Сладкая кровь

В комнате стоял смрад, густой и липкий, как патока. Запах крови въелся в обои, пропитал деревянный пол, забился в складки тяжелых бархатных штор. Казалось, даже воздух здесь стал багровым от этой ужасной примеси. Белоснежные шелковые простыни алели зловещим узором, напоминая поле битвы, где смерть одержала безоговорочную победу. Густые капли крови с глухим стуком падали на паркет, формируя у подножия кровати лужу, которая медленно расползалась, словно живое существо, поглощая отблески тусклого света и погребая под собой последние крохи надежды. На кровати лежало тело женщины. Ее безжизненное положение, каждая неестественная складка одежды, кричали о невыразимой боли и страданиях. На шее — неровный разрез, багряной линией рассекающий бледную кожу; он перерезал артерии одним безжалостным движением. Кровь здесь запеклась толстой, блестящей коркой. Ее бледные руки крепко сжимали несколько тонких веточек цветущей вишни. Она ее так любила. Возле тела, тесно прижавшись к бездыханной груди, лежал десятилетний мальчик. Он не плакал — не осталось больше ни единой слезинки. Горе выжгло все, оставив лишь пугающую пустоту и бесконечную усталость. Редкие, судорожные всхлипы сотрясали его маленькое тело, но ни единого звука не вырывалось наружу. Он не чувствовал больше тепла, не ощущал биения сердца матери, как бы сильно ни прижимался к ней, как бы истово ни молил богов о чуде. Его мир рухнул, погребя под обломками веру в добро и справедливость. Мальчик понимал, что времени больше нет, что он никогда не услышит ее нежные колыбельные, не почувствует ее ласкового прикосновения к своей голове, не увидит больше ее улыбки. Он больше никогда не сможет заплетать ей косу, вплетая незабудки и ромашки, собранные на лугу у реки — эти простые радости, наполнявшие его жизнь светом и теплом, навсегда канули в Лету. Она отдала свою жизнь, защищая его, спрятав на чердаке, как самую драгоценную жемчужину в мире. Для нее он и был такой. Теперь он лежал рядом с ней, не плача, только тихо скуля, как раненый щенок. Где-то вдалеке, за стенами, раздавались приглушенные звуки — топот спешащих ног, обрывки взволнованных голосов, но он не слышал их. Ему были не слышны ни крики, ни шепот, поскольку их заглушал оглушительный стук его собственного сердца, бешено колотящегося в груди. Он только напрягся, судорожно сжимая в своих маленьких кулачках окровавленную блузку матери, вдыхая ее угасающий запах, и еще крепче прижался к ее холодному телу, когда дверь со скрипом распахнулась, впуская холодный сквозняк и чужую тревогу. Кто-то, задыхаясь, подбежал к кровати и осторожно, почти боязливо, потряс его за плечо. — Цин-эр! — произнес голос, хриплый и далекий, словно доносившийся сквозь толщу воды. Знакомый, родной голос. Сильные руки осторожно разжали его кулаки и бережно подняли с окровавленной кровати. Только тогда он осознал, что это его отец. Мальчик открыл глаза и в последний раз взглянул на неподвижное тело своей матери, на ее бледное, мертвое лицо. Новая волна отчаяния захлестнула его, и по щекам вновь покатились слезы — горькие, неутешные потоки горя, когда его торопливо выносили из комнаты, из дома, оставляя за собой лишь тень утраты, пепел былой жизни и бездонную пропасть в маленьком, разбитом сердце.

***

Му Цин проснулся с судорожным всхлипом, задыхаясь от недостатка воздуха. Сердце бешено колотилось о ребра. Резко сев на кровати, он ощутил ледяную хватку паники, сковавшую его горло. Комната была знакомой, но в воздухе витал удушающий запах, который заставил его закашляться. Это был запах пота, смешанный с затхлостью старых воспоминаний, которые, казалось, нависали над ним, как тень. Как он мог забыть об этом? Он глубоко, с усилием вдохнул, стараясь удержать нарастающую волну тревоги. Слабые лучи восходящего солнца робко пробивались сквозь занавески, но даже это скудное великолепие не могло развеять гнетущий мрак, который окутывал его душу. Воспоминания нахлынули, как цунами, сметая жалкие остатки самообладания. Он почувствовал острую, почти физическую боль в груди, а к глазам подступили предательские слезы. Он давно уже не позволял себе плакать, считая это проявлением слабости, но сейчас подавить эту мучительную волну было выше его сил. С силой встряхнув головой, словно пытаясь сбросить с себя липкую паутину прошлого, он резко поднялся с кровати и, спотыкаясь, подошёл к окну, распахнув его настежь. Тёплый, влажный воздух, напоенный запахом уличной пыли, ударил ему в лицо, но облегчения не принес. Му Цин ощущал себя отчаянно одиноким и безвозвратно потерянным в этом огромном, безразличном мире. Он медленно, с тяжестью в ногах, вышел из душной спальни, надеясь отвлечься от навязчивых, терзающих разум мыслей. В памяти немедленно возникла почти осязаемая картина, словно пожелтевшая от времени фотография, с размытыми краями. Белые шелка, обагренные алой кровью, глубокий, зияющий разрез на бледной шее… и расцветающие цветы вишни, сжатые в ее руках. Это было почти похоже на почерк Кровавого Дождя. Но это было невозможно — убийца был пойман почти сразу после совершения злодеяния и приговорен к пожизненному заключению. Затерявшись в лабиринте собственных мыслей, Му Цин совершенно не заметил чужого присутствия. Он начисто забыл, что кто-то, кроме него, есть в квартире. У плиты стояла широкая, знакомая фигура; непослушные каштановые волосы были небрежно собраны в низкий пучок на затылке, несколько прядей выбивались и щекотали шею. Фэн Синь что-то жарил на сковороде и тихо напевал себе под нос мелодию, от которой веяло домашним уютом и безмятежностью. Это была старая, давно забытая песенка, которую Му Цин когда-то слышал в детстве. Му Цин застыл в дверном проеме кухни, словно натолкнувшись на невидимую стену, не в силах сделать ни шагу вперед. В голове отчетливо всплыло воспоминание, такое теплое и нежное, словно летний вечер, когда солнце, медленно опускаясь за горизонт, окрашивало всё вокруг в мягкие золотистые оттенки. Перед глазами стояла его мама, склонившаяся над плитой, на лице — светлая улыбка, а на губах — та же самая мелодия. Она пела, а маленький Му Цин с восторгом уплетал пышные блинчики, запивая их ароматным жасминовым чаем, благоухавшим на весь дом. Эти моменты были наполнены простым, незамутненным счастьем и беззаботной радостью, но теперь, когда их больше не было, они лишь усиливали щемящую тоску в сердце Му Цина, словно напоминая о потерянном рае. Фэн Синь, почувствовав его напряженное присутствие за спиной, обернулся, и на его лице появилась немного неловкая, но искренняя улыбка. Теперь Му Цин заметил, с каким увлечением тот готовил. На сковороде аппетитно подрумянивался очередной панкейк, источая соблазнительный аромат, а золотистая корочка обещала невероятный вкус. На тарелке, стоявшей рядом, уже аккуратно выстроилась стопка готовых, и Му Цин едва подавил рвущийся из груди всхлип — его глаза и без того были на мокром месте, готовые в любой момент выплеснуться потоком слез. Запах, вид… все это пронзило его насквозь. — Му Цин? — встревоженно произнес Фэн Синь, откладывая лопатку в сторону. В его голосе слышалось неподдельное беспокойство. Фэн Синь сделал нерешительный шаг в его сторону, но это только заставило Му Цина инстинктивно отступить назад, прижавшись спиной к дверному косяку и стараясь спрятать взгляд. Показывать свою слабость перед кем бы то ни было было для него недопустимо. Особенно перед Фэн Синем — это казалось равносильным смертному приговору. — Что-то случилось? Или… это из-за меня? — Фэн Синь нахмурился, пытаясь понять, что происходит. Му Цин лишь покачал головой, чувствуя, как внутри него разрастается острое, болезненное чувство жалости к самому себе и своей потерянности. Сильные, но на удивление нежные руки Фэн Синя аккуратно обхватили его запястье и мягко потянули к обеденному столу, усаживая на стул. Фэн Синь быстро отошел в сторону и принялся заваривать чай. Вскоре перед Му Цином стояла чашка с дымящимся напитком, а от запаха защемило в горле. Из десяти коробочек, стоявших на полке, Фэн Синь безошибочно выбрал именно с жасмином. В этот момент на кухню ворвался Сюаньчжэнь, словно шестым чувством ощущая подавленное состояние своего хозяина на расстоянии. Он ловко запрыгнул на колени Му Цину и начал успокаивающе тереться мягкой мордочкой о лежащую на коленях руку, тихонько мурлыча, как будто пытаясь передать свою поддержку и утешение. — Раз уж ты так боготворишь свою стерильную кухоньку, мог бы и предупредить заранее, чтоб я не совался. — Ты тут совершенно ни при чем, — пробормотал Му Цин, не поднимая глаз. — Мне приснился… кошмар. Он прикрыл глаза на мгновение, боясь встретиться с насмешливым или, что еще хуже, полным сочувствия взглядом Фэн Синя. В первом случае он выдержит, а вот второго… Послышался легкий шорох и в следующее мгновение большая, горячая ладонь накрыла его вторую руку, покоящуюся на столе. Фэн Синь прикоснулся осторожно, почти невесомо. — Все в порядке, это всего лишь… — Мою мать убили, когда мне было десять. Я сидел, плача над ее мертвым телом, — перебил его Му Цин, слова давались ему с трудом, словно он вытаскивал их из самой глубины развороченного сердца. В горле встал ком, мешающий дышать. — Мне… это приснилось. В воздухе повисла тишина. Тяжелая и давящая, она расползалась по полу подобно густому туману, забивалась в самые темные углы комнаты, создавая невыносимую атмосферу удушья. Поглаживающие движения Фэн Синя прекратились. Он замер, словно превратился в статую, Му Цин даже открыл глаза, чтобы убедиться, дышит ли он вообще. Брови Фэн Синя взлетели вверх в искреннем удивлении, а в его глазах плеснулась не просто боль и сочувствие, но и что-то вроде… понимания. — Жалеть меня не нужно, — произнёс Му Цин с горькой усмешкой, приподняв уголок рта. — Это… уже давно в прошлом. — Отчего же тогда эти слезы? — Фэн Синь наклонил голову, его взгляд был пронзительным, изучающим. Му Цин почувствовал, как будто его кожу сорвали, обнажив все трещины и шрамы души. Он пропал. В этих глазах плескалась серьезность. Они требовали ответов, которых у него не было, или, что еще хуже, были, но их было слишком больно произнести вслух. В воздухе отчетливо ощущался запах гари. — У тебя что-то горит, — прошептал Му Цин, стараясь не встречаться взглядом с Фэн Синем. — Блять, — Фэн Синь отпрянул от стола, как ужаленный. Шумно отодвинув стул, он бросился к плите. Сквозь клубы дыма он пытался спасти безнадежно пригоревший блинчик, лихорадочно орудуя лопаткой. Ругательства, тихие и отрывистые, срывались с его губ, словно проклятия. Му Цин, воспользовавшись замешательством Фэн Синя, осторожно снял со своих колен кота, и не теряя ни секунды, выскользнул из кухни и почти бегом направляясь в ванную. Едва теплая вода коснулась его лица, он почувствовал, как медленно отступает сковывающее напряжение. Мысли начали проясняться, возвращаясь в привычный порядок, словно перепуганные птицы, возвращающиеся в гнездо. Вода смывала не только липкий пот, но и последние остатки тревоги, оставляя за собой лишь легкую, но ощутимую тяжесть в груди. Эта тяжесть была ему нужна, это было доказательством, что он жив, что способен чувствовать. Воспоминания о том дне были размыты. Он не мог вспомнить ни слов матери, когда она торопливо прятала его на чердаке, ни оглушительный шум, доносившийся из-за плотно закрытой двери. Он не помнил, как нашел выход из этого темного, пропахшего пылью и плесенью убежища. Отрывочные образы вспыхивали в его памяти: мать, лежащая на кровати в луже крови, ее лицо искажено болью и страхом; его собственный голос, сорванный и полный отчаяния, когда он звонил в скорую помощь, а затем отцу. Они ускользали от него, словно горсть песка, просыпающаяся сквозь пальцы. Самое страшное — он не мог вспомнить ее последние слова, ее последнее дыхание, когда она покидала этот мир. Мозг сам стер эти воспоминания, защищая его от невыносимой боли, оставив лишь смутное, давящее ощущение катастрофы, которое преследовало его всю жизнь. Тёплая, почти обжигающая вода смыла последние следы слёз. Она медленно проникала в напряжённые мышцы плеч, расслабляя их и обещая хрупкую, мимолётную передышку от пульсирующей в висках душевной боли. Му Цин тщательно вытер влажные пряди мягким полотенцем, накинул халат, пропахший дымом благовоний, и с тихим вздохом оперся руками о холодную, влажную раковину. В мутном зеркале отражалось измученное лицо. Красные, воспаленные глаза выдавали бурю, бушевавшую внутри. В глубине сузившихся зрачков, словно погребенный под слоем льда, прятался осколок чего-то невинного и наивного — то, что у него безжалостно вырвали вместе с матерью, оставив зияющую пустоту. С сильным, почти яростным движением он провёл ладонью по щекам, пытаясь стереть с лица эту уязвимость, избавиться от мучительного отблеска прошлого. Мгновенно на лицо вернулась привычная маска отчуждённости и безразличия, но тонкая сеть морщинок вокруг глаз предательски выдавала напряжение, а сама маска уже трещала по швам, грозясь рассыпаться в мелкую пыль, обнажив кровоточащую рану. Он покинул пропахшую паром ванную и, стараясь ступать как можно тише, вновь направился на кухню. Фэн Синь сидел за столом с нахмуренным лбом, углубившись в созерцание замысловатых разводов на поверхности полупустой чашки с остывшим чаем. Он уже закончил жарить панкейки: на столе стояли две фарфоровые тарелочки, каждая из которых была уставлена горкой по пять румяных, аппетитно пахнущих блинчиков. Му Цин скользнул мимо, стараясь не привлекать внимания, и опустился на свой стул, с недовольным видом заметив, что Сюаньчжэнь, предательски мурлыкая, уютно устроился на коленях Фэн Синя, лениво потираясь мордочкой о его широкую ладонь. Разговор не завяжется — в этом Му Цин был уверен на все сто. Поэтому он осторожно поднес чашку с чаем к губам, наслаждаясь ароматом, и, немного отпив, со стуком поставил её обратно на стол, привлекая внимание Фэн Синя. — Ты же хочешь что-то спросить, так спрашивай, — произнёс он нарочито небрежно, стараясь придать голосу равнодушный тон, и тут же отправил один из блинчиков в рот. Вкус оказался неожиданно идеальным, мягким и нежным, почти таким же, как у мамы, с легким оттенком ванили и едва уловимой кислинкой. Сердце болезненно сжалось. — Удержусь, — буркнул Фэн Синь, не поднимая глаз. Му Цин лишь тяжело вздохнул, чувствуя, как внутри него борются противоречивые эмоции. Он взвесил все «за» и «против», словно стараясь найти рациональное объяснение и оправдание своей неспособности открыться, но всё равно не мог пересилить себя и начать говорить. Невидимая, непреодолимая преграда возвышалась между ним и его собственной душой, мешая ему выпустить наружу клубок невысказанных слов и горестных воспоминаний. — Ты напомнил мне её, — тихо признался он, стараясь не смотреть на Фэн Синя и пристально глядя в одну точку на столешнице. — Она всегда жарила блинчики по утрам и что-то напевала… Не помню, что именно, но… Это воспоминание, в сочетании с моим сном… Всё это вывело наружу слишком много всего. Фэн Синь, наконец, поднял на него глаза. В его взгляде плескалось неприкрытое сочувствие и понимание — это было видно даже не вглядываясь. Му Цин с трудом выносил это понимание, в котором он так отчаянно нуждался и которого одновременно так боялся. Он знал, что если Фэн Синь скажет хоть слово, все его сдерживающие плотины рухнут. Завтрак прошёл в тягостной тишине, нарушаемой лишь тихим звоном столовых приборов. Фэн Синь не смог выдавить из себя ни единого слова утешения, понимая, что любая фраза сочувствия или сожаления покажется жалкой и пустой перед лицом утраты, случившейся двадцать лет назад. Но больше всего Фэн Синя смущало напускное спокойствие Му Цина, его нарочитая нормальность, будто ничего не произошло. Это вызывало у него острое недоверие. После того, как Фэн Синь тщательно вымыл тарелки и чашки, стараясь оттереть с них не только остатки еды, но и ощущение неловкости, он обречённо вздохнул, когда Му Цин поднялся из-за стола. Он перехватил его у выхода из кухни, крепко сжав предплечье. — Позвони Цзюнь У, возьми отгул. Он поймёт, — тихо, но настойчиво произнёс он, стараясь смотреть Му Цину прямо в глаза. — А кто будет заниматься моей работой? — закатив глаза, Му Цин вырвал руку из хватки и направился в спальню, отчётливо слыша шаги за спиной. — Инь Юй, к примеру, вполне компетентен, или Фу Яо — у него неплохо получается, — предложил Фэн Синь, заходя следом. — Пожалуйста, Му Цин. Дай себе время. — Я не могу, — резко, отрывисто произнёс Му Цин, оборачиваясь к нему и прожигая его взглядом. — Мне нужно занять себя чем-то. Сидеть дома, глядя в потолок и утопая в жалости к себе и своем горе… нет, это не для меня. Это было давно, Фэн Синь… Да, мне больно, признаю, но не настолько, чтобы стать бесполезным. Моё состояние никогда не отражалось на работе, и ты это прекрасно знаешь. Голос звучал твёрдо, как сталь, и уверенно, как команда генерала перед битвой. Эта неожиданная решимость на удивление заставила Фэн Синя замолчать. Он почувствовал, как слова, которые он собирался сказать, застряли комком у него в горле, и не стал перечить. В его глазах читалось лишь беспокойство. Вытолкав его из спальни, Му Цин прижался спиной к двери, чувствуя, как она холодит его лопатки, и пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Сердце трепетало, но не от вновь нахлынувших воспоминаний, а от проявленной заботы — глупой, наивной, но такой трогательной в своей искренности. Он сглотнул, пытаясь унять внезапно подступившие слёзы, и прикрыл глаза, позволяя теплу чужой заботы ненадолго окутать его. Му Цин подошёл к шкафу и выбрал тёмно-синюю шёлковую рубашку, к которой привычно подобрал чёрные брюки. Волосы он стянул в высокий хвост и закрепил заколкой из серебра с небольшим рубином — единственной драгоценностью, которую позволял себе носить. Когда Му Цин вышел из спальни спустя полчаса, его вид снова был безупречно собранным и отстраненным — словно ни кошмара, ни воспоминаний никогда не существовало. — Может… — Фэн Синь запнулся, когда его взгляд пробежался по Му Цину. — Ты… выглядишь красиво… То есть… как обычно… то есть… Блять… — он покраснел и отвернулся, не в силах подобрать слова. — Хорошо, может, мой «обычно красивый вид» заставит тебя замолчать и прекратить свои бессмысленные попытки отговорить меня от работы. Он стремительно направился в прихожую, стараясь спрятать покрасневшие кончики ушей. Му Цин выпрямился, поправил заколку так, будто приковывал к себе собственное сердце. Отражение в зеркале снова стало холодным, как и должно. Только в глубине глаз всё ещё таился след воспоминания о её голосе… и о чьей-то заботливой руке, коснувшейся его пальцев

***

Му Цин шагнул в лабораторию. Резкий, пронзительный свет потолочных ламп ударил по глазам, словно физическая пощечина, вытравливая остатки сна и оставляя после себя лишь жжение. Перед ним вытянулись ряды лабораторных столов из полированной нержавеющей стали. Воздух был пропитан тяжелым, привычным до отвращения запахом — смесью химикатов, металла и формалина, проникающим глубоко в ноздри. Он быстро переступил порог своего кабинета. Здесь царила иная атмосфера: тишина, отсутствие резких запахов и приглушенное, комфортное освещение. Му Цин уселся в кресле, потянувшись, и затем включил компьютер. Экран ожил, заливая пространство мягким, бледным голубым светом, который отражался в его глазах, делая их похожими на зеркала, отражающие лишь пустоту. На рабочем столе уже были аккуратно разложены пакеты с вещдоками. Среди них — скомканная одежда, мятый лист бумаги и стопка фотографий. На одной из них, запечатлевшей место происшествия, были видны темные, хаотичные брызги. Они казались застывшим моментом последней, отчаянной паники, оставшимся в воздухе как немой свидетель. Он наклонился ближе к фотографиям. В этот момент знакомый до боли запах крови прорезал все остальные, острый, сырой, почти осязаемый. Его дыхание сбилось. — Эй, — раздался голос за спиной, слишком громкий, слишком полный жизни, нарушая звенящую тишину. — Ты в порядке? Му Цин вздрогнул, но не обернулся. Без сомнения, это был Фэн Синь. Кто еще мог проявить такую прямолинейную, почти раздражающую заботу. — Да, — коротко отрезал Му Цин, чувствуя, как пальцы непроизвольно сжимают снимок. Фэн Синь подошел ближе, осторожно поставил на стол стаканчик с дымящимся кофе и заглянул ему через плечо на фотографии. Его лицо оказалось так близко, что Му Цину стало тесно в собственном пространстве. — Хм. Похоже на всплеск. Жертва пыталась отбиться. Ты уже заметил, да? Му Цин не дал ответа. Он уже проанализировал угол, силу удара, траекторию. Все детали были для него кристально ясны. Но слова, которые должны были подтвердить это, застряли где-то в горле. Фэн Синь тихо выдохнул, словно пытаясь смягчить свои слова, но в итоге лишь положил ладонь ему на плечо, легко похлопав: — Не загоняй себя сегодня, хорошо? Это простое прикосновение вызвало странное сжатие внутри Му Цина, словно объединив в один узел и прошлые воспоминания, и настоящее. — Иди занимайся своим делом, — бросил он холодно, не глядя на собеседника. Фэн Синь слегка нахмурился, но промолчал, лишь отступил на шаг. А Му Цин глубоко вздохнул, заставляя себя сосредоточиться исключительно на узорах крови, на предстоящей работе, на науке. На том, что служило ему единственным щитом от внутреннего хаоса.

***

Пахло пролитым алкоголем, и чем-то ещё — невыносимо сладким, металлическим, приторно-липким, как будто от перезрелых фруктов, разлагающихся в душной комнате. Му Цин инстинктивно задержал дыхание, но всё равно уловил то самое: кровь. Он прошёл мимо суетливых детективов и журналистов. Привычным, отточенным движением натянул перчатки, ощущая прохладную гладкость материала под пальцами, и толкнул массивную, украшенную резьбой дверь. Когда тяжёлые створки распахнулись, его окутал плотный, обволакивающий полумрак. Огромная комната, казалось, поглотила весь свет. Просторное помещение с роскошным, глубокого, винного цвета ковром, который едва слышно пружинил под ногами, массивной мебелью из тёмного, почти чёрного дерева и плотными, бархатными шторами, полностью блокирующими любые лучи дневного света, тонуло в гнетущей, давящей тишине. На краткий, тревожный миг могло показаться, будто всё вокруг замерло в едином, напряжённом ожидании — сама комната, её антикварная мебель, даже неподвижный, тяжелый воздух. В самом центре на низком, изящно выточенном столике, застеленном идеально белым, гладким шёлком, покоилось тело. Молодой мужчина, лет двадцати пяти, не старше. Его лицо, безупречно бледное с плотно, почти решительно сомкнутыми губами и слегка приподнятым, аристократичным подбородком, напоминало холодную, безжизненную фарфоровую куклу. Черные прямые волосы рассыпались по белоснежной ткани. Кровавый Дождь не изменял своим вкусам. Грудь мужчины была рассечена ровным, хирургическим разрезом, из зияющей раны торчали ветви жасмина. Белые, хрупкие лепестки казались свежими, будто их только что, секунду назад, аккуратно вставили в мёртвую плоть. Нежный запах, обычно ассоциирующийся с летним вечером, благоуханием тихого сада и умиротворением, здесь стал кощунственным, издевательским аккомпанементом смерти. На полу, на тёмных панелях стен, на дверцах антикварных шкафов — были следы крови. Не сплошное, заливающее всё море, а разбросанные, небрежные брызги, будто прошёлся летний дождь, застывший на глянцевых бурыми разводами. Но центр этой жуткой композиции, как и всегда, оставался безупречно чистым — белоснежный шёлк, изящные ветви жасмина и неподвижное, обречённое тело. Му Цин сделал шаг вперёд, его взгляд невольно задержался на разрезе на шее. На одно болезненное мгновение у него словно свело горло, сдавило грудь. В висках зазвенело, в груди эхом отозвалось что-то давно забытое, старое, пропитанное болью и утратой. — Всё в порядке? — тихо, почти вкрадчиво спросил Фэн Синь, оказавшись за его плечом, уловив эту внезапную, резкую задержку в его движении. Му Цин не сразу ответил. Он медленно моргнул, словно отрезая себя от захлёстывающих воспоминаний, и наконец заговорил, его голос был сухим, лишённым всякой интонации, безжизненным: — Да. Му Цин сделал ещё один шаг, но резко остановился, словно наткнувшись на невидимый барьер. Его взгляд скользнул по белому шёлку, и остановился там, где ткань была идеально ровной, без единой складки. — Опять, — глухо проронил он, голос Му Цина звучал низко, будто продираясь сквозь плотную завесу его мыслей. Фэн Синь, стоящий чуть в стороне, нахмурился. На лице его мелькнула тень беспокойства. — Что — опять? — его вопрос был ровным, но внимательный взгляд цеплялся за напряжение в осанке Му Цина. Му Цин резко повернулся к нему, и в глазах его, обычно столь спокойных и аналитичных, вспыхнула искра чего-то более дикого — злости. Это было так нехарактерно для него, что Фэн Синь почувствовал, как внутри что-то сжалось. — Место убийства — там, где пролилась кровь! — голос Му Цина сорвался на надрыве. — Там, где наносили удары, где был тот сущий хаос! А здесь… здесь всё тщательно расставлено, как в театре! — последние слова были брошены с такой силой, что он резко, словно отдернув невидимую нить, сорвал с руки плотную латексную перчатку. Его пальцы тут же сжались в кулак, костяшки побелели. — И знаешь что? — его голос снова стал тише, но от этого лишь более угрожающим. — В таком случае я совершенно бесполезен. Здесь никакого анализа не сделаешь. Окружающие журналисты и полицейские, до этого молча наблюдавшие за процессом, переглянулись. Возмущение Му Цина прозвучало оглушительно громко. Он, казалось, внезапно осознал это. Резко замолчав, он шумно выдохнул, словно сбрасывая с себя наваждение, и быстро, будто вновь надевая привычную броню, натянул обратно перчатку. Му Цин вдохнул глубже, пытаясь сосредоточиться на работе, но тут же пожалел об этом. Вместе с запахом, словно из глубин его памяти, всплыла яркая, но обрывочная картинка из прошлого. Темнота. Белый шелк, теперь уже насквозь пропитанная алой, густой влагой. Аромат цветов — нежный, сладкий, но в этой мёртвой комнате, он звучит нелепо, неуместно, кощунственно. Такой же чужеродный, как и всё остальное. Му Цин резко зажмурился. Пульсирующая боль забилась в висках, дыхание сбилось, стало поверхностным и частым. — Чёрт… — едва слышно вырвалось у него, как тихое проклятие. — Эй, — Фэн Синь, заметив, как напряглись плечи Му Цина и как он резко закрыл глаза, шагнул ближе. Его голос звучал обеспокоенно, но осторожно. — Му Цин, ты чего? Тот резко вскинул голову, открыл глаза, которые теперь казались потерянными, будто пойманный с поличным. — Ничего, — отрезал он, слишком быстро, слишком резко. Слова были сухими, как выжженная земля. Но Фэн Синь уже видел. Бледность, проступившую на его лице. Трепетное подрагивание пальцев и как взгляд Му Цина упорно уходит мимо тела, куда-то в пустоту. — «Ничего» так не выглядит, — сказал он тихо, почти мягко, его взгляд был полон понимания. — Ты выглядишь так, будто вот-вот рухнешь. Му Цин отвернулся, сделав шаг вглубь комнаты, будто пытаясь скрыться в её густой темноте, спрятаться от чужих глаз. Но запах крови не отпускал, он лип к коже, к ткани одежды, к самой памяти. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. — Я ведь просил тебя остаться, — тихо напомнил Фэн Синь, его голос звучал серьёзно. Му Цин резко обернулся, глаза его сверкнули остро, за которыми слишком легко читалась глубокая, застарелая боль. — Заткнись, Фэн Синь. Он снова сделал шаг ближе к неподвижному телу, пытаясь взять себя в руки, пытаясь заговорить о деталях, о том, что должно быть его работой, но голос упрямо срывался, отказываясь повиноваться. Слова, которые он хотел произнести, были холодные, отточенные, как лезвие, но дыхание рвалось, а пальцы подрагивали так заметно, что Фэн Синь больше не сомневался. — Хватит на сегодня, — коротко бросил Фэн Синь, его взгляд скользнул к стоящему недалеко Пэй Мину. — Я сам продолжу, — и прежде чем Му Цин успел возразить, возразить или оттолкнуть, Фэн Синь неожиданно схватил его за локоть. — Пошли. — Ты что творишь?! — в голосе Му Цина смешались удивление и резкое возмущение. Он попытался вырвать руку, но Фэн Синь сжал сильнее, его хватка была уверенной и непоколебимой. — Делай вид, что злишься, мне плевать, — тихо сказал он, нагнувшись ближе, чтобы их разговор не услышали остальные. — Но если ты рухнешь прямо тут, посреди этого всего, тебе потом придётся собирать себя по кускам на глазах у полгорода. Му Цин открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли где-то на полпути, не находя выхода. Тяжесть в груди не отступала — всё ещё ощущался въедливый, сладковатый аромат жасмина, перемешанный с металлической ноткой крови. Фэн Синь, с лицом, не выражающим явных эмоций, но с явной решимостью в глазах, повёл его к выходу, практически направляя своим движением, не давая Му Цину остановиться или свернуть. На улице было не лучше. Влажный, душный воздух летнего вечера, казалось, не приносил облегчения. Даже здесь, под открытым небом, в воздухе ощущался едва уловимый, но навязчивый привкус железа, напоминающий о произошедшем. Они остановились возле машины, её гладкая, чёрная поверхность отражала лучи заката. Му Цин, словно ища опору, упёрся ладонью в холодный, гладкий металл капота. Он резко, жадно вдохнул, пытаясь наполнить лёгкие воздухом, будто выбрался из-под воды после долгого, тяжёлого погружения. Но дыхание по-прежнему оставалось рваным, не поддавалось контролю. Фэн Синь встал рядом, молчаливо, скрестив руки на груди. Его поза выдавала нетерпение, но в голосе, когда он наконец заговорил, не было ни капли раздражения, только настойчивость. — Говори, — произнёс он тихо. — Отстань, — прошептал Му Цин, не поднимая глаз. — Нет. Я не оставлю тебя. Если я сейчас уйду, ты снова затянешь свою броню, сделаешь вид, что ничего не чувствуешь. А потом, когда твоё накопленное напряжение прорвётся, тебя будет уже не собрать. Му Цин молчал, его взгляд был прикован к трещинам в асфальте, словно он пытался найти там ответы. Бледность, ещё недавно лёгкая, теперь окутала его лицо, делая черты более острыми. Пальцы, непроизвольно сжатые у края капота, едва заметно дрожали, но он упрямо, почти со злостью, подавлял любое проявление слабости, отказываясь выдать себя хоть единым звуком. Фэн Синь сжал зубы, его взгляд, направленный на Му Цина, был пронзительным, почти осуждающим. — Знаешь, твоя эта ледяная маска уже достала. Ты думаешь, никто не видит, как тебя это изнутри разрывает? Видят. Я вижу, — он понизил голос, делая паузу. — И сейчас речь идёт не о деле. Речь о тебе. Губы Му Цина сжались в тонкую, почти исчезающую линию. Пульсирующая боль в висках не утихала. Он хотел что-то сказать, вырваться из этого гнетущего состояния, возможно, даже закричать, чтобы выпустить накопившееся напряжение. Но в тот самый момент, когда он уже был готов сдаться, он услышал знакомый, спокойный голос: — Му Цин. Они оба мгновенно повернулись. К ним неспешно приближался мужчина. Его движения были сдержанными, осанка — идеально прямой. На нём был строгий, идеально сидящий костюм, а взгляд — такой же резкий и пронзительный, что и у Му Цина. Лицо мужчины казалось высеченным из камня, совершенно спокойное, почти ледяное, не выражающее никаких эмоций. При виде этого человека Му Цин побледнел ещё сильнее. Словно вся уверенность, вся хрупкая почва, на которой он ещё держался, вдруг разом ушла из-под ног, оставив его висеть в пустоте. Фэн Синь лишь успел нахмуриться, чувствуя, как напряжение, исходящее от Му Цина, возрастает с каждой секундой. Ещё мгновение — и это напряжение стало почти физическим, ощутимым, давящим, словно воздух снова сгустился, неся с собой ещё один, новый запах крови.