Он никогда не вспомнит

Весь день Питер чувствует себя разорванным на кусочки. Работа не идет, поэтому он позволяет себе просидеть весь день, пялясь в окно и рассматривая шумный город. Большой и серый муравейник, в котором Хейл лет двадцать назад открыл компанию, и в который следом переехал Стайлз, потому что ему не нравилось, когда Питер уезжал в другой город на несколько дней и оставлял его одного. Ему приносят какие-то бумаги на подпись, но он к ним даже не притрагивается, потому что не уверен, что окажется в состоянии понять, что там написано. Рубашка, будто пластиковая, заставляет его потеть больше обычного, а галстук из нежнейшего шелка за тысячу баксов напоминает ему наждачку. Душит, давит, перекрывает доступ к кислороду, пока Хейл не сдирает его со своей шеи и не бросает в конец комнаты. Тот приземляется на пол возле кожаного дивана для гостей, и становится чуть легче дышать. Питер не сразу понимает, в какой момент короткая стрелка на часах достигает шести. Смотрит безразлично, словно в пустоту, и пытается понять, сколько же времени на этом чертовом циферблате. — Мистер Хейл, вы за рулем или вам вызвать такси? Питер медленно моргает и поворачивается к секретарше. Что она спросила? Рене идет к нему, громко стуча каблуками сперва по кафелю, а потом глухо по ковру, поднимает по дороге галстук и останавливается напротив его рабочего кресла. — Хотите выпить или поедете сами? Питер заторможенно наблюдает за тем, как она возвращает удавку на место. — А вдруг он никогда не вспомнит меня? — шепчет он. Руки ее вздрагивают, когда Питер задает вопрос, и галстук распадается до того, как она делает у него на шее петлю. — А разве это важно? — спрашивает Рене и присаживается на край стола. — Время, которое он помнит, не самое лучшее для нас. Он боится меня, потому что боялся, когда был подростком. — И что? Он поднимает на нее взгляд и смотрит удивленно и непонимающе, даже озадаченно. Почему она не понимает таких простых вещей? — Один раз вы уже смогли заставить его полюбить вас, — она ловко открывает ящик его рабочего стола, достает пачку с дорогими кубинскими сигаретами, которые он хранит для важных переговоров, и уверенно закуривает. Это не сигары. Все лишь мелкая копия, но терпкий запах хорошего дорогого табака тут же расплывается по кабинету. — Заставьте его снова. Питер смотрит на секретаршу словно пораженный громом. Почему он сам не додумался до такого простого и логичного решения проблемы? — Я выпишу тебе премию, — говорит он, резко встает и, накинув пиджак, выбегает из кабинета. Рене, расслабленно докуривая сигарету, ласково улыбается фотографии Стайлза, стоящей на столе босса. — Давно пора, согласен? Питер буквально выбегает на парковку и снимает сигнализацию задолго до того, как оказывается возле машины. Он едет на максимально разрешенной скорости и злится от того, что нельзя ехать быстрее. Он ждет, когда, наконец, увидит Стайлза, вдохнет его запах, наполнивший за целый день всю квартиру, и будет дышать им всю ночь, заполняя легкие, успокаивая себя, что с ним все хорошо, что Стайлз проснулся, и он рядом. Когда он открывает дверь, когда он ласково шепчет что-то восторженно танцующей Зузу, он все еще находится в каком-то диком стремлении поскорее сделать что-то для Стайлза. Что-то, что хотя бы заставит его не бояться оборотня. Но, когда Питер делает шаг в гостиную, он замирает: все фотографии висят на своих местах. Возможно, Скотт с Малией поменялись местами с малышкой Зузу, но все фотографии, личные, пропитанные любовью, висят так, как висели на стене уже больше двух лет. — Я подумал, тебе будет приятно. Сердцу больно. — Спасибо, — Хейл понимает, что от переизбытка эмоций у него буквально пропадает голос. Он оборачивается на Стайлза, смотрит на него восторженно, влюбленно, как мальчишка, который впервые увидел парк аттракционов, и он ничего не может сделать с тем, чтобы скрыть эти чувства. — Я приготовил ужин, — Стайлз неуверенно показывает за спину, где на кухне завораживает своим звучанием аромат печеного картофеля и томленой говядины. Питер не может ничего ответить. Кивает чуть скованно и почти убегает в свою комнату под предлогом, что ему нужно принять душ и переодеться. На самом деле ему просто надо попытаться собрать себя по кусочкам, заново превратиться в уверенного, хладнокровного мужчину и показать, что он не тот сумасшедший, одичавший оборотень, который обратил Скотта, укусил Лидию и разорвал на части больше человек, чем за всю криминальную историю Бейкон Хиллс находили в целом. Он возвращается к Стайлзу спустя минут двадцать. Тот сидит за столом в компании Зузу, держит ее в коконе из своих рук и ласково гладит кончиками пальцев маленькую голову. — Как прошел твой день? — спрашивает Питер. Такой глупый вопрос… он себя за него ругает, потому что мог бы придумать что-то… — Я облазил весь дом. Если ты не против, конечно. — Это наша общая квартира. Ты достаточно зарабатываешь, поэтому мы купили ее вместе. Стайлз удивленно присвистывает: — Я думал, я твоя содержанка. — Ты слишком гордый, для того, чтобы сидеть у кого-то на шее. И слишком энергичный, чтобы вообще попытаться усидеть на месте. Ты профессор в местной академии ФБР. — Нихуя себе! Питер кидает на него осуждающий взгляд, потому что его муж перестал ругаться сразу же, как у Скотта появились дети. Якобы, чтобы не подавать им плохой пример, когда Макколы оставляли им своих спиногрызов на выходные, чтобы самим выдохнуть и, Хейл уверен, попытаться сделать нового. — Стайлз. Стилински несколько раз шлепает себя по губам и неловко улыбается. — Прости. Просто, профессор? Серьезно? Мне всего двадцать четыре. Питер пожимает плечами и закидывает в рот картофелину. Сладкая. — Ты читаешь лекции по мифологии, существам и борьбе с ними. И еще ты куратор экспериментальной группы по противодействию сверхъестественным существам. — Одуреть! Я словно Сэм Винчестер! Питер усмехается. Он все еще помнит, как радостно кружил Стайлза на руках, когда узнал, чем он будет заниматься. Парень всю жизнь мечтал пойти в ФБР и так глупо не прошел медкомиссию на полевого сотрудника. А потом… а потом он просто показал, где на самом деле может быть полезен, и теперь гордо хвастался всем и каждому, что он, вообще-то, представитель закона. — Боже, — вдруг вскрикивает Стайлз, — а как я теперь буду там работать, если ничего не помню? — У тебя есть конспекты и библиотека Хейлов со всеми твоими заметками, — успокаивает его Питер. — К тому же ты сам упоминал, что кое-что помнишь. Всадников дикой охоты, Вендиго? Хейл прислушивается, вдыхает запах, следя за эмоциями Стайлза. Волнение постепенно утихает, но не уходит полностью, хотя Стилински успевает сделать в голове какие-то выводы, которые приводят его в норму. — Я вел дневник, — говорит он и поднимает взгляд на волка. Питер кивает. — У тебя есть время, чтобы восполнить провалы в памяти. Тебя ждут в академии только через месяц. Стайлз кивает, удовлетворенней ответом, так что Питер позволяет себе взять хороший кусок говядины и положить ее в рот, когда резкая смена запаха заставляет его напрячься. Это страх, нервозность, неуверенность. Хейл даже не хочет знать, что он успел такого сделать, чтобы заставить Стайлза нервничать. — Я хотел спросить. Мясо почти застревает у него в глотке, когда голос парня начинает звучать так надломленно. — Я не смог дозвониться до отца. Он… он ведь не менял номер, да? Он поднимает глаза, влажные. Губы дрожат, хотя Стайлз еще даже не плачет, но в носу уже начинает щипать, потому что вот-вот… — Соври мне, — просит он. — Пожалуйста, скажи, что он греет свои старые кости где-нибудь на тропиках, где спутник ловит только на верхушке кокосовой пальмы. — Ты правда хочешь, чтобы я соврал? Стайлз улыбается сквозь слезы и поднимает голову вверх, пытаясь удержать поток влаги внутри собственных глаз. Выходит дерьмово. — Нет. Питер встает, подходит к нему, присаживается на корточки и берет за руку. — Он умер полгода назад. Когда Стилински смотрит на него, все его щеки мокрые от слез. Питер хочет убрать каждую из них, но не уверен, что Стайлзу понравится, если его начнет трогать такой, как он. — Ему было больно? — Он умер во сне. — Сердце? — Тромб. Когда Стайлза разрывают рыдания, Питер позволяет себе укутать его в свои объятия, чтобы он мог уткнуться волку в грудь и выпустить наружу всю боль, бурлящую внутри.