Способный ученик

Допрос второго заключенного практически ничем не отличался от допроса Ксавье. Точно такое же спокойное и терпеливое отрицание обвинений и повторение своих ответов на одни и те же, задаваемые под разными формулировками вопросы. В целом, все совпадало с материалами дела и ответами Ксавье. Разве что на вопрос о его сексуальной ориентации Генри Маккой сначала недоуменно нахмурился, а потом будто разом окаменевшие от сдерживаемой злости скулы и показавшиеся желваки на разом преобразили сидящего перед ним ученого с внешностью студента-отличника. Будто сквозь эту маску на миг проступило истинное лицо кого-то, кто лишь прикидывается безобидным и милым, разом подтверждая слова Чарльза о том, что его друг и коллега вспыльчивей, чем он сам. Разве что обошлось без шотландских ругательств. — Если вы о том, гомосексуалист ли я, то мой ответ — нет, — ровно и сдержанно ответил тогда Маккой, — в Шотландии меня ждет невеста. — Сестра профессора Ксавье? — Да, именно так. — Что же, может, и дождется. Только скажите, а какова ориентация профессора Ксавье? Он оказывал какие-либо знаки внимания вам? Или кому-то своего пола в вашем окружении? Может, вы случайно находили в квартире эротические материалы гомосексуального характера? — Ориентация и личная жизнь профессора Ксавье — это его, а не мое дело. Я в курсе о последней в пределах разумного, и единственное, что я могу сказать, опираясь на вышесказанное — он свободен. Девушки, а тем более, парня, у него нет. — И все же? — не спешил отступать Эрика, — Вы же наблюдательны, как и любой ученый. Как долго у него нет постоянной девушки? Его, как и вас, кто-то ждет дома? Наши фройляйн не по вкусу британскому привереде? Или же он все же играет за запрещенную лигу? — Спросите это у девушек в Оксфорде, учившихся в старшей школе, а также молодых аспиранток и лаборанток тех лет, — хмыкнул Маккой, — и, боюсь, вы услышите только то, что вы — идиот, ибо еще ни одна из них не устояла перед ним и его обаянием. — То есть, вы хотите сказать, что Ксавье настоящий ловелас? — Эрик скептически хмыкнул, — по нему не скажешь. Хэнк лишь развел руками: — Хотите верьте, хотите нет, но там за ним закрепилась слава дамского угодника. Он обаятелен, и сейчас при желании может флиртовать столь же легко, как дышать. В это трудно поверить, но перед ним порою тает и сама фрау Фрост. Эрик хмыкнул. Звучало слишком складно. Впрочем, у него достаточно времени, чтобы разобраться, кто, в чем и с какой целью врет. — Что же, понятно, — констатировал он, после чего завершил допрос. Вернулся к себе в кабинет и вызвал фройляйн Шварцхельм: — Жду протоколы допросов до конца дня. Также мне необходимо досье на Эмму Фрост — врача, в подчинении которой работали заключенные Ксавье и Маккой, список их смен и всех тех, с кем они работали. — Будет сделано. Остаток дня прошел в рутинной работе. Бумаги, бумаги… Появление Равены лишь уменьшило их количество, но не лишило его сомнительного счастья их наличия вообще. Эрик отчитался о первых допросах Дюссандеру и получил добро продолжать работу над ними, вызвал ответственного за крыло, где находились заключенные и отвел душу, высказав, что он думает о качестве его работы, после приказав кадровой канцелярии оформить ему выговор за угрозу нарушения санитарии. И, наверное, благодаря этой самой рутине, дома Эрик был к ужину. А значит, он смог хоть ненамного, но раньше снять уже давно словно ставшую второй кожей маску, и скорее погрузиться в горько-сладкую иллюзию, что все, что в этих стенах и есть его настоящее. Жена и ребенок. Семья. И нет ни Дюссандера, ни проведенных под его крылом лет, ни работы на него. Ни их вечерних встреч по его первому требованию. С этой мыслью Эрик с искренней улыбкой обнял вышедшую встретить его Магду. — Ты сегодня раньше, — заметила она, глядя на то, как он аккуратно вешает пальто, — все хорошо? По некоему негласному уговору они никогда не говорили о работе Эрика. В первую очередь — для безопасности Магды. Чем меньше она знает о его делах — тем лучше для нее. Но не спрашивать у него, как он и все ли в порядке, она не могла. И где-то в глубине души Эрику было от этого и тепло, и больно. Тепло — от знания, что кому-то небезразлично, что с ним и как он себя чувствует. Не будь рядом Магды, он бы продолжил работать до упора, не обращая внимания на озноб и кашель, пока не свалился бы с высокой температурой, например, в том же кабинете Дюссандера. Магда же, легко целуя его перед сном тогда неожиданно нахмурилась, приложила ладонь к его лбу и предложила ему пару дней побыть дома. В итоге Эрик слег с простудой больше, чем на пару дней, и она искренне заботилась о нем. Следила за тем, чтобы он принимал лекарства, заваривала ему согревающий травяной чай, готовила приятно-пряные горячие супы — достаточно сытные, чтобы придавать сил, и в то же время легкие для ослабленного болезнью тела. И горько было при воспоминании об обстоятельствах их встречи и знакомства, при мысли, что эта идиллия со стороны — пир во время чумы, пока тысячи представителей их народа и веры мерзнут в гетто и умирают в тюрьмах и концлагерях, что это иллюзорное, неправильное счастье будто краденое. Магда была лишена возможности похоронить и оплакать своего мужа и соблюсти все традиции и правила, предписанные вдове, и уже потом решить, готова ли она вновь вступить в брак. Эрик был лишен права достойно похоронить и оплакать своих родителей, пройти бар-мицву, вырасти достойным продолжателем семейного дела и найти свое место в мире. Эрик не собирался сближаться с Магдой и делить с ней постель. Ему было достаточно того, что он смог спасти ее и ее ребенка. Но она сама однажды пришла в его спальню, села в изголовье, чтобы мягким, очерчивающим контур лица движением провести по линии скулы к подбородку, коснуться шрама на нем, легко обвести кончиками пальцев его губы перед тем, как попытаться поцеловать. Попытаться — потому что, привыкший спать чутко Леншерр проснулся еще когда она вошла в комнату и просто ждал, что она будет делать дальше. И он бы солгал, если бы сказал, что прикосновения Магды не были ему приятны. Но мысль о том, что она просто отдает ему то, чего, как ей кажется, он желает или может пожелать, потребовать, а не искреннее ее желание, отравляло горечью их мягкость и тепло. — Мне не нужна подобная благодарность, — сказал тогда Эрик, отстранившись и не дав поцеловать себя, — не унижай себя и меня мыслью, что я приму ее и буду пользоваться тобой и тем положением, в котором ты оказалась. — Это не благодарность, — Магда с немного грустной улыбкой покачала головой, — Нет, я благодарна тебе, но я пришла не поэтому, а потому, что ты мне нравишься. Ты красивый, Эрик, ты заботишься о нас, защитил и защищаешь, не прося ничего взамен, и разве подарить немного тепла и нежности симпатичному тебе человеку — унизительно? Это мой дар, а не благодарственное подношение. Магда была красива: темные шелковистые волосы, приятные черты лица, выразительные голубые глаза… Невысокая и хрупкая, рядом с ним она казалась такой беззащитной, что он боялся испугать ее своей мощью, оттолкнуть и раздавить ею. Но Магда не испугалась. Податливо выгибалась навстречу поцелуям, доверчиво льнула к нему, обнимала за шею и целовала сама: губы, щеки, линия подбородка, плечи… И Эрик отпустил себя, принимая этот дар, на миг дав волю собственной нежности, от которой Магда трепетала и кричала в его руках — теплая, мягкая, нежная. Живая и будто делящаяся этой жизнью с ним. И в ту ночь Эрик вновь ощутил себя живым, словно очнувшимся. Будто дышать вмиг стало легче, и даже Дюссандер больше не казался довлеющей над ним несокрушимой глыбой. Просто, глядя на уснувшую, прижавшись к нему, Магду, он как никогда четко понял, что теперь он не имеет права сдаться и позволить Курту одержать верх. Что же, пусть думает, что победил. Однажды он потеряет бдительность, и когда появится эта брешь, Эрик будет рядом, чтобы перегрызть старому облезлому волку горло. Так они стали супругами не только на бумаге. Леншерр отметил, что теперь на разных торжествах и мероприятиях, их с Магдой прикосновения стали живее и естественнее, а значит, их игра — достовернее. Нет, Эрик не влюбился. И не потому что Дюссандер вбил в него твердую уверенность, что любовь — это слабость (хотя и пытался, и было проще притвориться, что получилось, чем продолжать эти «уроки»). А потому, что сам давно закрыл эту дверь в своем сердце. Запер и выбросил ключ. Магде же достались все то тепло, внимание и нежность, что в нем еще оставались. Они могли провести вместе ночь или несколько, а могли долгое время жить, как соседи, превращаясь в любящую пару на людях. И пока все верили в то, что гауптштурмфюрер Эрик Леншерр просто обожает свою милую и очаровательную Марту, души не чает в их малышке-дочери, и перед ними — любящая пара и крепкая семья, основа общества. — Все хорошо, Магда, — улыбнулся Эрик, и, легко поцеловав ее в губы, добавил, — теперь точно все хорошо. Магда улыбнулась, в ответ смущенно порозовев: — Я рада. Ужин уже готов. — Как Нина? — Эрик направился вглубь дома. — Только уснула. Хотела дождаться тебя, но усталость оказалась сильнее. Если на выходных будет хорошая погода, может, погуляем все вместе? После всего пережитого и опасаясь чем-то выдать себя и подставить Эрика, Магда старалась не выходить одна без необходимости, сам Эрик тоже не был любителем прогулок, но затворничество привлекло бы лишнее внимание, особенно при наличии маленького ребенка, которому необходимы свежий воздух (насколько он может быть свеж в городском парке) и прогулки. Поэтому в выходные в хорошую погоду чета Леншерр всегда отправлялась в парк. С Ниной или, если все же было холодно, вдвоем, оставив малышку с няней. В таких случаях они обязательно заходили в давно полюбившуюся им кофейню у парка, тем самым давая всем понять, что сегодня супруги решили посвятить день друг другу. И самому Эрику легко было поверить, что Магда действительно его жена, и что он живет совершенно нормальной жизнью, но в эту сладкую ложь отравой просачивалась горечь его работы и сдержанные похвалы Дюссандера, напоминая о правде. «Похвально, что последовал моему совету, пусть и выбрал не чистую арийку. Впрочем, если нравится, то дело твое. Главное, что оба хорошо свои роли знаете, и отлично играете, значит, уже не дура». Именно поэтому Эрик держал его как можно дальше от Магды, а тем более от Нины, пусть ее непохожесть на него можно было и прикрыть шуткой, что дочь вся в маму. — Если будет хорошая погода — обязательно, — кивнул Эрик, — пойду переоденусь и сразу к тебе. — Я буду в столовой. Им с Магдой повезло, что они оба не относились к ортодоксальным и следующим консервативным взглядам в вопросе веры. Сам Эрик уже привык за время нахождения под крылом Дюссандера, а Магда, поняв, что ей придется нарушить целый свод правил и привычек, впитанных с детства, лишь заметила: «Не думаю, что нарушение кошера и несоблюдение шаббата для того, чтобы спрятаться и выжить, будет таким уж страшным грехом». Поэтому все праздничные и обычные ужины ничем не вызывали подозрений. Так что, наслаждаясь теплым и наваристым супом с клецками, Эрик с интересом слушал рассказ Магды о том, как прошел их с Ниной день, смеялся вместе с нею, задавал вопросы и шутил сам, чувствуя, как отдыхает и будто очищается душой, чтобы завтра вновь погрузиться в грязь, частью которой он является. Он помог убрать со стола и, не удержавшись, обнял со спины моющую посуду жену, уткнувшись лицом в пахнущие чем-то цветочно-домашним волосы. — Все же тяжелый день? — тихо спросила она, спокойно стоя в его объятиях. — Угу, — пробормотал он, греясь ее мягкостью и теплом, и не удержавшись, легко коснулся губами основания шеи. — Побыть сегодня с тобой? — Магда запрокинула голову, пытливо глядя снизу вверх. — А ты этого хочешь? — спросил Эрик, и покачал головой, видя ответ в глазах. — Тогда не стоит. Мне просто нужно подумать кое о чем. — Хорошо, — покладисто кивнула Магда, — как скажешь. — Спокойной ночи, — Эрик легко поцеловал жену в щеку. Улыбнувшись, она невесомо поцеловала его в ответ: — И тебе, Эрик.

***

Каждую минуту между сном и беспрестанными вызовами на допрос Чарльз посвящал раздумьям. Несмотря на обилие товарищей в камере, ему как будто на какое-то время стало ни до чего. Он тщательно анализировал все, что говорил ему следователь Леншерр, и пытался найти в его общих и расплывчатых вопросах хоть какой-нибудь намек на предстоящее обвинение. Строго говоря, приехав в Берлин семь лет назад, Чарльз уже тогда подписал себе приговор. То, что его с Хэнком не замечали целых семь лет, все больше казалось ученому какой-то фантастической удачей. И ведь Магнус уже тогда предупреждал его! Не раз и не два просил Чарльза быть осторожней, и не лезть на рожон в присутствии чужих людей, отстаивая всевозможные гуманистические идеи, пусть даже ими были их собственные слушатели, а когда Ксавье заявил, что сможет уже в уходящем десятилетии взяться за получение степени, схватился за голову. — Эта страна обречена, и ты форменный смертник, мальчик мой, если думаешь, что кто-то даст тебе добро на защиту. Ты только посмотри, какими словами они называют ученых-генетиков! И правда — пока Чарльз усердно учился под крылом Магнуса, в Германии полным ходом расцветала античеловеческая доктрина «о предотвращении генетических заболеваний», которая в скором времени поставит крест на Институте Хиршфельда, и станет его персональным проклятием. Конечно, Чарльз знал о возникновении и распространении расовой идеологии нацизма еще до того, как принял решение приехать в Берлин. Уже летом 1933-го Гитлер подписал Указ о «Закон о предотвращении наследственных заболеваний у потомства», положивший начало государственному господству евгеники во всех городах и губернаторствах Рейха. К моменту появления Чарльза в стране уже действовали специальные «институты умерщвления», действующие по принятой Программе Т-4. Нетрадиционная сексуальная ориентация, как предмет спора, была выведена из списка социально допустимых поведенческих практик, и вновь стала рассматриваться, как проявление психического отклонения. Наследие Хиршфельда, потратившего двадцать пять лет на реабилитацию сексуальных меньшинств, было похоронено под тяжестью мракобесных законов и агрессии измученного народа, желающего обвинить хоть кого-нибудь в своих неудачах и бедах. Именно тогда Магнус и решил переквалифицировать свой Институт в Институт генетики. Основополагающая идея его учения — обоснование сексуального поведения через набор определенных генетических факторов — вполне укладывалась в повестку учебного заведения, и еще несколько лет Хиршфельд мог спать спокойно. Но когда популяризаторы евгеники добрались и до генетики, существование Института оказалось под угрозой. «Генетика — продажная девка империализма», — сказал ещё один известный диктатор, советский генсек Иосиф Сталин в 1937 году. Фюрер буквально шел за ним по пятам, тогда же объявив генетику «лженаукой и продажной девкой социализма», последовательно и методично уничтожая любую отличную от неогосударственной идеологии мысль. Иным же способом добивались своего его прислужники — и многие коллеги Магнуса впоследствии сменили свои амплуа, представ перед обществом в образе носителей нового учения. В конце 1937-го Институт охватила предсмертная агония. Большая часть студентов покинула его, опасаясь преследования со стороны властей, и лекционные залы пустели. Худо пришлось и преподавателям, которых вылавливали по пути домой, вламывались в их бедные квартиры и шантажом и вымогательствами заставляли стать осведомителями, пугая их до потери самообладания. Ни один по-настоящему честный ученый не мог больше спать спокойно, и душевное здоровье Хиршфельда начинало подводить его. Все чаще он запирался в своем кабинете на втором этаже миловидного особнячка на Цельтер Штрассе на долгие часы, а то и ночи, и постепенно терял интерес к происходящему за его пределами. А Чарльзу было так больно, что спирало дыхание. Уже второй важный, до дрожи, человек в его жизни отдалялся от него, превращая жизнь в пытку, лишая его счастья спасительных бесед и объятий… ...Они по-прежнему коротали вечера в уютной маленькой гостиной, заполненной книжными стеллажами с пола до потолка, в воздухе царило спокойствие и тепло. Чарльз укрывался мягким пледом и прихлебывал травяной чай, и больше не чувствовал промозглого и вяжущего одиночества. Как жаль, что рядом с ним сейчас нет Хэнка! Неспешный монолог Магнуса ласкал слух Чарльза, как гармония правильно сыгранной музыкальной мелодии. Все это он уже знал — и осознание, что его собственные мысли не одиноки, что столь важный, умный, авторитетный ученый разделяет их и более того — считает аксиомой, воодушевляет юношу. Он ловит каждое слово Хиршфельда, пытается понять его мысль еще до того, как Магнус скажет её вслух. В стремительно сжимающимся мире подозрений и лжи голос Магнуса ощущается, как спасительный зов, как свет маяка, вытягивающий заплутавшего в холодных водах путника. Чарльз привык к его голосу, он был приручен им — и все сильнее, больше, на грани привязанности, о которой не принято говорить вслух. Рождество и новый 1939-й встречали на квартире Хиршфельда. Рейвен и Хэнк, которых воспринимали не иначе, как супругов, были приглашены вместе с Чарльзом к одиннадцати часам. Никакой другой жизни — любовники, слухи о допросах, собственные вызовы в гестапо — Ксавье в свой уютный личный мир не пускал, лишь пара бутылок сидра да заначка «пудры» с худших времен напоминали ему о прошлом. Тем удивительнее было ему встретить в обиталище одинокого профессора потягивающую вино Мойру, с которой юноша держал приветливую, но сдержанную дистанцию. Пока гости обсуждали последние новости и наслаждались гусем в капусте с жареными баварскими колбасками, Чарльз незаметно проскользнул на кухоньку, где хлопотал их радушный хозяин. Салюты и рождественские венки уже пять лет, как запрещены, по радио не крутили ничего, кроме повторяющейся праздничной речи фюрера, и общая тихость печатью темноты легла на лицо ученого, тщетно пытавшегося справиться с пробкой от сидра. — Нервы ни к черту, — виновато произнес Магнус, — Чарльз, открой, пожалуйста. Ксавье тут же кивнул и ловко раскрутил пробку, выпустив газ наружу. Легкий хлопок разрезал тишину и заставил Магнуса вздрогнуть. — Что с вами, профессор? — обеспокоенно спросил юноша, — вы сами не свой весь вечер. Хиршфельд обернулся, стараясь спрятать рвущуюся наружу тревогу. Даже плечи его сжались, будто под грузом тяжелого, неизбывного, непонятного окружающим горя. Но Чарльз не был бы собой, если бы не умел считывать его эмоции на раз-два. Магнус что-то собирался ему сказать — что-то, что явно ему не понравится. — Чарльз, тебе нужно жениться, — наконец, тихо сказал учитель, — Ты разумный человек и понимаешь, к чему все идет. Мы больше не можем вести себя, как будто ничего не происходит, рано или поздно общество заинтересуется твоей холостой и бездетной жизнью, и начнет задавать вопросы. Магнус, похоже, серьезен до боли. Когда он успел провернуть это в своей голове? — Жениться? — растерянно отвечает Ксавье. — Это невозможно. Нет… боже, зачем мне жениться? Укутанный в заботу Магнуса, едва лишь соприкоснувшийся с режимом, Чарльз все еще походит на дитя, наивное и нежное, забывшее топь, со дна которой выловил его Хиршфельд. — У тебя когда-нибудь были девушки? — пристальный взгляд, тактичный вопрос, подразумевающий определение всего его будущего. Сказать правду или соврать? Чарльз вспоминает про Джин, которую не посмел опорочить прикосновениями без будущего. Она была так далека… Вспоминает про… — У меня никогда не было девушки, — отвечает он тихо. — Значит, самое время ее завести. — Так вот почему Мойра здесь… — доходит до него запоздало. Магнус тихо кивает головой и горько салютует Чарльзу стаканом с сидром. Да, и ты должен переступить через себя, друг мой. И не только ты, к слову, с ее стороны я тоже встретил сопротивление. Я… боюсь, что я больше не смогу защищать нас так, как делал это несколько лет подряд. Грядут тяжелые времена, Чарльз. — Нет, нет! Вы несете чушь! Вы просто устали или больны! Зачем мне жениться, если я… я чувствую себя полноценным без женщины, вы понимаете это?! — Чарльз, послушай же меня! Ты просто глупый и самовлюбленный юнец, и погибнешь так же, как все эти бесчисленные юноши и девушки, которых не взяли в «гитлерюгенд», если не сделаешь этого! — Господи, да я даже не немец по происхождению. Какой толк Рейху от моего семени, если в нем нет арийского гена? Мысль о Мойре в своей постели заставляет Чарльза содрогнуться. Мойра хороша. Чертовски хороша для этого людоедского режима. И что самое важное — она симпатизирует ему. Как человеку, как личности. Но связь с Чарльзом не сделает ее счастливой и заставит испытывать боль невзаимности, невозможности быть с дорогим человеком, но этот союз — шанс на спокойное будущее, работу без ограничений и безупречную «арийскую» репутацию. Вопрос лишь в том, как далеко он может зайти, чтобы обеспечить себе покой… — Нет, — уверенно заявляет Чарльз, когда Хиршфельд собирается покинуть кухню, — Мойра не заслуживает такого предательства. И того, чтобы наступать себе на горло, чтобы мимикрировать в этой мракобесной системе. Его взгляд прям и светел, как луч полуденного жаркого солнца. Во всем мире сейчас Чарльз видит и ощущает лишь его одного — высохшего от переживаний, но все еще ясного разумом ученого, который когда-то взял его к себе под крыло. — Профессор… пожалуйста, не заставляйте меня, — прошептал Чарльз тихо, — Кто угодно, но только не вы. Чем больше Чарльз шептал, тем больше Хиршфельд хмурился. В глубине души он уже давно подозревал Ксавье в глупой юношеской влюбленности, и тем горше будет прощаться с последней из разрешенной молодостью иллюзией. — Чарльз, послушай меня, — начал он так же тихо, подойдя к ученику вплотную, — Ты ещё… найдешь своего человека и полюбишь его, я верю в это, как никто другой. Я знаю тебя с твоих восемнадцати лет и знаю, каким ты можешь упрямым, если захочешь. Но ты должен понять меня. Я больше не могу управлять Институтом, Чарльз. Но… — Женитьба поможет тебе удержаться на плаву. Я знаю, что ты не захочешь уезжать отсюда, посчитав мои слова трусостью или предательством. Я знаю. Но я устал. Я чертовски устал, Чарльз… — Что произошло? Что произошло сегодня, черт вас возьми?! — вспылил Чарльз и схватил наставника за лацканы потрепанного пиджака. — Отвечайте! Вас вызывали в гестапо, да? Они тронули вас? Они посмели тронуть вас! «Даже если и так, то что ты сможешь сделать?» — буквально кричал взгляд под нависшими от постоянных дум тяжелыми веками. Воспаленные, красные, злые глаза отданного на проигрыш разума. Но Хиршфельд не был собой, если бы не продолжал бороться — Позавчера вечером в почтовом ящике я нашел уведомление из Гестапо с настоятельной рекомендацией явиться на беседу с неким… да, впрочем, какая разница! Это конец, Чарльз. И тебе стоит принять это, как данность. — Я никогда не приму это… — Чарльз пораженно качает головой, — да вы просто сдались! — Как жаль, что из всех цивилизованно развитых стран национал-социализм пустил корни именно здесь, — продолжал Магнус, чуть повысив голос, — потенциал Великой Германии столь же огромен, как и её честолюбие. Немецкое общество подвижно, и всякая прогрессивная мысль найдет здесь своего ученика. Но сказанное мной настолько же касается обратного — стоит нам почувствовать себя лучше, и гордыня овладевает нами… Поэтому мне стыдно. Я мог бы остановить распространение невежества, если бы чувствовал, что это кому-нибудь нужно… Проклятый «версальский комплекс» все же сломал немцев, поставил на колени и ослепил жаждой вернуть былые силу, славу и величие. И стоило кому-то пообещать это — и все слепо последовали за ним, послушно направляя свой энтузиазм на наращивание силы, вскармливая им зверя войны. Вот увидишь, Чарльз, однажды им будет мало Австрии и чехословацких Судетов, и захочется большего. Аппетит приходит во время еды, а Германию слишком долго держали на голодном пайке. Только сейчас Чарльз замечает, насколько же похудел учитель за последние годы. С фотографий времен Веймарской республики на Чарльза смотрел холеный, степенной ученый, этакий респектабельный собрат Эйнштейна или Томаса Эдисона. Сейчас же годы борьбы и беспочвенных обвинений отразились на его лице печатью вечной, тоскливой, обреченной усталости, подрагивающей нервностью в пальцах и тяжелой одышкой в груди. — Но это нужно! — горячо восклицает Чарльз, глядя Магнусу в глаза. Разве что за руку не хватает… — Вы нужны людям! В самую тяжелую бурю люди прокладывают свой путь только благодаря свету маяка, который ведет их за собой. Думающий человек никогда не перестанет думать, это — его потребность, кислород и воздух… В том-то и дело, друг мой, что голос правды тем убедительнее, чем больше ушей способно его услышать. Опровергни ты теорию Дарвина перед десятком лучших ученых страны в одиночестве, они назовут тебя дураком. Но если тебя поддержат — сотни, тысячи человек — любая ересь станет аксиомой…

***

Несколько дней спустя Фрау Эмма Фрост, невзирая на строгого кроя черное траурное платье выглядела полностью оправдывающей свою фамилию — холодной и бесстрастной, как настоящая Снежная королева. Если только эта героиня могла выглядеть прекрасно и скорбно одновременно. Безупречно уложенные светлые волосы, прозрачно-голубые глаза, и единственная вольность — насыщенно-красная помада, чей приглушенный матовый оттенок только завершал образ благопристойной вдовы, управляющей акушерским отделением больницы. Глядя на нее — собранную и сдержанную, невозмутимую, истинное воплощение арийского спокойствия, трудно было поверить, что такая женщина могла бы растаять от обаяния и флирта кого-то подобного Ксавье. Для разговора с ней Эрик предпочел выбрать свой кабинет. В конце концов, фрау Фрост не подозреваемая, чтобы вести ее в допросную. Она приглашена на беседу, а не на допрос. А дальнейшее уже зависит от результата этой беседы. — Фрау Фрост, вы возглавляете акушерское отделение главной городской больницы Мюнхена, верно? — Да, все верно, герр Леншерр. — Весьма ответственный пост и важная часть больницы, где будущее нации находится в ваших руках порою в самом прямом смысле. Чарльз Фрэнсис Ксавье и Генри Маккой являются вашими работниками? — Именно так. До недавних пор они работали под моим руководством. — И как так получилось, что двое мужчин оказались медбратьями в акушерском отделении? — с легкой насмешкой, призванной быть адресованной тому, что двое мужчин-ученых занимаются «женской» работой, поинтересовался Эрик. Эмма сделала глоток предложенного и поданного в начале встречи кофе. Вздохнула: — Я могу быть с вами откровенна, герр Леншерр? — Конечно, — кивнул Эрик, — если это не критика в адрес рейха, вам нечего бояться. — Хорошо. Причина проста — нехватка персонала. Многие медсестры отправились в военные госпитали, некоторые отправились помогать в госпиталях на подчиненных территориях. Нанимая герра Ксавье и герра Маккоя, я была уверена, что они не последуют их примеру, или не будут работать только до той поры, пока им самим не понадобится место в моем отделении из-за подошедшего срока, а потом не оставят меня из-за маленького ребенка. Или кто-то из них решит отправиться во Францию к мужу, чья часть расквартирована там. К их работе у меня претензий и нареканий нет, и я была неприятно удивлена, когда они оказались здесь. — Но исключительно потому, что вам снова нужно искать работников? — Да. Знаете ли, не самое приятное ощущение — чувствовать себя обведенной вокруг пальца, ведь без веской на то причины они бы здесь не оказались. — Именно. Поэтому вы и здесь, чтобы помочь мне разобраться в этих самых причинах. Фрау Фрост кивнула: — Я так и поняла. Что вы хотите знать? — Для начала все, что вам известно о ваших подчиненных Ксавье и Маккое, включая ваши впечатления как от их работы, так и от них лично. — Конечно, это не привычная им работа, — задумчиво начала Эмма, — но это не означает, что они не справляются с нею. Благодаря тому, что оба ученые, оба всегда точны и аккуратны, пациентки не жалуются. А еще оба вежливые и внимательные, весьма обаятельные молодые люди, не позволяющие себе лишнего, но всегда находящие доброе слово для пациентки, а ведь порою ее настрой очень важен. — Ну прямо идеальные работники, судя по вашим словам, — хмыкнул Эрик. — Можно сказать и так, — Эмма пожала плечами и достала из сумочки изящный портсигар и мундштук, — позволите? — Конечно, — Эрик достал из кармана зажигалку и, открыв, протянул руку, позволяя женщине зажечь сигарету. — Благодарю, — затянувшись и выдохнув пряный табачный дым, Эмма продолжила, — разумеется, они не ангелы, и ошибаются, как любые живые люди. Но их ошибки не имеют фатальных последствий, даже в какой-то момент растерявшись, они способны действовать и оказать необходимую помощь. Был случай, когда герр Ксавье почти сам принял роды, пока в палату шел дежурный врач. Эрик выгнул бровь. На его взгляд, Чарльз Ксавье не казался способным на что-то подобное. Воистину, внешность обманчива. Что же, все интереснее и интереснее. — Значит, как работники вашего отделения, они вас устраивали и жалоб от коллег или пациенток в их отношении не было? — уточнил он. — Нет, — Эмма затянулась и, выдохнув дым, запила его кофе, продолжив, — не было. Отношения с коллегами у них вежливо-нейтральные, за время работы ни с кем особо не сблизились. Оба обычно держатся друг друга, видимо, в силу того, что и прежде работали бок о бок, не любители сплетничать и обсуждать кого-либо. В основном сосредоточены на работе, но если они не загружены, они всегда придут на помощь, поручения выполняют своевременно. Похоже, работа в научной сфере отлично дисциплинирует, — тут, вновь делая затяжку, Эмма позволила себе легкую улыбку. — А, скажите, фрау Фрост, они привлекались к работе в крыле для раненых военных? Оба или кто-то один? Какова была реакция? Как они работали там? — Да, мне пришлось ненадолго направить туда герра Ксавье — доктору Квестеду нужна была временная замена медсестре, и я уступила его. Герр Ксавье отреагировал спокойно, к качеству его работы и отношению к пациентам мой коллега мне претензий не предъявлял, и даже шутил, что сманит его к себе насовсем. — Хорошо, с этим мне все ясно, — констатировал Эрик, — а, скажите, он или герр Маккой, или они оба в разговорах с коллегами затрагивали какие-либо политические темы? Может, возмущались той же нехваткой персонала или низким заработком? Осуждали курс рейха? Политику фюрера? Эмма задумчиво затянулась, явно погрузившись в воспоминания. Стряхнула пепел, покачала мундштук меж пальцев, затем затянулась вновь: — Нет, герр Леншерр. Оба казались мне политически-нейтральными, а то и вовсе аполитичными людьми. Новостями, конечно, интересовались, но если и обсуждали, то, может, между собою и не на работе. В споры не вступали, на провокации касательно их национальности не поддавались, хотя прецеденты были. — И они никак не реагировали? — Я один раз видела, что отреагировать пытался герр Маккой, но герр Ксавье остановил его. Потом до меня дошли слухи о простом, но метком ответе герра Ксавье на очередную попытку. Как же там было… Ах, да! «В первую очередь, я сейчас работник больницы, и, к твоему сведению, помогающий как раз-таки раненым немецким солдатам. Если им нет дела до того, что их перевязывает медбрат-шотландец, а не медсестра-немка, то почему же от этого так горит зад у тебя?». Леншерр подавил смешок, сделав глоток кофе. Похоже, Дюссандер подбросил ему крайне занимательную загадку. Конечно, первый допрос уже показал ему, что доставшийся ему подследственный за словом в карман не лезет, но он думал, что это что-то вроде защитной реакции. Теперь же становилось ясно, что парировать остротой для Ксавье столь же просто и естественно, как сделать вдох. «Что же, посмотрим, как долго ты продержишься, ведь тебя это все равно не спасет». — Звучит забавно, вижу, ваш подчиненный довольно остроумный молодой человек. Может, вы припоминаете что-то еще, что, может, удивило вас? Насторожило вас как в герре Ксавье, так и в его друге? — Оба не привлекали к себе особого внимания, — задумчиво протянула Эмма, — рядовые сотрудники, ничем не выделяющиеся. Разве что… Да, пожалуй есть одна вещь, которая меня.да, пожалуй, удивила. — И какая же? — После работы в военном крыле герр Ксавье долгое время был несколько подавлен. Когда же я спросила в чем дело, что один из лучших моих медбратьев грустит, он только вздохнул, сказав, что волнуется за раненых и посетовал о том, что удалось спасти не всех, обронив фразу, на которую я не обратила внимания, хотя, думаю, она должна была меня и насторожить. — И какую же? — Сейчас я уже и не вспомню, но там было что-то про то, что война лишает будущего. Видимо, так он говорил о том, что порою гибнут совсем молодые люди, даже младше, чем он сам. Он еще вызывался работать там сам, но больше необходимости в направлении туда дополнительных работников не было, так что вопрос снялся сам собой. Хотя некоторые тамошние пациенты, заставшие его работу, но в силу специфики лечения, задержавшиеся там, помнится, интересовались, куда пропал такой внимательный и скрупулезный медбрат, а узнав, где он работал изначально, говорили, что чьим-то женам повезет, если за ними будет присматривать он. Именно поэтому я наиболее полезен в военном блоке лечебного учреждения, чем в зоне боевых действий. Так я могу сохранять и спасать жизни, нежели, чем отнимать их — разом прозвучало в голове с поразительной искренностью и верой в свои силы и взгляды. — Значит, единственное, что вызывало в нем отрицательную реакцию на происходящее сейчас в мире — это невозможность помочь сохранить жизнь, пусть даже и солдата и их гибель в ходе военных действий? — Полагаю, что так. — Что же, вполне естественно и закономерно для приверженца пацифистских взглядов, — Эрик сделал отметку в своем блокноте, — с этим мне тоже все ясно. И еще пара вопросов, фрау Фрост. Возможно, они покажутся вам странными или несколько шокирующими, но они тоже важны. — Конечно. — Скажите, вы когда-нибудь замечали, чтобы герр Ксавье оказывал какому-нибудь симпатичному коллеге одного с ним пола какие-либо знаки внимания? Не обязательно недвусмысленные, но, может, неожиданные или нехарактерные для взаимоотношения коллег? Подарки на праздники не в счет, если только это что-то не слишком интимное. — Вы сейчас тактично хотите узнать, не гомосексуалист ли мой бывший подчиненный? — выгнула бровь Эмма, и в ответ на удивленный кивок пожала плечами, — Mein Gött, я взрослая женщина, врач, вы думаете, меня это смутит? Разве что запутает хождение вокруг да около, хотя приятно видеть такт и хорошие манеры, — Эмма указала мундштуком на карман с зажигалкой, намекая на галантное безмолвное предложение Эрика зажечь её сигарету, — Но, если серьезно, то нет, и я в жизни бы не поверила, скажи мне кто-нибудь, что он в запрещенной лиге. Кажется, в моем отделении по нему не вздыхают только пациентки и замужняя часть женского персонала. Да и, признаться честно, будь я какой-нибудь юной медсестрой, я бы тоже не устояла перед его обаянием. Так что, если я с кем и могла бы застать герра Ксавье в красноречивой и неловкой ситуации, то вероятнее всего с какой-нибудь столь же молоденькой коллегой. — Значит, вами в каких-либо противоестественных связях замечен не был? — Нет, герр Леншерр. — А в связях с кем-то из коллег противоположного пола? — Нет, хотя некоторые из них были бы не против. Но он не из тех, кто мешает работу и личную жизнь, что тоже было его плюсом в моих глазах. К тому же… — тут губ Эммы коснулась неожиданная для такой нордически спокойной и невозмутимой женщины мечтательная улыбка, — наглости ему не занимать, если он однажды пытался флиртовать и со мной. — Что же, молодости свойственно рисковать, — пожал плечами Леншерр, — и его вполне можно понять — все мы когда-то пытались покорить неприступную обворожительную фрау, и иногда те были благосклонны к пылким юношам, — не удержавшись, он улыбнулся фрау Фрост. Та лишь шутя погрозила ему мундштуком: — Осторожнее, герр Леншерр. Я уже поняла, что вы, несмотря на место работы, галантный мужчина, но лучше скажите лишний раз вашей очаровательной супруге, как вам с нею повезло и как она прекрасна. — Непременно, — кивнул Эрик, — пожалуй, у меня нет к вам более вопросов, фрау Фрост. Спасибо за информацию. — Рада помочь рейху, — Эмма потушила сигарету, изящным движением оставляя ее в пепельнице, после чего убрала мундштук и поднялась из-за стола. — Позвольте вас проводить, — Леншерр последовал ее примеру, и лично проводил ее. В канцелярии опять начнут шептаться и сплетничать, но это уже их проблемы. До Магды слухи все равно не доходят, плюс еще одна проверка для Равены — подбросит ли она своих дров в костер сплетен, или же пресечет их на корню. Пока же Эрика занимало другое. Не показалось ли ему, что при словах о радости помочь рейху в равнодушных глазах фрау Фрост мелькнула… насмешка, отозвавшаяся в будто окаменевших уголках губ, словно сдерживающих неприятно-едкую усмешку? Впрочем, вполне вероятно, начала сказываться специфика его работы, раз он невольно ищет подвох там, где его нет. Ведь у Эммы Фрост — безупречная репутация, хвалебные отзывы как от начальства больницы, так и от нескольких женских комитетов, в которых она состоит, плюс рекомендации из Союза немецких девушек. Разве что кажется подозрительным, что столь видная и эффектная женщина столько времени носит траур, но в скрупулезно собранном фройляйн Шварцхельм досье упоминались слухи о том, что ночи фрау Фрост определенно коротает не в одиночестве. И если у нее есть причины скрывать наличие у себя любовника, то это его не касается и вообще к делу не относится. Или же его подозрительность вызвана тем, что, овдовев, Эмма Фрост убрала вторую часть своей фамилии — Шмидт? Фамилию, которую мерзко было произносить даже в мыслях. По спине прошел холодок, а рот разом наполнился вязкой слюной со вкусом пороховой пыли и слез, а вместо доносящегося из канцелярии запаха кофе (опять нарушают распорядок дня?) снова слышался тяжелый запах крови и пороха. Твою мать! Вернувшись в кабинет, Леншерр поспешно сел за стол и, к его чести, не дрогнувшими руками разжег сигарету, и сделал глубокую затяжку, прогоняя изо рта мерзкую, отдающую желчной, горечь. Плохо. Давно его так не накрывало. Пожалуй, ровно столько же, сколько он не вспоминал об этом. Вернее, сколько не позволял себе открыть дверь, ведущую в тот самый день…А это давно, очень давно. Настолько, что это кажется каким-то странным, когда-то приснившимся кошмаром, хотя Эрик прекрасно осознает, что это не было таковым. Все хорошо, золотце…. Все хорошо… Все хоро… Горько-терпкий дым и вкус крепкого дорогого табака постепенно успокаивали. Леншерр чувствовал, как выравнивается сердцебиение, как его постепенно перестает преследовать запах пороха и крови, а разум проясняется от мутной пелены паники. Вот и хорошо. А теперь — за работу. Лучшее средство закрепить этот хрупкий момент наступившего спокойствия — переключиться на что-то, что требует максимальной сосредоточенности, а сейчас ему как раз это и нужно. Потушив сигарету, Эрик взял лежащие на столе протоколы допросов Чарльза Ксавье и Генри Маккоя, и раскрыл блокнот на заметках, сделанных в ходе беседы с Эммой Фрост. Следовало быть предельно внимательным, чтобы, если оно есть, найти малейшее несовпадение в полученной информации. В это же время, камера №2 —…Значит, протеже здешнего директора? — констатировал Чарльз. Жан кивнул: — Да. О нем ходят разные слухи — то он сын его фронтового друга, погибшего в Первую мировую и попросившего Дюссандера позаботиться о мальчишке, то осиротевший сын какой-то немецкой графини, в которую он был влюблен, — тут француз как-то странно хмыкнул, а уголки губ дрогнули, будто он сдерживал улыбку, — а кто-то более рисковый вообще предполагает, что Эрик — сын Дюссандера, внебрачный, но признанный, и то, что они внешне вообще ни разу не похожи или ну очень смутно, с натяжкой даже, никого не смущает. — Да уж, вне зависимости от национальности, политико-идеологических взглядов и места работы, люди везде одинаковы, — заметил Чарльз, — любят строить догадки, сплетничать и порою верят даже в самые абсурдные версии и предположения. И к чему нам стоит быть готовым? — Честно? К самому худшему — Дюссандер наверняка растил его, как свою копию, многие говорят, что он прочит Эрика на свое место, когда отойдет от дел, поэтому у него такой карьерный рост. Хотя… — Жан грустно вздохнул, — и успешное раскрытие дел тоже сыграло свою роль. И в большинстве своем — завершенных признанием. — Но мне даже не в чем признаваться! — возмутился Ксавье, — я не совершал ничего противозаконного. — Увы, но не в их глазах. Плюс ты против войн, ты сочувствуешь тем, кого они считают подлежащими лечению, а еще ты — британец, что априори делает тебя врагом, как и твоего друга. И это я не говорю о том, что вы буквально плюнули режиму в лицо, отказавшись работать с учеными рейха. — А, скажите, месье Пикар, а вы здесь как оказались? — заметил до сих пор молчавший Хэнк. — Кстати, да, — поддержал Чарльз, — мы, конечно, не стали сразу спрашивать, все-таки это было бы не очень прилично, но раз уж у нас зашла речь о причинах, по которым мы все здесь оказались, то какова у вас? Жан-Люк Пикар рассмеялся и обвел своих сокамерников чуть насмешливым взглядом: — Сразу видно воспитание, независимо от того: англичанин передо мною или шотландец. А попал я сюда… Вы не поверите, молодые люди, но за анекдоты. Чарльз и Хэнк изумленно переглянулись и почти в один голос спросили: — Это как? Спустя полчаса унылую в своей серой однотонности и сжатости пространства камеру оглашал приглушенный здоровый мужской смех. — Злободневно и тонко, чего уж там, — все еще хихикая, заметил Чарльз, — неудивительно, что их задело за живое. — Ну, это была последняя капля, — посмеиваясь, пояснил Жан, — я до этого наговорил тоже не на одну статью, а уж то, что я посмел одержать победу в турнире с немецким чемпионом, хотя меня вежливо просили достойно отступить… — француз развел руками, — так что, анекдоты — это всего лишь предлог. — А ваше дело ведет тоже Леншерр? — поинтересовался Хэнк, — просто вы так хорошо его знаете, будучи здесь явно дольше, чем мы. — Нет, — Жан покачал головой, — мое дело ведет лично Дюссандер, а у меня с ним…скажем так, своя давняя история, отчего он порою и может позволить себе отвлечься и немного прихвастнуть своим достойным воспитанником и способным учеником. — Давнее противостояние? — заметил Чарльз. — Можно сказать и так, — уклончиво ответил Жак, и Ксавье не стал настаивать, интуитивно чувствуя, что история, о которой упомянул Пикар касается только его и Дюссандера, лишь заметив: — Видимо, это что-то личное, раз он может рассказать вам о своем подопечном. — Да, это так, — кивнул Жак, с явным облегчением от проявления такта со стороны одного из своих собеседников, — хотите еще один анекдот? — Давайте! В это же время кабинет Эрика Леншерра — Да, я работал с профессором Ксавье и профессором Маккоем в Институте Хирфшельда, — спокойно подтвердил доктор Боливар Траск, поправив очки, — и еще до того, как фюрер пришел к власти говорил ему, что стоит выбрать для диссертации что-то менее…рискованное, а еще лучше — последовать моему примеру и принять более перспективное предложение. Слушая доктора Траска, Эрик думал о том, что ненавидит обладателей подобной натуры — меняющих шкуру в зависимости от направления ветра, и тут же меняя курс, стоит этому самому ветру измениться. С одной стороны, вспоминая себя и свой пройденный путь, ему это казалось лицемерным, но с другой… С другой стороны у него был незавидный выбор, вернее, изначально не было и его, а уже потом он был поставлен так, что решение могло быть только одно. А в случае же Траска… Осознанный отказ от преданности своему делу, своему месту и своим взглядам, стоило только повеять опасностью. А еще — предательство тех, с кем не так давно здоровался за руку и работал в одном учреждении. Уже только за одно то, что Ксавье не побоялся остаться верным себе, тот заслуживал уважения, пусть это и приведет его к гибели, так или иначе. Эрик сам станет тем самым винтом, поворот которого запустит жернова системы, что сломают и перемелют профессора. Но тот погибнет собою. А Траск? Однажды он не успеет вовремя извернуться и попросту будет сметен ураганом перемен, оказавшимся быстрее, чем он думал. Здесь, в этих стенах, Эрик видел таких не единожды. Даже больше — часть из них он раскалывал, как Щелкунчик орехи, сам, лично. И жалости они в нем не вызывали. Особенно предатели и доносчики. В отличие от других. — Значит, вы предлагали профессору Ксавье и профессору Маккою присоединиться к вам и продолжить работу под уже вашим началом в Берлине? — Да, герр Леншерр, а также настоятельно рекомендовал принять такие же, но более выгодные, нежели мое, предложения. Все стремительно менялось, думаю, вы сами это заметили, и им следовало подумать о будущем. Или же своевременно покинуть Германию, если на то пошло. — Разумные советы здравомыслящего человека, даже жаль, что им не последовали, — покачал головой Эрик, — И хорошо, что вы сообщили об этом нам, иначе, кто знает, до чего бы они додумались, особенно сохранив все эти записи. И, пожалуй, на этом и перейдем к сути нашей беседы. Доктор Траск, расскажите мне подробнее об их работе в Институте, их взаимодействии с коллегами и руководством. Думаю, как внимательный и наблюдательный ученый вы могли заметить то, что кто-то другой мог упустить. В глазах Траска блеснул довольный огонек, а губы дрогнули в самодовольной усмешке. Приосанившись под видом устройства поудобнее, он начал рассказывать. О том, как однажды, будучи в Шотландии, в Глазго, Магнус Хиршфельд заплатил залог и вытащил из каталажки задержанного на тамошней площади какого-то юнца, только достигшего восемнадцати, и помог ему вернуться домой. Как какое-то время спустя тот сам разыскал его — повзрослевший, полный энтузиазма и желающий работать в их Институте, с пылом юности взявшийся за столь провокационную диссертацию. Как позже к нему приехал друг — талантливый биолог и химик, которому тоже нашлось место в работе Института. О том, что если Генри Маккой был сдержан и держался от Хиршфельда на вежливом расстоянии, более увлеченный биохимическими исследованиями его, Боливара Траска, то Чарльз, казалось, был очарован главой Института, и, похоже, взаимно. Своими ответами только подтвердил рассказы Эммы и их ответы о их политических взглядах. — Профессор Ксавье, все же, очень обаятельный молодой человек, к тому же весьма симпатичный. Не поймите неправильно, это просто констатация факта. Но того, как он тянулся к Хиршфельду, и того, как тот ненавязчиво взял его под свое крыло, нельзя было не заметить. Конечно, это все было не сразу — поначалу профессор Ксавье будто…опасался этого внимания? Но потом оттаял или же сделал для себя какие-то выводы. — Вы хотите сказать, что профессор Ксавье и Магнус Хиршфельд были любовниками? — тут же ухватился за намек Эрик. — Я не стану утверждать что-либо без доказательств, я все-таки ученый, — немного чванливо пояснил Траск, — но тема диссертации Ксавье и все же некая связь, установившаяся между ним и Хиршфельдом, наводила на определенные мысли. Могу сказать лишь одно: если профессор Ксавье не гомосексуалист, то он определенно из поддерживающих или сочувствующих им. — Я понял вас, доктор Траск. Благодарю за уделенное мне время — пока к вам больше нет вопросов. Когда Траск ушел, Эрик попросил Равену сделать кофе и никого не пускать. Сейчас следовало сделать небольшой перерыв, отдохнуть, а затем собрать все по крупицам в единую картину. Благо, ближайшее окружение обоих оказалось не так уж и велико, а соседи только подтвердили, что подозрительного шума не было и никаких других парней в квартире не появлялось. Вместе с кофе Равена к его удивлению принесла и несколько кусочков яблочного штруделя. «Вы не обедали, герр Леншерр, поэтому я взяла на себя смелость взять в буфете свежий штрудель, чтобы вы могли перекусить и не пить кофе на пустой желудок», — пояснила Равена прежде, чем он успел что-либо сказать, и выражать после этих слов свое недовольство было бы как-то…пожалуй, невежливо и несколько неуместно. Поэтому он лишь сдержанно поблагодарил девушку, оценив про себя то, что это не было попыткой задобрить, подольститься или как-то привлечь внимание. Небольшая забота от помощницы, не более — ненавязчивая, своевременная и, пожалуй, по-своему приятная. «Итак, — думал Эрик, чувствуя, как сладость штруделя и горечь кофе смешиваются с табачной терпкостью, — в сухом остатке у меня два шотландца, по официальной версии не успевшие, а на деле намеренно задержанные на территории Германского Рейха с целью привлечения к сотрудничеству, поплатившиеся за отказ тем, что работают медбратьями в акушерском отделении. Первый — талантливый генетик, негласный протеже Магнуса Хиршфельда, работавший в его Институте — рассаднике мерзких для расовой чистоты и сохранности идей о сексуальных ориентациях и гомосексуализме. Второй — работающий там же биохимик, школьный друг первого. Первый пойман за то, что продолжал хранить материалы Института и продолжать свою отвратительную диссертацию. Второй — за компанию. Первый отказывается отвечать на вопросы касательно своей ориентации. Второй — четко ответил, что не является гомосексуалистом. Гомосексуальность первого ничем не подтверждается, кроме... Участие второго в работе над архивом Института и публичном осуждении его закрытия — пассивно. Первый — дерзкий, не лезущий за словом в карман. Второй — сдерживает свою агрессию, но если перейти черту, может сорваться, отчего будут проблемы. Первый же будет язвить и острить, держась до последнего. Пожалуй, на ком следует сосредоточиться больше, очевидно». — Фройлян Шварцхельм! — Да, герр Леншерр? — Распорядитесь подготовить завтра допросную номер два и доставить туда заключенного Ксавье к десяти утра. Думаю, ему для раздумий было достаточно времени. — Заключенный Маккой? — В десять утра должен быть в первой допросной. — Будет сделано, герр Леншерр.