дети расплачиваются за грехи родителей, и понимаю я, к сожалению, это только сейчас… — мужчина невзначай посмотрел на свою руку.       Он позволил себе короткую, горькую усмешку и, глядя на лампу, сухо добавил:       — С тех пор я лишаю людей жизни чаще, чем встречаю рассвет. Мне жаль это признавать, но есть в этом одна простая правда: когда змея кусает тебя впервые — боль обжигает до крика, когда в десятый — ты уже не чувствуешь ничего. Её яд медленно пропитывает тебя изнутри, делая кожу каменной, а душу — глухой. И тогда ты уже не живёшь, Катрин, — просто продолжаешь умирать понемногу, день за днём.       Во время рассказа он не делал лишних жестов — лишь иногда проводил пальцем по бороздам стола, будто читая на нём прежние шрамы. В его лице, отрешённом и одновременно сосредоточенном, читались и сталь, и детская рана, во взгляде мелькали воспоминания о дыме, о криках, о руках, которые он тогда держал — руках взрослого, уверенного в том, что делает.       Катрин слушала, не дыша: глаза её были широко раскрыты, как у испуганной птицы, губы сжаты, и в тени ресниц лежали слёзы, не спешившие упасть с них. Её руки, до того судорожно сжимавшие мундир, теперь покорно покоились на коленях, а пальцы белели от напряжения. Когда Дориан говорил про мушкет и про последний вздох месье Дюваля, лицо её исказилось от внутреннего шока — не от отвращения, а от горького открытия: мир, который она считала чуждым и далёким, вдруг оказался куда ближе, чем ей казалось, и она была уже не та безмятежная леди, которую привыкла видеть на официозах и в зеркалах.       — Вы… — выдохнула она наконец, голос её шелестел. — Вы не… не обязаны были рассказывать это.       Дориан только пожал плечами, его профиль в свете лампы казался краеугольным и холодным, но в этом жесте и в последующих словах скользнула искра чего-то почти человеческого.       — Я не хочу жалости, миледи, — сказал он тихо. — Просто подумал, что вы должны знать: у нас свои законы, и порой они жестоки, но в них есть и правда, от которой не укрыться за парчой и вальсами. И ещё — вы спасли меня. За это я должен был отдать вам честное слово.       Катрин взглянула на него, глаза были ещё влажные, но в них уже расплывалась новая решимость, как чёрный клин, постепенно обнажающийся из морской пены. Она кивнула, потому что слова Дориана были для неё тяжёлой, но необходимой истиной, и в этот кивок вошло и понимание, и благодарность, и то смутное уважение, которое возникает не от титулов, а от того, что человек посмотрел в бездну и не отвернулся.       Дориан мотнул головой, будто стряхивая с мыслей густую тень, и с кривоватой усмешкой пробормотал:       — Хм-м-м… Метод кнута и пряника, должно быть, слишком суров для вечерней беседы. Прошу прощения, леди, если мой рассказ оказался чересчур мрачным, — он поднялся, шагнул к выходу. — Голодны? Или, быть может, немного воздуха? Не стоит тухнуть в этой каюте, как пресная вода в бочке, — сказал он, чуть разведя руки в стороны, будто призывая к действию.       Катрин не ответила. Лишь встала — резко, будто под действием невидимой пружины. Шагнула к нему, и прежде чем Дориан успел осознать, что происходит, её тонкие пальцы вцепились в ткань его рубахи, а лоб коснулся его груди. Движение было внезапным, почти отчаянным. Его мундир скатился с ее плеч, приземляясь на пол.       Мужчина застыл. На миг, будто в него действительно вонзили клинок — не сталью, но теплом, непривычным и опасным. Воздух между ними сделался плотным, а гул моря за стенами стал похож на ровный стук сердца. Дориан сглотнул, прикрыл глаза и осторожно, с едва ощутимой неуверенностью, положил ладони ей на спину. Его пальцы чуть дрогнули — было видно, что он не обнимал женщин вот так, по-человечески, уже слишком давно. Дыхание немного участилось, а голубые глаза закатились, словно ему принесло удовольствие хоть на миг почувствовать чужое тепло, почувствовать чью-то слабость и хрупкость, чувствуя себя защитником.       — Ну-ну, ш-ш-ш, — прошептал он негромко, будто успокаивал не её, а самого себя.       Между ними повисло молчание. Мягкий свет лампы качнулся, золотя их силуэты. Катрин не отстранялась, дышала неровно, а Дориан чувствовал, как где-то глубоко внутри него поднимается нечто похожее на жалость… и на страх.       И вдруг он, не выдержав напряжения, хмыкнул — тот самый хриплый смешок, что звучал у него всякий раз, когда становилось слишком серьёзно.       — Леди, — произнёс он, склоняя голову. — Неужто вы так изголодались по мужскому вниманию, что даже грязный пират с песком под ногтями с Тортуги и вшами годится вам в утешение?       Он чуть усмехнулся, припоминая Катрин ее же слова, но глаза оставались внимательными, почти мягкими.       — Мы ведь не так давно избавились от вашего жениха… — добавил он с насмешкой. — Неужели вы уже тоскуете по его вниманию?       Эти слова ударили, как хлыст. Катрин отпрянула, в глазах сверкнул гнев — чистый, резкий, ослепительный. На лице не осталось ни следа прежней растерянности: лишь вспыхнувшая гордость дочери Адмирала.       — Как вы смеете… — прошипела она, и прежде чем он успел вставить хоть слово, шагнула вперёд и нанесла удар.       Дориан согнулся, коротко выдохнув сквозь зубы. Воздух вышел из груди рывком, а он, даже сквозь боль, улыбнулся — искоса, с тем озорным блеском, что был у него в самые опасные минуты боя.       — Признаться, — хрипло сказал он, распрямляясь, — от леди я ждал чего угодно… но не такого удара под дых.       Она стояла напротив, щеки пылали, глаза метали искры, дыхание сбивалось, как после бури. В её взгляде не было ни страха, ни вины — только раненое достоинство и ярость, что, как пламя, придавала ей странную, почти хищную красоту. Дориан тихо усмехнулся, потирая ребро, и добавил с тоном, в котором уже звучало уважение:       — Теперь я верю, леди… вы, кажется, всё-таки не такая уж беззащитная добыча.       Катрин хмыкнула, покидая каюту. Доски под ногами мерно поскрипывали, корабль качало лениво, будто он и сам готовился ко сну. Ночь заворачивала палубу в золотистый свет от развешанных лампад. Матросы трудились, не обращая особого внимания на Палмер и Капитана. Одни сматывали канаты, аккуратно укладывая тяжёлые бухты на свои места, другие стаскивали паруса, которые ещё полыхали на солнце белизной и тенью. Чьи-то голоса гулко переговаривались через всю палубу, звучал звон молотков — где-то чинили крепёж. Их лица, русые волосы и светлая кожа были чужды привычному глазу Катрин. У большинства — широкие плечи, грубые ладони, выцветшие от солнца глаза. В них не было южной горячности испанцев или пудренной надменности французов. В этих людях чувствовалась суровая простота, сдержанная сила, которую девушка невольно отмечала, проходя мимо.       Она цепко оглядывалась, удивляясь: у кого-то на щеке белел шрам, у другого в ухе блестела серьга. Один из молодых парней, заметив её взгляд, смутился и отвернулся, будто девичьи глаза оказались для него тяжелее сотни ящиков с провизией.       Дориан подвёл её к импровизированному «столу» — несколько бочек, поверх которых лежали свёрнутые карты и ножи. На стуле рядом сидел мужчина — высокий, плечистый, с густой бородой и длинными тёмными волосами, передние пряди которых были стянуты на затылке кожаным шнурком. Белая рубаха из плотной ткани и яркий красный пояс придавали ему суровый, чуть воинственный вид. Он сидел прямо, словно изваяние, и мрачно глядел на какую-то запись на клочке пергамента.       — Катрин, — голос Дориана прозвучал торжественно, но с лёгкой насмешкой. — Вы были лишены возможности познакомиться с новой командой. Что ж, пора наверстать упущенное. Милости прошу — Всеволод Волков.       Как только имя прозвучало, суровость на лице мужчины растворилась, как туман под солнцем. Он поднялся, и выражение его переменилось до неузнаваемости — глаза сверкнули теплом, а в уголках губ прорезалась добрая улыбка. Протянув ей большую ладонь, он произнёс низким, густым голосом:       — К вашим услугам, барышня.       Его манера была проста, но в ней чувствовалась порода — не грубое заискивание, а искренняя почтительность.       — На своём корабле он был квартирмейстером, — продолжил Дориан, чуть отступив в сторону, — и здесь займётся тем же. Я успел узнать его и могу доверить не только корабль, но и вашу безопасность, если уж доведётся.       Всеволод слегка склонил голову, и в его улыбке мелькнул лукавый огонёк:       — Скажу прямо, для меня честь идти под парусами такого могучего судна… да ещё и в компании столь дивной красавицы. В наших краях сказали бы — сам Господь благословил нашу дорогу.       Катрин, всё ещё ошеломлённая переменами его лица и речи, сразу не нашла слов, но её тонкие брови приподнялись, а уголки губ невольно дрогнули от смущения.       Дориан же тихо рассмеялся, покачав головой:       — С русским ухаживанием надо держать ухо востро, леди. Но оставим это на потом. Мы вернёмся к нашему доброму квартирмейстеру, как только вы будете готовы показать нам первую наводку по карте.       Он уже собирался обернуться, как вдруг прямо перед его носом пролетела тень. Верёвка, натянутая между мачтами, звякнула, и на неё с ловкостью кошки спикировал молодой юноша. Он завис на секунду в воздухе, оттолкнулся ногами и приземлился рядом, мягко, будто весь корабль был его сценой.       Задорная улыбка до ушей, глаза светились, щеки румяные. Именно его Катрин заметила днём — тот самый озорной паренёк, что решил самым первым с ней познакомиться.       — Сеньорина, я просто обязан справиться о вашем самочувствии! — протянул он с веселым блеском, театрально кланяясь. — Я уж боялся, что капитан всё удовольствие себе оставит. Позвольте хоть узнать ваше имя? Или вы сначала отужинаете? Сеньорина голодна?       Его слова прозвучали с такой искренней радостью, что у Катрин округлились глаза, а сама она резко отшатнулась, будто от пламени. В её груди смешались испуг и растерянная улыбка. Дориан лишь закатил глаза, но на его губах мелькнула тень довольства — корабль оживал, и команда уже вступала в свою игру.       Дориан, поймав насмешливый взгляд Катрин, был вынужден сдержанно усмехнуться, и, чуть приподняв бровь, торжественно объявил, будто на парадном строю:       — Леди, позвольте представить. Это — Евагрий Воронов. Дозорный, смотрящий… называйте, как душе угодно.       Юноша, всё ещё висевший на верёвке, сделал ленивый поклон, ухмыльнулся и, закатив глаза, отозвался с притворной усталостью:       — Просто Вага, сеньорина. И, если угодно, буду для вас кем пожелаете. Хоть балконной птицей, хоть дворцовым шутом.       Не успев договорить, он услышал чей-то окрик с марса и тут же сорвался с места. Его движения были настолько легки, казалось, что паренёк и правда рождён не ходить ногами по палубе, а летать по снастям, как обезьяна по лианам. Он проскочил по верёвке, исчез в тени парусов, и лишь хохот сверху дал понять, куда он делся. Катрин, едва успевшая проследить траекторию его движения, задрала голову, её рот приоткрылся от удивления. В её глазах мелькнуло чистое восхищение, почти детское, словно она впервые увидела трюк бродячего циркача.       — Господи… — прошептала она. — Он же разобьётся…       Дориан хмыкнул и, не дав ей додумать мысль до конца, резко выцепил за локоть другого юнца, проходившего мимо, развернул его лицом к Катрин и с лёгким, но властным нажимом подвёл ближе:       — Леди, а вот если вам доведётся нуждаться в юнце с сумасшедшей логикой — прошу обращаться именно к нему.       Перед Катрин предстал совсем иной образ. Юноша был почти одного с ней роста, худощавый, с тонкими плечами и удивительно мягкими, почти женственными чертами лица. Светло-русые длинные волосы падали на скулы, румянец густо заливал щеки, а длинные ресницы отбрасывали нежную тень на кожу. Губы чуть подрагивали, будто он не знал, улыбаться или спрятаться. На нём была бордовая рубаха со шнуровкой на груди, подпоясанная поясом, и простые кожаные штаны.       Катрин заметила, как он смущённо отвёл взгляд в сторону, будто её глаза оказались для него испытанием. Его улыбка была застенчивой, мягкой, но в ней светилось что-то искренне доброе.       — Владлен Пестов, — представил его Дориан, и голос его прозвучал серьёзно, почти наставительно. — В тот момент, когда вы потеряли сознание, леди, как раз явилась команда. Когда мы поднялись на борт, у всех было всего три минуты покоя, прежде чем я услышал стрельбу. Бенджамин, как оказалось, подстраховался и успел поднять на уши солдат гарнизона. — Дориан на миг замялся, будто вспоминая. — Испанские терсио.       Он кивнул на юношу и продолжил:       — Корабль был не готов к отплытию в полной мере. Они ломились на борт, а команда уже схватилась за оружие в ожидании бойни. Но этот юнец… — Капитан улыбнулся краешком губ, — сообразил, что пушечные ядра — вещь универсальная. Он пропустил все положенные шаги: не зарядил порох, не утрамбовал пыж, не запалил фитиль. Просто хватал железные шары и швырял их прямо в солдат! — Дориан усмехнулся, чуть склонив голову к Катрин. — Зрелище было достойное: терсио пятятся, а с борта в них летят ядра, без единого выстрела. Нам этого хватило, чтобы выиграть время.       Юноша густо покраснел, потупился и, переминаясь с ноги на ногу, пробормотал на высоких нотках, с неожиданно звонкой интонацией:       — Ну, Капитан… ну, засмущали вы меня, право слово. Я ведь… я ведь не то чтобы герой. Я просто растерялся малость. Руки схватили, да понесло… А тут оно и, глядь, в цель пошло. Вот и всё моё умение.       Он покрутил в руках воображаемое ядро, будто заново переживал тот миг, и вновь отвёл взгляд, уже совсем смутившись. Катрин, всё ещё ошеломлённая, не удержалась и тихо рассмеялась — впервые за долгое время звук её голоса прозвучал искренне и живо. Дориан поймал себя на том, что уголки его губ непроизвольно дрогнули вверх, и в глазах мелькнуло то самое тёплое человеческое выражение, которого он всегда старательно избегал. Но уже в следующую секунду Капитан хмуро кашлянул в кулак, как бы стирая эту неловкую мягкость, и сухо бросил Владлену:       — Свободен, возвращайся к работе. Теперь я тебя уж точно запомнил.       Юнец, краснея и ковыряя носком сапога доски, кивнул и с облегчением юркнул прочь, растворяясь в делах команды. Дориан же чуть наклонил голову в сторону Катрин и уже обыденным голосом, словно разговора о смущённых юнцах и вовсе не было, продолжил:       — Я ведь действительно знаком далеко не со всеми. Просто этот мальчишка уж больно отличился. Что ж… — он слегка прищурился, оглядывая палубу. — Не вижу ни боцмана, ни парочки других колоритных личностей… Но могу познакомить вас с коком. Персонаж этот у нас, скажем так, особенный, но готовит несоизмеримо лучше, чем Салли.       Катрин скрестила руки на груди, усмехнувшись так, что в её глазах блеснуло озорное пламя.       — Да уж. Значит, Салли звали того, кто по вашему приказу подмешал мне в рыбу снотворное? — Её брови изящно выгнулись в притворном удивлении.       Дориан сложил губы трубочкой, наклонил голову набок и изобразил самую невинную мимику, на какую был способен.       — Не понимаю, о чём вы, леди, — ответил он тоном, в котором шутливая уклончивость едва прикрывала довольное самодовольство. — Вероятно, совпадение.       И, не дав ей развить тему, он сделал приглашающий жест рукой и повёл дальше, к трапу, ведущему вниз.       Катрин слегка поморщилась от резкого запаха смолы и моря, усиливавшегося под палубой. Доски ступеней под сапогами скрипели, воздух становился гуще, теплее. Она непроизвольно замедлила шаг, ощущая, как стены будто сдвигаются, и только уверенное движение Дориана впереди заставляло не сбавлять его окончательно.       Внизу царила своя жизнь: гулкие удары ножа о разделочную доску, запах копчёного мяса, жареного лука и ещё чего-то терпко-пряного, от чего в горле щекотало. Лампы, подвешенные на цепях, качались вместе с кораблём, отбрасывая длинные пляшущие тени на бочонки, мешки с мукой и кадки с солёной рыбой.       Где-то в глубине, у стола, заваленного ножами, корками хлеба и огромным котлом, показалась фигура, от которой Катрин сперва потеряла дар речи. Совсем не громила и не бородатый моряк, каким ей чудился корабельный повар, а невысокий, жилистый человечек с лицом, полным серьёзности, что не вязалось с его почти мальчишеской внешностью. Его рост от силы едва превышал рост семилетнего ребенка. Светлые, густые, кудрявые волосы торчали во все стороны, словно сам пар из котла пытался придать им форму.       На нём была лёгкая белая рубаха с закатанными по локоть рукавами, широкие холщовые штаны болтались на худых ногах. Стоял он не иначе как на массивной табуретке, чтобы дотянуться до огромного кипящего котла, и помешивал содержимое с таким видом, будто вершил не меньше, чем судьбу целого королевства.       — Чтоб вас, недотёпы! — бубнил он, ворочая ложку величиной с весло. — Картошку, значит, чистить — не барское дело? А я тут вам, значит, нянька, да? Да чтоб мне век на этой табуретке скрючиться!       Рядом на столе, словно для пущей насмешки, сидел совершенно белоснежный кролик. Он миролюбиво грыз морковку, виляя длинными ушами и с видом мудреца выслушивая все поварские жалобы.       Катрин невольно моргнула, изумлённо переводя взгляд то на крошечного кока, то на его пушистого собеседника. Атмосфера камбуза, суровая и гулкая, вдруг показалась ей странно… нелепой и даже забавной.       — Савва Рогов, — с оттенком торжественной важности произнёс Дориан, сделав широкий жест рукой, будто представлял Катрин перед королевским двором. — Прекрасный кок, и, к слову, лекарь поневоле. Именно он подсказал мне, что на ваш лоб стоит прикладывать полотенце, смоченное в…       Мальчишка обернулся на зов Капитана. На секунду его серьёзное лицо разгладилось, словно он растерял мысль, но тут же нахмурился и буркнул:       — В настое валерианы, что ж ещё. Успокаивает нервы, сон делает ровным, без кошмаров, и тело быстрее силу набирает, — его внимательный взгляд скользнул по Катрин с головы до ног, оценивающе, почти врачебно, а после резко махнул рукой. — Но руками тут ничего не трогать! Вечно вонючие чужие пальцы вечно тянутся, куда не надо. Капитан, к слову, куда вы забрали моих матросов с кухни? Я один, что ли, должен всю эту гору картошки чистить?       Он решительно ткнул ложкой в сторону котла, откуда тянулся пар, и тут же добавил, уже с нарастающей обидой:       — А ещё вынужден заметить — у вас на корабле ворюги завелись! Кто-то тырит ром прямо из провиантской кладовой. Теперь, Капитан, это ваша забота, потому что я — кок, а не сторожевой пёс. Всё, отойдите, не мешайте!       И прежде чем Катрин успела вставить хоть слово, Савва смешно помельтешил между ними, бодро семеня короткими ногами. Его рост едва доходил ей до груди, и когда он, нахмурившись, протиснулся мимо, с серьёзностью генерала, это выглядело настолько нелепо, что Катрин едва сдержала порыв рассмеяться. Губы её дрогнули, в уголках мелькнула улыбка, глаза блеснули от почти детского желания разразиться хохотом. Дориан, заметив это, резко поднял бровь и одними глазами, строгим взглядом, дал понять — ни звука. Он чуть качнул головой и жестом пресёк её веселье, хотя сам с трудом сдерживал изумлённое выражение.       — С этим я разберусь, — отрезал он будничным голосом, будто Савва был не ребенком с кроликом, а самым серьёзным боцманом на палубе. — А вы, леди, если желаете, можете пока посидеть здесь.       Катрин кивнула рассеянно, но её взгляд уже был прикован вовсе не к кастрюлям и не к Савве. На краю стола всё так же сидел белый кролик, обнимая лапками морковку и мирно пережёвывая её, словно самый невозмутимый член команды. У девушки дрогнули пальцы, губы тронула мягкая улыбка — в ней было и облегчение, и нежность. Она откровенно дрожала от желания погладить пушистую шёрстку, прижать животное к себе, утонуть лицом в его белизне, словно в чем-то теплом и добром, чего ей сейчас так отчаянно не хватало. Дориан наметил поклон и быстро удалился наверх.       Стоило Катрин только протянуть руку к кролику, как перед ней внезапно мелькнула белая рубаха, и Савва, будто выскочивший из-под земли, оказался рядом. Он бесцеремонно перехватил её тонкие запястья своими жилистыми ладонями, развернул их к свету и нахмурился, изучая с придирчивым видом.       Девушка от неожиданности даже ахнула, её глаза распахнулись, дыхание сбилось — не то от возмущения, не то от растерянности.       — Грязные руки к Белянке не пущу, — резко заявил он, поджав губы и скосив взгляд на своего белого питомца. — Терпеть не могу, когда касаются ее немытыми лапами.       Катрин мгновение смотрела на него в полном шоке, а потом уголок её губ дрогнул, на лице промелькнула усмешка. Она гордо выпрямилась, подняв подбородок, и ледяным взглядом смерила наглого карлика.       — Леди не пристало ходить с грязными руками, — отчеканила она, сдержанно, но с вызовом.       Савва отреагировал так, будто его вовсе не задели её слова: безразлично пожал плечами, развернулся и, будто забыв про неё, снова забрался на свой табурет перед котлом. Деревянная ложка замелькала в его руках с прежней скоростью, а Катрин осталась стоять в нерешительности. Она выждала ещё немного, прислушиваясь к запахам кухни, к тихому сопению кролика, и когда Савва отвернулся к котлу, её глаза наполнились мягкой, почти детской радостью. Девушка тихо наклонилась, протянула ладонь и коснулась белоснежной шерсти. Кролик доверчиво шевельнул ушами, продолжая жевать морковку. Катрин с нежностью погладила его по спине, а потом начала осторожно тискать мягкие щёчки, и на её лице отразилась такая тёплая улыбка, будто на миг весь мир перестал быть враждебным.       — Не моё дело, конечно, — вдруг заговорил Савва, не оборачиваясь, но его голос резанул по напряжённой тишине, — но сомнительны мне ваши порядки. Старый наш Капитан, бывало, никогда бы женщину на борт не взял. Хоть ты золото ему обещай, хоть чудеса. Каким бы ценным членом экипажа она ни была.       Катрин нахмурилась, её пальцы чуть крепче вцепились в кроличью шерсть. Она медленно подняла голову и глухо ответила, сдерживая раздражение:       — Это не совсем моё желание здесь быть. Так сложились обстоятельства. У каждого они свои. Может, поделишься, что забыл в столь юном возрасте на корабле коком, обстирывая и кормя здоровых мужчин?       Савва резко дёрнул плечом, и поварёшка с громким звоном выпала у него из рук, ударившись о каменный пол камбуза. Он обернулся, глаза его сверкнули гневом, лицо покраснело.       — Вот только этого мне не хватало! Чтобы на моей же кухне баба меня воспитывала! — с нажимом, с надрывом выпалил он. — Уж если уж тебя «обрадовали» моим обществом, так веди себя тихо, а не поучай! Здесь я хозяин, и что варю, то все и едят.       Катрин чуть подалась назад, но взгляд её остался холодным и твёрдым. В уголках губ дрогнула тень усмешки — она будто нарочно вызывала в нём бурю. А сама при этом продолжала гладить кролика, словно ей были совершенно не страшны его громы и молнии. Катрин резко выпрямилась, её плечи расправились, а взгляд вспыхнул колкостью. Она чуть прищурила глаза, отчеканив каждое слово с ледяной ясностью:       — Ты слишком мал, чтобы воспитывать меня, — губы её изогнулись в надменной усмешке. — И уж тем более решать, где мне быть. Если есть претензии — выскажи их Капитану.       Савва застыл, словно его ударили по лицу. Щёки его налились багровым цветом, глаза расширились от злости, а губы сжались в тонкую линию. Он буквально кипел изнутри.       — Женщина, не нарывайся на мой гнев! — прорычал он, голос дрогнул от едва сдерживаемой ярости.       Но Катрин, вместо того чтобы испугаться, звонко рассмеялась. Смех её был искренним и дерзким, как звон колокольчиков. И, словно решив усилить всё это, она кокетливо высунула язык, будто обращаясь не к взрослому мужчине, а к младшему брату, которого можно подразнить без опаски. На лице Саввы выступили новые краски — он окончательно вспыхнул от гнева, словно помидор на жарком солнце. Мальчишка резко схватил со стола поварёшку, сжав её так, что костяшки пальцев побелели.       — Ты смеешься надо мной?! — выкрикнул он и шагнул вперёд, глаза полыхали, в груди гремело дыхание.       Катрин же не отступила — наоборот, изогнула бровь и с наглой усмешкой бросила:       — Неужто ударишь? Поварешкой? А дотянешься?       Он рванулся к ней, делая шаг за шагом, и каждый из них отзывался в половицы угрожающим скрипом. Лицо его перекосилось, жилы на шее вздулись — он был похож на разъярённого петуха, готового броситься в бой. Катрин же хмыкнула, и, поняв, что он не шутит, неожиданно для самой себя сорвалась с места. Лёгкие шаги застучали по деревянным ступеням. Она побежала наверх, смеясь и смотря под ноги, чтобы не споткнуться.       — Стоять! — заорал Савва, кидаясь за ней, в его руках по-прежнему поблёскивала металлическая поварёшка.       Она на миг обернулась, и её глаза сверкнули азартом. Впервые за долгое время в её смехе не было страха — только дерзкая радость погони, словно она снова была маленькой девчонкой, убегающей от брата по саду. Савва же топал за ней, смешно подскакивая, но гнев на его лице делал эту картину по-своему страшной.       Катрин вылетела на палубу, едва не зацепившись носком сапога за порог, и, тяжело дыша, озиралась в поисках хоть какого-то спасения. Сзади девушки грохотали преследующие её шаги — Савва, красный как рак, с поварёшкой наперевес, был уже в двух шагах от неё.       Глаза девушки блеснули от озорства: впереди, возле штурвала, полусерьёзно разговаривая с Всеволодом стоял Дориан. Не теряя времени, она рванула туда и, ловко скользнув за его спину, прижалась к ней, будто спряталась за надёжной стеной.       — Капитан, спасите! — её голос звучал почти весело, а глаза сверкали лукавством.       Дориан даже не успел разомкнуть губы для вопроса, как на палубу вихрем ворвался Савва. Он размахивал поварёшкой, словно боевым топором, и гремел голосом:       — Стоять, женщина! Ещё никто так меня не унижал на моей же кухне!       Катрин расхохоталась, звонко, искренне, запрокинув голову:       — Ах, Капитан, ну честное слово! Он обиделся, как ребёнок, на невинную шутку!       Всеволод, до того стоявший с каменным лицом, едва удерживал уголки губ от улыбки. Его плечи дрогнули, а борода предательски затряслась. Катрин и Савва тем временем закружили вокруг Дориана, как два вихря, один — легкий и искристый, другой — сердитый и бурлящий. Дориан вертел головой, пытаясь выбраться из этого хаоса, и наконец не выдержал:       — Катрин, да что же это! Вам, я вижу, куда веселее, когда вы снова бегаете от мужчин. Признайтесь уже, это ваше любимое хобби!       Катрин, смеясь, проскользнула дальше, её волосы затрепетали, будто паруса под ветром. Она ловко спрыгнула со ступенек палубы, а Савва, тяжело топая, помчался за ней.       — Я не виновата, — крикнула она, обернувшись через плечо и сверкая глазами, — что мужчины сами бегают за мной!       Эти слова вызвали взрыв хохота у матросов, собравшихся поодаль. Кто-то хлопнул ладонью по колену, другой едва не выронил ведро с водой. Савва, добежав до центра палубы, вдруг замер. На его лице, всё ещё багровом от бега, проступило смущение. Он оглянулся по сторонам и понял, что стал объектом всеобщего веселья. И в тот же миг сверху на верёвке соскользнул Вага, как обезьяна на лиане, и приземлился прямо за спиной кока. Одной рукой он ловко ухватил его за шкирку, словно мальчишку, а другой демонстративно махнул в сторону Катрин.       — Савушка, заяц мой, — протянул он с озорной ухмылкой. — Не стоит бегать за сеньоринами и привлекать их внимание. Иначе они могут истолковать это неверно — и оглянуться ты не успеешь, как пойдёшь под венец!       Команда окончательно потеряла сдержанность и расхохоталась пуще прежнего. Кто-то свистнул, кто-то выкрикнул: «Совет да любовь!» — и смех покатился по палубе, как морская волна. Катрин, раскрасневшаяся и сияющая, сложила ладошки у груди и с притворной серьёзностью склонила голову в сторону Саввы:       — Ах, милостивый мой кавалер, боюсь, вы слишком стремительно добиваетесь моей руки, — она лукаво приподняла бровь и добавила: — И всё же, в качестве супружеского дара поварёшка чересчур банальна. Вы слишком юны.       Её смех вновь перелился через край, звонкий, задорный, а Савва окончательно покраснел и, вырываясь из хватки Ваги, только выдохнул:       — Чёртова баба! Да чтоб мне суп пересолить!       Команда всё ещё заливалась смехом — кто-то даже вытирал слёзы, хлопая соседей по плечу. Веселье будто смыло с палубы всю усталость и напряжение последних дней. Всеволод, облокотившись на бортик возле штурвала, спокойно покачивал головой, но глаза его искрились. Он провёл ладонью по бороде, поглядел на Катрин и громко, чтобы слышали все, прогудел:       — Эх, а я думал, нет на свете никого краше наших задорных девок, ан нет… Смотри-ка, у нас на палубе объявилась истинная весёлая звездочка.       Мужчины, подхватив его слова, захлопали в ладони, кто-то присвистнул, а один из юнцов даже сделал шутливый поклон в сторону Катрин.       Палмер, раскрасневшаяся от смеха и свежего ветра, вспыхнула гордостью, но и одновременно при этом чуть-чуть смутилась — губы дрогнули, будто собирались ответить, но вместо этого она просто поправила прядь волос, слетевшую на лицо, и отвела взгляд, пряча улыбку. Дориан всё это время наблюдал за происходящим из-под полуприкрытых век. Уголки его губ чуть дрогнули, и на миг на лице проступила та редкая, почти домашняя усмешка, в которой не было ни пиратской бравады, ни маски Капитана — только тихое удовольствие видеть, что Катрин снова смеётся. Но это мгновение прошло, и улыбка тут же исчезла, сменившись привычной холодной сосредоточенностью.       Он шагнул ближе к штурвалу, рядом с Всеволодом, наклонился так, чтобы его слова долетели только до ушей Катрин, и с ленивым прищуром произнёс:       — Леди, вы умеете превращать даже корабль в балаганный театр, — голос его звучал насмешливо, но в самой его глубине слышался оттенок мягкости. — Надеюсь, что с таким же пылом вы сумеете разгадать и карту, указав нам первую точку отплытия.       Он выпрямился, снова обращаясь к команде уже капитанским тоном, но его взгляд всё ещё скользил по девушке, словно проверяя — поймала ли она скрытый намёк в его словах. Катрин, всё ещё дыша чуть быстрее после беготни по палубе и веселья, наконец выпрямилась, словно напоминая себе, что она — леди, и никакой балаган не должен выбить её из привычной гордой стати. Она лишь слегка склонила голову и, не сказав ни слова, дала понять, что готова.       Дориан заметил это движение — короткий, молчаливый знак согласия, — и по губам его скользнула та самая фирменная улыбка, которая всегда казалась полушуткой, полувызовом. Он легко коснулся плеча Всеволода — не то приказ, не то дружеский намёк — и повёл обоих в сторону своей каюты.       Дверь закрылась за ними с тяжёлым глухим звуком, и перед глазами Катрин открылась картина, словно вынутая из тайников морской науки. На массивном дубовом столе, покрытом свежими царапинами и пятнами воска, раскинулся портолан — карта, на которой были выведены десятки маршрутов: от мелких островков Карибского бассейна до очертаний далёкой Африки. Чернила местами были ещё влажные, а края бумаги — подломлены, будто карта побывала уже не в одном походе.       Вокруг неё царил творческий хаос: компасы разных размеров, песочные часы с потемневшими от времени стёклами, квадрант с тонкой разметкой, секстант с отполированными дугами, длинная линейка с металлическим краем, пара промасленных перьев и ещё свёрнутые в трубки карты, наспех откинутые в сторону. Всё это было разбросано так, будто их хозяин не рассматривал приборы, а попросту сгреб их у какого-то штурмана и со злостью швырнул на стол.       — Миледи, прошу, — с тем же показным жестом, будто открывал перед ней театральную сцену, Дориан сделал шаг в сторону, освобождая ей место у стола.       Катрин неуверенно приблизилась, движения её казались скованными. Она осторожно провела ладонью над картой, не касаясь, но будто нащупывая невидимые линии, а потом наклонилась чуть ближе, изучая все лежащее. На лице её появилась тень растерянности, и она на миг прикусила губу. Минуту спустя девушка обернулась через плечо к мужчинам. Усмешка у неё вышла натянутой, и в глазах промелькнула тень лукавства, смешанная с вызовом:       — Капитан, мне кажется, вы забыли дать мне одну очень важную вещь… Без неё, боюсь, я вряд ли смогу вам что-либо объяснить.       Всеволод, до этого стоявший в стороне и наблюдавший с привычным хладнокровием, облокотился о стену. Его суровое лицо разом смягчилось, а в глазах блеснула насмешливая доброта.       — Барышня, — протянул он с хрипотцой в голосе, чуть качнув головой. — Не тревожьтесь. На всём этом корабле я единственный, кто уже посвящён в ваше маленькое таинство. Так что при мне можете говорить свободно.       Его борода дрогнула от улыбки, и Катрин на секунду ощутила облегчение, что хотя бы один из этих людей не смотрит на неё, как на чужака. Дориан снова скривил уголки губ в той самой усмешке, что могла одновременно и льстить, и язвить, и звучать как вызов. Он неспешно достал из нагрудного кармана свернутый кусок пергамента, слегка щёлкнув пальцами по краю, будто это был не ключ к сокровищам, а пустячный клочок бумаги.       — Леди, — протянул он, играя голосом, словно на сцене. — Считайте, что это была всего лишь проверка. Хотел убедиться, что ваш язык не столь болтлив, как я привык думать о барышнях при дворе. А выходит, что честь у вас, как у рыцаря.       Катрин с ловкостью подхватила свиток из его пальцев, не дав ему даже возможности разыграть долгое представление. В её движении была неожиданная лёгкость, почти кокетливый вызов. Она прижала карту к себе и с тем спокойным достоинством, что рождалось только у женщин, привыкших к балагану бальных залов, произнесла:       — Признаться странно, что вы не догадались сами до расшифровки. Чтобы понять ее, не нужно быть гениальным ученым, а просто иметь воображение.       — Воображение, — Дориан вскинул брови, театрально сложив руки за спиной. — Увы… Я считал, что мое богатое воображение регулярно вгоняет вас в краску, леди.       В его словах звучала ирония, но в глубине голоса слышался оттенок уважения. Катрин лишь молча пожала плечами, не удостоив его остроты ответом, и, обойдя мужчин лёгкой походкой, направилась к полкам у дальней стены. Движение её было уверенным, как будто она находилась не на пиратском корабле, а в собственной библиотеке. Там, небрежно зацепив ладонью четыре золотых кубка одинаковой высоты, она вернулась к столу.       — Леди, не собираетесь же вы объяснить свое хваленое «воображение» алкогольным опьянением? Я завсегда согласен выпить в приятной компании, но только после дела.       Всеволод тихо хохотнул. Мужчины обменялись недоумёнными взглядами, но промолчали, позволяя ей разыграть собственный ритуал. Катрин расставила кубки прямоугольником, ловко и точно, как будто делала это уже не раз. Сверху она опустила тяжёлое стекло, предназначенное для прижатия карт, чтобы те не скручивались в трубку. Стекло засияло в отблесках свечей, словно хрусталь. Она развернула портолан, положила его на стекло, аккуратно расправив пальцами, и сверху в определённой области — в том месте, где сходились линии широт и долготы Карибского бассейна, ближе к Антильской гряде, — наложила карту, что дал ей Дориан.       Всеволод приподнял брови, наклонившись ближе. Дориан тоже подался вперёд, его лицо приобрело выражение напряжённого любопытства, будто он пытался угадать её замысел прежде, чем она его завершит. Но Катрин молчала, и лишь на её лице мелькнула лукавая тень улыбки. Она вытянула руку к столу и подняла маленькую лампадку с догоравшей свечкой, поставила его под конструкцию.       Тёплый огонь дрогнул, стекло засияло мягким светом, и в тот же миг на бумагах проявилось нечто иное. Карты легли друг на друга так, что очертания линий, островов и пометок начали совпадать, складываясь в новый, до сих пор неведомый рисунок. Дориан и Всеволод, стоя по разные стороны стола, синхронно нахмурились и вытянули шеи вперёд, словно студенты, пытающиеся разглядеть тайный урок. В их глазах промелькнуло одинаковое удивление, а затем — осторожное изумление, когда они начали понимать, что девушка не играется, а действительно открывает им скрытую тайну.       Катрин провела тонкими пальцами по краю наложенных карт, взгляд её сиял тем особым огнём, который рождается у человека, наконец-то разгадавшего хитрую головоломку. Голос её звучал спокойно, почти как у учителя:       — Как вы видите, господа, карты легко накладываются одна на другую. Достаточно лишь сопоставить широту и долготу — и линии сходятся идеально. Ацтеки всегда обожали малые головоломки, сложенные в общую загадку. Словно котёнок запутался в клубке, и шаг за шагом нужно распутывать ниточку, приближаясь к истине.       Она прикусила губу, чуть склонив голову набок, и продолжила, указывая на тонкие линии побережий, совпавших друг с другом:       — Вот здесь они дали подсказку, а вот тут — вторая часть узора, без которой всё остальное теряет смысл.       — Хватит ходить кругами, леди. — Дориан резко склонился над столом, и его палец с глухим стуком ткнул прямо в центр наложенных карт. Голубые глаза его сузились, на лице проступило то самое нетерпеливое выражение, которое выдаёт охотника, уже уловившего запах добычи. — То есть всё это находится здесь?       Всеволода, стоявшего чуть позади, будто окатило ледяной водой. Он дёрнулся назад, глаза его расширились, и широкая рука сама собой потянулась и перекрестила его. Голос сорвался тяжёлым, грудным басом, в котором дрожала искренняя тревога:       — Господь помилуй… Да вы, барышня, говорите о Мёртвых водах! Не один корабль сгинул там, — он сплюнул через плечо, будто отгоняя дурное. — А в портах и поныне судачат: кто про безумные штормы, что из ниоткуда налетают, кто про глупые байки о кракенах да морских бесах. Но я вам скажу — не пустое это. Слыхал я, как суда целые тонули без следа, будто в жерло само попадали. Море там чёрное, мутное, всякой тварью кишит. Безумец тот капитан, что добровольно сунется туда… даже на таком могучем судне, как ваш «Тёмный Левиафан».       Суровые черты его лица напряглись, брови сошлись к переносице, а руки крепко стиснули ремень пояса. Слова эти он говорил, будто ставил крест, и в голосе чувствовалась исконная морская вера в дурные приметы. Дориан же ответил не сразу. Он медленно выпрямился, будто расправляя плечи под тяжестью решения, и повёл ладонью по подбородку, задумчиво потирая гладкую кожу. Его взгляд стал тяжёлым, отстранённым, устремлённым не столько на карты, сколько сквозь них — туда, куда указывал её хитроумный узор. Уголок его рта дёрнулся в напряжённой усмешке. Лёд опасности и огонь азарта столкнулись на его лице, придавая ему вид человека, которому до смерти хочется рискнуть — но который ещё сам себе не признался в том, что уже согласен.       Дориан, нахмурившись, вновь склонился над столом. Его длинный палец, чуть загрубевший от рукояти шпаги, скользил по карте, останавливаясь на двух нарисованных знаках: крошечный череп и стилизованная раковина, от которых расходились линии, словно предостережения. Он задумчиво провёл между ними прямую, почти касаясь ногтем бумаги.       — Хорошо… — голос его прозвучал низко, задумчиво, с металлическими нотками. — Но скажите мне тогда, леди: что мешает нам избежать этих «предупреждений», миновать Мёртвые воды и выйти прямо сюда, — палец Дориана ткнул в зону, обозначающую Атлантический океан, — через прямой путь к вратам. Разве не логичнее?       Он говорил уверенно, но в его тоне слышалось раздражённое недоумение, как у человека, привыкшего, что на море прямота курса значит больше, чем чужие хитроумные символы.       Катрин молча выслушала де Морте. В её глазах мелькнул огонёк — сначала недоверия, потом иронии, и, наконец, она неожиданно звонко рассмеялась. Смех был искренним, лёгким, и отразился в уголках её губ так живо, что он прозвучал словно трель в душной каюте. Она прижала пальцы к губам, стараясь сдержать поток веселья, но плечи её всё равно мелко дрожали.       Дориан резко поднял голову. Голубые глаза опасно прищурились, и на лице заиграла тень раздражения. Он откинулся назад и скрестил руки на груди, словно ставя между собой и девушкой стену.       — Что, позвольте узнать, показалось вам настолько забавным, леди? — спросил он сухо, в голосе его звякнул металл. — Вопрос более чем логичный.       Всеволод тоже бросил на неё вопросительный взгляд, но сдержался, лишь губы его дёрнулись в едва заметной усмешке. Катрин постепенно взяла себя в руки, чуть откашлялась, и, проведя ладонью по щеке, поправила выбившиеся тёмные пряди, упавшие на лоб. Пальцы её легко закрутили локон, и с каким-то вызовом она откинула его за плечо. Подняв подбородок, она наконец посмотрела прямо в глаза Капитану.       И в тот же миг Дориан осёкся.       Его голубые глаза встретили её взгляд, глубокий, серьёзный, лишённый прежней насмешки. В этом взгляде было слишком много — вызов, гордость, странная мягкость, неожиданная для женщины, которую он привык видеть воинственно-язвительной. Он поймал себя на том, что смотрит на Катрин слишком долго. Будто сам незаметно шагнул в омут её глаз и тонет там, не в силах вынырнуть. В груди у него кольнуло чувство, непривычное и смущающее. На миг он даже почувствовал себя неловко: слова, сказанные грубым тоном, вдруг прозвучали внутри него неуместно, а сама серьёзность её взгляда сделала его раздражение чем-то… мелким.       Её глаза словно вбирали его в себя. И в ответ, сам того не желая, он позволил своим чертам смягчиться: прищур расправился, уголки губ дрогнули, а дыхание стало глубже, будто он сам себя заставил оборвать этот немой поединок. Катрин выпрямилась, и её смех мгновенно растаял, будто его и не было. Голос стал ровным, спокойным, почти ледяным, но в этой холодности была странная уверенность, не терпящая возражений:       — Если бы всё было так просто, Капитан, — она медленно провела ладонью по краю стола, словно подчёркивая каждое слово, — мы бы имели бесконечную вереницу кораблей, что каждую неделю плавали бы к самому Тартару на чай, по четвергам.       На губах девушки мелькнула тень насмешливой улыбки, тонкой и обворожительной, но глаза оставались серьёзными.       — Но человеческому взгляду мало что дано видеть, — продолжила она. — Я показала вам лишь один фокус. Второй вы сможете понять только тогда, когда мы окажемся здесь. — Палмер кончиком пальца постучала по области карты, где густыми чернилами были обозначены страшные Мёртвые воды.       Её взгляд скользнул на Всеволода — тот нахмурился, борода шевельнулась, и он перекрестился, тихо пробормотав что-то себе под нос. Катрин заметила это и словно подтвердила его опасения. Дориан придвинулся ближе, в его движении была нервозность. Он подался вперёд, скользнул взглядом с неё на карту и обратно.       — Мёртвые воды… — он произнёс это, будто пробуя слово на вкус. — Но они обширны, леди. Как мы поймём, что нужно плыть именно сюда?       В его голосе звучал вызов, но и нотка сомнения, которого он не смог скрыть. Катрин, не отводя глаз, мягко улыбнулась, развернувшись к нему всем корпусом. В этом движении было что-то опасно женственное, притягивающее, почти завораживающее. Она шагнула ближе.       — Капитан, — её голос стал низким, обволакивающим, словно бархат. — Мёртвые воды… значит смерть. Верно? — она приподняла брови, заглядывая ему прямо в глаза. — А смерть — это всегда врата в загробную жизнь.       Она почти шептала, и каждое слово будто скользило по его коже. Дориан замер. На миг его дыхание сбилось — он и сам не понял, как её тон заставил его расслабиться, будто тонкая сеть обвилась вокруг сознания.       И вдруг, резким движением, будто бы из этого же чарующего ритма, Катрин выдернула из его пояса кинжал. Металл со звоном вышел из ножен. Дориан отпрянул, инстинктивно шагнув назад, его рука судорожно потянулась к эфесу шпаги, но остановилась на полпути. На лице промелькнуло ошеломление, смешанное с раздражением: как, чёрт возьми, он позволил ей так близко подобраться к себе?       Он не мог решить — она собирается напасть? Или же это всего лишь новый её «фокус»? А Катрин, сжимая кинжал в ладони, не спешила пояснять. Она лишь смотрела на него так, что у него внутри всё похолодело: серьёзно, властно, без тени шутки. Катрин задержала дыхание, и её тонкие губы изогнулись в усмешке — не злой, а уверенной, даже торжествующей. Она резко, почти театрально, опустила острие кинжала прямо на крошечную чёрную точку на карте на территорию с названием «Мёртвые воды» со стороны Карибов.       Металл звякнул о толстое стекло, лёгкий звон прокатился по столу. Стекло задрожало, но не треснуло. Всеволод и Дориан рефлекторно дёрнулись, словно опасаясь её второго выпада, но, заметив, что клинок неподвижно стоит на месте, оба наклонились, разглядывая карту в упор.       Катрин стояла гордо, не шелохнувшись. Её лицо застыло в выражении решимости, глаза горели мрачным блеском. Она произнесла тихо, будто заклинание:       — Os Inferni.       Эти слова, произнесённые на латыни, повисли в воздухе тяжёлым эхом, словно само пространство стало внимать её голосу. Мужчины синхронно выпрямились, как по команде. На миг воцарилась тишина, и только потрескивание свечей нарушало её. Дориан, сощурив глаза, ровно проговорил, но в его голосе сквозило напряжение:       — Уста Ада… — он повторил перевод с латыни. — Леди, вы намекаете, что это точка соприкосновения… Но с чем? И ради чего?       Катрин чуть заметно качнула головой, будто заранее знала, что он спросит. Но ответить не успела — первым заговорил Всеволод. Он перекрестился в третий раз за этот вечер, нахмурил лоб и пробасил тяжёлым, раскатистым голосом, в котором одновременно слышались страх и протест:       — С каждой секундой, Капитан, всё хуже и хуже, — он обвёл взглядом обоих, густые брови сдвинулись в суровую линию. — Не только ж наш путь лежит через самые чёртовы воды, где гибнут корабли один за другим, но, если барышня права, нам ещё и до самой глубокой точки идти придётся! А там… Господь милосердный, там уж сам черт хвостом помахивает!       Катрин спокойно, будто его слова не могли поколебать её уверенности, извлекла кинжал из стекла и протянула Дориану. Он с лёгким колебанием принял его, пальцы сомкнулись на рукояти осторожно, словно клинок вдруг стал в сто раз тяжелее.       Она, не сводя глаз с карты, произнесла:       — Врата в Тартар не принадлежат нашему измерению. Если можно так выразиться, это портал в иной мир. Эта точка — узел, дверь. Лишь войдя в неё, мы сможем попасть в то место, что изображено ацтеками на карте.       Дориан усмехнулся краем губ, но в этой усмешке чувствовалось не веселье, а желание скрыть собственную растерянность. Он повёл плечами, будто хотел стряхнуть липкий холод, пробежавший по спине. Всеволод же, напротив, смотрел на девушку ошеломлённо, губы его подрагивали под бородой, пока наконец он не выдохнул:       — У любых дверей есть замки, — сказал он, будто рассуждая вслух, голос его звучал мрачно и серьёзно. — А у замков ключи. Так может, умная барышня подскажет нам… какой ключик сюда нужен?       Он скрестил руки на груди, подался вперёд и смерил Катрин испытующим взглядом — будто проверяя, не играет ли она с ними. Катрин лишь спокойно улыбнулась, но глаза её вспыхнули каким-то тайным блеском. Катрин слегка выпрямилась, будто сама история, скрытая в карте, передавала ей силу и твёрдость. Она медленно провела кончиком пальца по замысловатым узорам, скопившимся в центре карты — движения её были почти нежны, словно она боялась повредить не просто старую бумагу, а тайну, пережившую века.       — Эти рисунки… — её голос звучал мягко, но в нём пряталась какая-то тревожная глубина. — Это не просто украшения, господа. Это письмо, завуалированное, хитрое. Мой отец потратил годы, чтобы понять и перевести его. Ацтеки не любили прямоту — всё у них было в загадках, символах, завесах.       Она улыбнулась, но улыбка была холодна.       — У них всё держалось на крови. Солнце, Луна, Земля — три священные силы, три мира. Их кормили жизнью, иначе — смерть и забвение. Их жрецы возносили сердца людей к небу, чтобы Солнце не остановилось, а Луне хватило сил на новый цикл. Они верили, что сама земля пьёт кровь, чтобы оставаться плодородной. Без этого — ни мира, ни будущего.       Её пальцы остановились на маленьком символе, напоминающем сплетение змеиных тел. Она перевела дыхание и заговорила почти шёпотом:       — Ритуал прохода описан здесь. Ключ прост, но жесток. Корабль должен войти в тайные воды в штиль — там, где ни один якорь не достанет до дна, чтобы стать опорой. В полночь проливается кровь Капитана в море — не смерть, но жертва. Символ Солнцу, Луне и Земле. Тогда океан примет дар и станет зеркальной гладью. И в этой глади корабль не тонет — он восходит. Не вниз, но вверх, в иной мир.       Она замолчала, глядя то на Дориана, то на Всеволода. Оба мужчины напряглись: Капитан нахмурил брови, крепко сжав кинжал в руке, будто проверял его вес, а квартирмейстер сжал губы и перекрестился вновь.       Катрин закатила глаза, продолжая тихим размеренным тоном:       — «В час мёртвой луны, когда небо темно,       Кровь владыки должна коснуться моря.       Солнцу — пламя, Луне — серебро,       А Земле — сердце живое.       И тогда вода обратится в зеркало,       И путь вниз станет путём наверх.       И врата раскроются во тьме».       Её голос дрожал, но не от страха — от тяжести слов. Казалось, с каждым слогом в воздухе сгущалась мрачная древность, оживавшая здесь, в тесной каюте над картой. Дориан выдохнул через нос и отвёл взгляд, пытаясь скрыть, как по коже прошёл холодок. Он хотел ответить с привычным сарказмом, но вместо этого лишь молча провёл пальцами по кинжалу.       Всеволод же пробормотал, мрачно глядя на карту:       — Господи, да что за дьявольщина…       Катрин же стояла, гордая и спокойная, будто в ней отразилась сама суровость ацтекских жрецов. Она лишь легонько повела плечами, уголки губ её дрогнули в усталой, но гордой усмешке:       — Я предупреждала вас, Капитан.       Дориан, молча, будто признавая её право на эти слова, чуть склонил голову — немой, но редкий для него жест благодарности. И, не проронив ни слова, развернулся, шагнув к выходу. Его сапоги гулко стучали по дощатому полу, а тень, отбрасываемая свечами, вытянулась вдоль стены, словно отражение человека, который нёс на плечах слишком много решений.       Катрин задержала дыхание и только потом медленно выдохнула. Всеволод переглянулся с ней — в его взгляде не было укора, скорее тихое уважение. Он, тяжело вздохнув, толкнул плечом дверь и пропустил её вперёд. Они вышли следом за Капитаном.       Ночь уже вступала в полное право. Потемневшее небо затянуло облаками, в которых пробивалась лишь бледная луна. Лёгкий ветерок скользил по палубе, принося с собой солёные брызги и свежесть открытого моря. Катрин остановилась, обратив внимание на движение сбоку — вдоль борта, легко, как акробат, пронёсся на верёвке Вага. Он зажигал одну за другой висящие на крюках лампады. Огонь вспыхивал, раскачиваясь на ветру, словно оживлял тьму и делал её ещё гуще. Девушка вскинула голову, следя за его ловкостью, и лёгкая улыбка скользнула по её губам, не сумев скрыть восхищения.       — Курс куда держать, Капитан?! — громогласно раздалось от Всеволода. Его голос перекрыл шум моря, катившийся глухим гулом у самого борта.       Дориан поднялся на помост к штурвалу. Выпрямился, плечи расправились, фигура в фиолетовом мундире резко вырезалась на фоне огненных бликов. Он стоял гордо, взгляд его упирался вдаль — туда, где море сливалось с тьмой. Несколько мгновений он молчал, словно пробовал вкус этих слов ещё до того, как произнесёт.       Наконец де Морте произнёс глухо, но твёрдо:       — Курс на Тёмные воды.       Он задержал взгляд на линии горизонта, губы тронула горькая полуулыбка.       — Если мне суждено погибнуть глупо, как последний безумец, значит, такова доля моряка. От судьбы не бегут — к ней идут навстречу, глядя в глаза.       С этими словами он резко выпрямился, вдохнул полной грудью и уже громогласно, так, что каждый матрос услышал сквозь шум волн и ветра, крикнул:       — Полный вперёд! В объятия морской пучины!       Команда откликнулась на его слова гулким «Эй!», корабль дрогнул, словно отозвался сам, паруса тяжело наполнились ветром. Атмосфера стала густой, будто сама ночь прислушивалась к их безумному решению.       Катрин стояла все еще внизу, смотря вверх на уверенный профиль мужчины. В её жизни было немало встреч с теми, кого называли безумцами: богачи, растрачивавшие состояние на прихоти, офицеры, бросавшие вызовы ради пустой бравады, мужчины, чья гордость стоила им рассудка. Но всё это были лишь жалкие маски — игра в смелость. А здесь, перед ней, был человек, который смотрел в саму бездну и не моргал. Как бы сильно он ни напоминал безумца, в его поступке не было ни капли пустого бахвальства. Дориан не играл роль — он и вправду шагал навстречу гибели так, словно это было продолжением его пути. И в этом безумии Катрин вдруг увидела не сумасшествие, а пугающую, почти болезненную смелость. Настоящую. Ту, которой не встретить в бальных залах Англии, среди шёпота кружев и вина. И эта смелость, как ни странно, впервые за долгое время заставила её сердце биться не от ужаса, а от… восхищения.