Прозит, капитан

      Аккерман устало затянулся и дернул шнурок настольной лампы. В полумраке тут же вспыхнули голубые глаза. Эрвин покачал головой, глядя на полную пепельницу: Леви не любил прокуривать квартиру, и доставал кисет только в особенно скверные вечера.       — Ты словно собрался на смерть, а не на разведку, — Смит кивнул на самокрутку в пальцах Леви. — Не слишком ли эмоциональная реакция?       — Ты словно забыл, что это одно и то же, — изогнул бровь Аккерман. — Не слишком ли короткая память?       Эрвин только пожал плечами и перевел взгляд в угол — там, услужливо укрытый темнотой, стоял небольшой рюкзак: комплект вещей на неделю, дорожный набор, простой паек и коробка патронов.       — Ты сравниваешь разные вещи и разные времена. Смешиваешь мир и войну.       — Нет никакого мира, — Аккерман прикрыл глаза и глубоко затянулся. — И войны никакой тоже нет. И времени нет. Разве ты еще не понял?       — Я начинаю сомневаться в качестве табака, который привез тебе Оньянкопон, — усмехнулся Смит. — В капитане Леви проснулся философ.       — В капитане Леви философ умер, — Аккерман затушил окурок и откинул голову на спинку кресла. — И сам капитан Леви тоже…       Эрвин неслышно поднялся на ноги, прошел в угол и еще раз осмотрел скромный багаж: мало кому удастся с первого взгляда заметить среди маек и носков заботливо наточенные ножи, но Смит всегда умел смотреть. Холодные лезвия тускло блеснули в свете голубых огней — ждали своего времени, готовые рассекать вены и сухожилия, окрашивать тусклый мир в ярко-красный.       — Думаешь, пригодятся?       Леви лениво приоткрыл глаза: Смит остро смотрел через плечо — ему, чтобы потрошить, ножи не требовались.       — Думаю, лишними точно не будут, — буркнул Аккерман. — Будет чем вскрыть себе вены, когда она меня доконает…       Слова сорвались с губ быстрее, чем Леви успел понять, насколько облажался: упоминать о Штайнер в компании Смита было слишком опасно.       — Вот как… — задумчиво пробормотал Эрвин. — Вот что тебя беспокоит на самом деле.       Аккерман прикусил язык: табак Оньянкопон действительно привез ужасный — в клубах густого дыма можно было скрыть лицо, но не мысли.       — Не беспокоит, — с досадой поджав губы, Леви вновь закрыл глаза, надеясь, что Смит быстро закроет тему. — Я устал и хочу спать. Так что хватит на сегодня болтовни.       — Хорошая попытка, Леви, — рассмеялся Эрвин и вернулся в свое кресло. — Расскажи мне о ней еще что-нибудь. В конце концов, я имею право знать, с кем отправляю тебя на смерть, как считаешь?       — Хорошая попытка, Смит, — отбил Аккерман. — Оставь это.       — Как ты оставил меня здесь? — Эрвин тоже — устал.       Они оба знали, что этот миг настанет. Время, когда еще получалось откупаться полуправдой и неловко отшучиваться, вышло. Рано или поздно им бы пришлось поговорить о слоне, застрявшем в маленькой комнате, так почему не сейчас, когда Леви практически сидит на чемоданах, готовый сделать шаг в пропасть.       — Ты сам принял решение здесь быть, — Аккерман прикурил еще сигарету и серьезно посмотрел на Смита. — Я тебя никогда не держал.       Эрвин рассмеялся — громко, в голос. И будь этот голос реальным, он наверняка бы перебудил соседей.       — Никогда не держал, — повторил он, не снимая широкой пугающей улыбки. — Но ты и никогда не гнал.       Леви молчал, глядя на тлеющую сигарету: Смит прав. Командующий пришел в самый темный час, протянул сильную крепкую руку, ухватил дрожащую калечную капитанскую ладонь и вытянул — если не на свет, то из темноты. И теперь они парили здесь — в горьком табачном дыму, застывшие в оттенках серого. Не было приказов, долга, не было ультиматумов… Было лишь ничто.       — Почему? — Эрвин наклонился вперед и тихо, почти шепотом, задал вопрос, которого Леви боялся больше всего на свете. — У тебя есть верный живой товарищ, дело. У тебя появился новый… друг и новая цель. Так почему ты не отпускаешь меня, капитан Леви?       — Хватит, — прохрипел Аккерман, давясь горьким дымом. — Ты не знаешь, о чем говоришь.       — Не знаю? — Эрвин фыркнул — тоскливо и обреченно. — Я? Хорошо, если тебе так легче — продолжай закрывать глаза. За пять лет ты овладел этим навыком в совершенстве…       Леви устало потер переносицу, ища подходящие слова, но когда открыл глаза, Эрвина уже не было. Смит показательно исчез, оставив Аккермана наедине с самым страшным собеседником — тишиной. Тишине не объяснишь, что бояться нормально, ведь страх — основа выживания. Соваться в дикую заброшенную деревню после пары фраз истеричной матери — страшно. Бросать Оньянкопона наедине с крикливыми клиентами и чеками — страшно. Садиться в одну машину с безумной в своей уверенности Штайнер — страшнее всего.       Аккерман тоскливо всмотрелся в темноту за окном: там, на другом конце мирно спящего Эланта, ждала она. Со своими горящими голубыми глазами и нахально вздернутым носом, пахнущими ромашкой и ромом спутанными серебристыми волосами. Неправильная принцесса сидела в своем пустом дворце и ждала калеку в скрипучем инвалидном кресле.       Аккерман поднялся, подошел к рюкзаку и провел рукой по грубой зеленовато-серой парусине. Среди аккуратно сложенных маек и носков — ножи, холодные и острые, готовые к бою. Вот только в битве, которой Леви боялся так сильно, они бесполезны. Лисбет Штайнер скупила половину чайной лавки просто потому, что надеялась.       — Черт, — прошептал он, опускаясь на колени. — Черт.       И что-то внутри, треснувшее, надломившееся, пропускающее сквозняк по ребрам, рухнуло окончательно.

✢ ✢ ✢

      Наутро Леви критически разглядывал потертую дорожную сумку с биркой «Пр. В. Штайнер». Рациональная сторона прекрасно понимала Лисбет, решившую не заморачиваться с покупкой нового чемодана для заранее обреченной миссии, но другая — эмоциональная, глупая — протестующе требовала сорвать и сжечь кожаную визитку. Вильгельм Штайнер — худший попутчик из тех, кого можно представить, и теперь им придется двигаться вместе — в неизведанное и обреченное.       — Вот оно что, — задумчиво пробормотал Оньянкопон, проследив за Леви. — Ты купил ту книгу из-за госпожи Штайнер?       — Я ничего не делал из-за госпожи Штайнер, — язвительно бросил Аккерман и отвернулся от сумки. — Стало интересно, вот и купил.       — Как скажешь, — компаньон показательно поднял руки над головой. — И о чем же пишет уважаемый Вильгельм Штайнер?       — Всего навсего о самых ужасных вещах на свете, — вместо Леви Оньянкопону ответила появившаяся в самое неподходящее время Лисбет.       В простом рабочем комбинезоне и светлом плаще, с забранными в высокий пучок волосами Штайнер совсем не походила на измотанную и опустошенную женщину, толкнувшую дверь в контору Леви меньше месяца назад. Легкая, исполненная той уверенной силы, что сопутствует каждому, кто верит в свое дело, Лисбет светилась изнутри. И на миг Аккерман пожалел, что не может надеть темные очки в помещении.       Лисбет поймала долгий взгляд и невольно опустила глаза, проверяя, все ли в порядке с одеждой. С одеждой да, с Леви, спешно отвернувшимся к Оньянкопону — определенно нет.       — У меня для вас подарок, — неловко заполняя тишину, выпалила она. — Выходите на улицу.       Леви с сомнением покосился на Оньянкопона, вздохнул и развернулся на колесах. Его личная дорога в ад, очевидно, начиналась прямо от порога — на узком тротуаре на высокой треноге стоял фотоаппарат.       — Хочу сделать ваше фото, — Штайнер странно улыбнулась. — Четыре, если точнее. По одному вы сможете оставить у себя, одно, к примеру, повесить здесь, а одно… Его я бы хотела взять себе.       — К чему это? — закатил глаза Леви, попутно отмахиваясь от укоризненного взгляда Оньянкопона. — Чушь чистой воды.       — Нет, — тихо, но твердо ответила Штайнер. — Это память. Реальное свидетельство того, что вы были здесь. Жили, становясь частью истории. И никто не сможет это опровергнуть.       Леви усилием воли заставил себя снова посмотреть на Лисбет: теперь в ней горела та же необъяснимая уверенная обреченность, когда-то давно сквозившая в глазах Эрвина. Так смотрят, когда знают — скоро все закончится.       — По-моему, отличная идея! — Оньянкопон довольно потер ладони и встал перед камерой. — Руководите, госпожа Штайнер, мы согласны.       — Очаровательно. Когда я отдам концы, у тебя будет, что повесить на стену. — буркнул Аккерман Оньянкопону, надел очки и подкатился поближе.       — Да брось. Разок же можно, — добродушно усмехнулся компаньон, хлопнув его по напряженной спине. — Кому хуже будет?       — Мне. Флаг в кулак. Тебе надо, ты и занимайся этой чушью.       — Изучая вчера карту, вы заявили, что мы «бесславно окочуримся где-нибудь по пути», — Штайнер завозилась с аппаратом. — Так что у Оньянкопона непременно должно остаться фото на память. Это будет справедливо, разве нет?       Она умело и явно со знанием крутила маленькие колесики и нажимала незримые кнопки. В памяти тут же возник один из их странных разговоров, тот самый, в котором Лисбет рассказывала о корреспонденте, погибшем во время Гула — о своем любимом мужчине. Человек, чье имя она не назвала и вряд ли назовет, наверняка научил ее обращаться с камерой, а сам без усилий постиг сложную систему изготовления крепкого алкоголя в домашних условиях. Если, конечно, Штайнер не пристрастилась к рому, бурбону, виски и десятку других напитков уже после его смерти.       Леви наблюдал за быстрыми пальцами, ловко порхающими по рычагам, а мысли неслись дальше: была ли Лисбет Штайнер такой до Гула, и если нет, то какой? Аккерман едва не прыснул, представив ее в компании классических барышень Эланта — с ярко накрашенными губами в тон пышному платью, с фальшивым смехом и полупустым взглядом. Нет, до Гула Лисбет могла быть какой угодно, только не подобной.       — Эй, эта штука может снимать сама?       Штайнер недоуменно выглянула из-за аппарата, и Леви все же прыснул — настолько озадаченной он ее еще не видел.       — Присоединяйтесь. Вчера вы заметили, что тоже не планируете возвращаться живой. Разве нет?       Лисбет неопределенно дернула плечом, подкрутила какой-то сложный механизм и быстро встала по правую руку.       — Замрите и старайтесь не моргать, — прошептала она. — Если ваш прогноз сбудется, то это фото действительно останется единственной памятью.       — Памятью о чем? — не сводя взгляда с объектива, почти беззвучно спросил Аккерман, но Штайнер услышала.       — О том, что все это правда.       Леви стоически выдержал несколько долгих секунд и даже не дернулся, когда аппарат с громким хлопком выбросил вспышку, смирился с наличием бирки «Пр. В. Штайнер» на дорожной сумке, без вопросов выслушал иронично-напутственные слова Оньянкопона и был готов мысленно записать тяжелую утреннюю партию как выигрышную, но в последний момент проиграл, позорно выругавшись, когда увидел их транспорт.       — Ни за что, — процедил он, когда Лисбет ловко слезла с мотоцикла и достала из коляски второй шлем. — Нет. На это я не подписывался.       Оньянкопон плюнул на внешние приличия и покатывался со смеху где-то за спиной. Леви не знал, куда смотреть — то ли на самый несуразный способ передвижения, то ли на хмурую Штайнер, то ли на небо, где все-таки, наверное, жил этот самый бог — исключительно ради того, чтобы смотреть сверху вниз и наслаждаться страданиями людей, в данный момент — одного конкретного.       — Вы даже не попробовали! — Штайнер сделала страшные глаза и даже сжала кулаки. — Это настоящее чудо! Расход топлива всего три четверти литра, а скорость до шестидесяти пяти! Двухтактный двигатель, два ведущих колеса! Найдите мне транспорт лучше!       Леви подавился протестом: слова звучали тарабарщиной, Оньянкопон за спиной продолжал заливаться хохотом, выкрашенный в хаки мотоцикл сиял отполированным боком.       — Нечего сказать? — изогнула бровь Лисбет. — То-то же.       Аккерман с сомнением покосился на коляску — выглядела действительно намного удобнее слишком высоких сидений и точно была лучше отсека для инвалидного кресла в их рабочей машине.       — Постойте, — неожиданно прищурился он. — Как вы умудрились раздобыть его за такой короткий срок? Я не разбираюсь в тонкостях, но, кажется, обычно для таких покупок требуется время.              Леви знал, о чем говорит: марлийская промышленность еще восстанавливала себя, и добыть любую сложную технику было непросто даже в прогрессивном Эланте: приходилось раскошеливаться, а потом томиться в длинных списках ожидания.       — Никак, — пожала плечами Штайнер. — Я оформила его сразу после посещения «Фиалкового дома». Еще вопросы?       Вопросов не осталось: Лисбет Штайнер не сомневалась — просто делала. Она появилась в его конторе и убедила взять откровенно сомнительное дело; каким-то чудом напросилась в «Фиалковый дом», без сомнений сжала ручки инвалидного кресла и понеслась в ночь. Штайнер покупала чай и дорогую технику просто потому что была уверена в своей победе. И Штайнер еще ни разу не ошиблась — раз за разом Леви сдавался.       — Располагайтесь, мистер Аккерман, — словно прочитав его мысли, бросила Лисбет. — У нас впереди долгая дорога.       «Очевидно, в бездну», — подумал Леви и, недолго думая, крутанул колеса. — «В самую глубокую, что есть в этом мире».       И рухнул. В рык мотора и дорожную пыль.       Из коляски открывался полный обзор, и первое время Леви, как дурак, не мог перестать вертеть головой во все стороны: вперед, к линии горизонта; направо — к обочине, отделявшей еще свежий асфальт от весенней зелени полей; налево — к правильному, почти идеальному профилю Штайнер, внимательно смотревшей перед собой. Так же сосредоточенно и спокойно водил Оньянкопон. Видимо, Лисбет Штайнер была из той же редкой породы людей, которым не нужно бороться со сложными механизмами — они с ними договаривались.       Леви не сразу осознал, что согласился слишком легко — взял и доверился совершенно чужому человеку, даже не спросив о правах. Просто позволил посадить себя в коляску и увезти в неизвестность. Лисбет почувствовала долгий взгляд и повернула голову: ее глаза светились даже сквозь толстые линзы очков.              Колеса замедлились, и они затормозили на обочине.              — Все в порядке? — Штайнер сняла шлем и сдвинула на лоб очки. — Вы кажетесь еще бледнее обычного.       — Слишком много впечатлений на один день, — пробормотал Аккерман, разглядывая успевшее запылиться ветровое стекло. — Протирать будете?       — Нет смысла, — отмахнулась она. — Через пару километров будет выглядеть так же. Но это хорошо — лучше пыль, чем дождь. Коляску и хмурого пассажира я укрою брезентом, а сама намокну, и плащ не спасет.       — Нет транспорта лучше, — передразнил Леви. — Кажется, так вы сказали пару часов назад, Лисбет?       По сложившейся традиции Штайнер должна была ответить: отшутиться, съязвить, или, на худой конец, надуться, но она молчала — только смотрела своими яркими голубыми глазами с какой-то болезненной остротой. Та же острота сквозила, когда она сидела на его маленькой кухне и слушала незаслуженно резкие обвинения.       — Что? — не выдержал Леви: прогноз «окочуриться где-то по пути» начал сбываться слишком быстро.       — Вы назвали меня по имени, — нервно усмехнулась она. — Впервые.       — Неужели? — нахмурился Аккерман, вспоминая все их разговоры: был уверен, что обращался к ней так хотя бы раз или два. — Уверен, вы ошибаетесь.       — Нет, — покачала головой Лисбет. — Я бы точно запомнила.       — Отчего же? — дождя не было, но Леви показалось, что он под брезентом — стало так душно, что захотелось расстегнуть воротник, а еще лучше — облиться холодной водой.       Штайнер только отвернулась и посмотрела перед собой. Аккерман уже приготовился открыть мысленный отсчет очередной невыносимой паузы, когда она наконец заговорила — негромко и спокойно, словно разговор шел о каком-то пустяке. В сущности, оно так и было, но Леви почему-то замер, ловя каждое слово.       — Никогда не любила свое имя. Фамильное. Так звали мать моего деда и, кажется, целых двух тетушек. Ни одной из них я не знала. Отец всегда говорил, что это к лучшему. Дурацкое имя — не короткое и не длинное. Не простое и не сложное. Никакое. Даже звучит как-то… никак. Но то, как его произнесли вы… Знаете, мне впервые понравилось то, как звучит мое имя. Из ваших уст.       Штайнер сглотнула и опустила глаза, а Леви все никак не мог оторвать свои от четкого профиля. Оказалось, что светлые ресницы Штайнер невероятно длинные, пушистые — это было красиво. Оказалось, что вздернутый нос вздернут совсем немного — и это тоже было красиво. И тонкие губы, и невысокий лоб, и растрепавшиеся на ветру серебристые волосы… Впервые Леви заметил, что Лисбет Штайнер чертовски красива.       — Красиво, — прохрипел Аккерман и тут же откашлялся. — Имя. У вас красивое имя… Лисбет.       — Спасибо, — едва слышно ответила она. — Спасибо… Леви.       Титаны, тайный отряд Кенни, марлийские солдаты, громовые копья и Гул… Капитан Леви пережил все это, чтобы умереть от руки самого страшного чудовища.