Бегущий в Лабиринте: Панацея

Сэм не то чтобы не знала, что такое вечеринка. Она читала про это в пожелтевших страницах книг и видела в обрывках старых фильмов, которые они тайком смотрели с Томасом в ПОРОКе. Теоретически она понимала значение слова, но сама его суть — собраться без видимой цели, кроме как производить шум и расточать энергию, — оставалась для неё загадочной и слегка абсурдной. Неужели люди, эти хрупкие существа, обреченные на выживание, действительно тратили драгоценные ресурсы и время на подобное? В её собственном детстве не было места для подобного. И теперь, стоя на пороге этого странного события, она чувствовала неловкое, но настойчивое предвкушение, смешанное с легкой тревогой от незнания правил этой игры. ​Маркус, их эксцентричный хозяин, оказался парадоксом во плоти. За маской беззаботного шута, разгуливающего в цветастом халате, угадывалась стальная воля человека, сумевшего не просто выжить, но и построить это королевство абсурда среди руин. Его «добродушие» было столь же обширным, сколь и подземный арсенал, который он припрятал за потертой дверью подвала, охраняемой парой безмолвных великанов. Он предоставил им комнаты, в которых даже был работающий водопровод, что в этом мире было сродни волшебству. Под струями теплой воды смывались не только грязь и пот, но и тонкий слой вечного нервного напряжения. Медленно, как выходящие из анабиоза, ребята начинали расправлять плечи, позволяя себе на несколько часов забыть о погонях, шизах и призраке ПОРОКа. Сегодняшний вечер был объявлен днем моратория на страх. Никаких мрачных мыслей. Только призрачная, хрупкая надежда на ночь, похожую на нормальность. — Синий тебе к лицу, — голос Терезы, неожиданно легкий и беззаботный, вырвал Сэм из размышлений. Девушка перебирала груду вещей, сброшенных на кровать щедрой рукой одной из обитательниц отеля. — Что скажешь? Ты будешь просто очаровательна в этом! ​Тереза, сама преобразившаяся, кружилась с блестящей топазово-синей кофточкой, и ткань переливалась в свете лампы, словно жидкий сапфир. Её движения были полны непривычной радости, и Сэм невольно хихикнула, глядя на то, как Бренда, развалившись на соседней кровати как уставший разбойник, отвечала ей неуверенной, сбитой с толку улыбкой. — Да, милая кофточка, — кивала бандитка. Им досталась комната на четверых, но одна кровать намеренно пустовала. — Но может Сэм сама что-то выберет? Мне показалось, ей приглянулся воо-он тот черненький топ. ​На самом деле, Сэм ничто не «приглянулось» в привычном смысле. Одежда для неё всегда была прагматичной необходимостью. Но сама это атмосфера — выбор одежды, примерка, обмен взглядами и тихими смешками — был для нее новым и пьянящим. В эти минуты она мысленно переносилась в те самые светлые, беззаботные миры с экрана, становясь их частью. — Ладно, тогда эту кофточку я забираю себе! — заявила Тереза, и её возглас вызвал новый взрыв легкого смеха. — Сэм, ты должна выглядеть сегодня просто невероятно! — Тереза, словно на крыльях, подлетела к её кровати, схватила за руки и подняла, закружив в импровизированном танце. — Мы заставим Ньюта пускать слюни! Или Далтона! Или обоих! Сэм почувствовала, как по её щекам разливалась предательская волна румянца. Она медленно, почти с сопротивлением, высвободила свои руки из объятий Терезы и отступила на шаг, переминаясь с ноги на ногу, словно готовясь к бою, а не к празднику. — А может, не стоит. Я не прям, чтобы готова, — она замялась, подбирая слова, боясь спугнуть хрупкое ощущение, — блистать. — Да брось, — теперь Бренда, всё ещё не вставая с кровати, одобрительно поддакивала Терезе. Её голос звучал хрипло, но без привычного ехидства. — Когда если не сейчас? Я, конечно, не знаю, кто такой Ньют или Далтон, но слова Терезы поддерживаю. Сегодня — вечер, когда ты можешь попробовать всё! Сэм нахмурилась, её взгляд скользнул по разбросанным вещам, словно ища среди них ответ. Потом её пальцы уверенно потянулись к простому, лаконичному черному топу. Она примерила его перед зеркалом, и темная ткань выгодно оттенила бледность кожи. ​Всё или ничего. Слова зазвучали в голове мантрой, рожденной на стыке страха и решимости. Сегодня она была готова отбросить осторожность. Сегодня она была готова примерить на себя роль простой девчонки — смеющейся, беззаботной, живущей одним мгновением. И, возможно, в этом новом, непривычном образе, за стеной музыки и смеха, она найдет в себе силы обнажить не только плечи, но и своё сердце, сделав шаг к тому, в ком давно уже не сомневалась.

***

— О господи, Фрайпан, от тебя что, пахнет хвойным лесом? — Минхо растянулся на потертом диване в холле, его тело буквально впивалось в облезлую бархатную обивку, пока они коротали время в ожидании. — Непривычно, знаешь, обычно ты пах потом и дрянными носками! — Заткнись, Минхо, — Фрайпан буркнул, его пальцы нервно разглаживали воображаемые складки на чужой, слишком нарядной рубашке, которая висела на нем как чуждая кожа. — От тебя последние недели тоже не цветочками пахло. — Зато теперь я готов к обольщению. Понюхай, а, чувствуешь? Запах настоящего мужчины! ​В холле было пусто. Большая часть гостей уже наслаждалась вечером под настойчивый ритм музыки, сливавшийся в единый гул праздника, происходящего где-то за тяжелыми дверями. Им всем не терпелось поскорее попасть туда, но приходилось ждать прихода девчонок. Ожидание висело в воздухе тягучим и сладким напряжением. — Хорхе тоже еще наверху? — Арис оторвал взгляд от узора на потолке, проследил за промелькнувшей мимо парой, чьи наряды кричали о роскоши, которой здесь не должно было быть. — Не-а, — Томас покачал головой, его взгляд блуждал по лестнице, ведущей наверх. — Ушел с Маркусом. По-моему они позарились на игру в карты. — Надеюсь, Хорхе не проиграет нас в покер! — Минхо фыркнул, но его смех застрял в горле. ​Глаза устремились на лестницу. И вот — движение. Первой появилась Бренда. За ней спустились Тереза и Сэм. Девушки сверкали, и это было в прямом смысле. Блестящие наряды, словно созданные из самых драгоценных бриллиантов, переливались на свету, подчеркивая изгибы тел и сияния на лицах. Соступив с последней ступеньки, Тереза одним быстрым, стремительным рывком оказалась рядом с Томасом и Минхо. Шлейф ее духов — густой, цветочный, пьянящий — окутал их, как теплая волна. ​Сердце Сэм отчаянно колотилось в такт далекой музыке, пока она делала последние шаги к ребятам. Непривычная одежда скользила по коже, напоминая о том, как сильно все изменилось за один вечер. ​А вот у Ньюта сердце, казалось, не билось вовсе. Он застыл, превратившись в статую, даже дыхание замерло в груди. Что делать? Издать какой-нибудь звук? Сказать что-нибудь? Его разум лихорадочно перебирал и отвергал варианты, пока Далтон не сделал то, на что у Ньюта не хватило духа. Он вышел из тени, где стоял, сливаясь с полумраком. Подошел к Сэм уверенно, без тени сомнения. Наклонился, и его шепот, тихий и предназначавшийся только для нее, заставил ее смущенно рассмеяться, а щеки покрыться румянцем. Его рука легла на ее руку, скрепляя их воедино. Ньют закатил глаза, когда Минхо скривился, бросая на Далтона безмолвный, но красноречивый взгляд. ​Шизик лидирует. ​Да, Ньют снова лажанулся. Но ночь только начиналась, растягиваясь перед ними долгим, таинственным ковром. Он еще найдет свой шанс — подойти, сказать нужные слова, коснуться ее руки, закружиться с ней в танце… ​Они двинулись вперед, оставив холл позади. Длинный коридор поглотил их, уводя вглубь здания. С каждым шагом музыка нарастала, превращаясь из намека в физическую вибрацию, бьющую в грудь. Из арки в конце пути лился поток звуков — громких, диких, смешанных с радостными криками и взрывами смеха. То, чего они были лишены долгие годы. То, что по праву должно было принадлежать их молодости. То, что осталось лишь в обрывках воспоминаний, было здесь, за этой аркой — живое, пульсирующее, реальное. ​Они сжали кулаки, обменялись взглядами, в которых смешались решимость и предвкушение, и переступили порог, шагнув в этот хаотичный, ослепительный, цветной мир.

♫Tiffany – I Think We Alone Now♫

​Бас, вырывавшийся из гигантских колонок, вдавливал сознание в череп, превращая мысли в хаотичные всплески. Ритм, грубый и неумолимый, пронизывал всё тело, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться. Звуковая стена стояла такой плотной, что собственные мысли тонули в ней. Люди танцевали, кружились под цветами софитов, поднимали бокалы и чокались так, словно это была их последняя ночь на Земле. Не зарядиться этой атмосферой было просто невозможно. ​Минхо, словно проводник в этом царстве хаоса, резким движением ворвался в гущу тел, увлекая за собой остальных. Они нырнули в водоворот, и мир сузился до вибраций, вспышек света и давления чужих локтей. Первый стакан с мерцающей синей жидкостью, врученный кем-то из улыбчивых, размытых лиц, обжег горло холодом, который тут же сменился волной жара, разлившейся по венам. Чужой огонь пробрался в кровь, растопил оковы скованности. Осторожность утонула в музыке. Теперь их движения, сначала робкие и угловатые, постепенно слились с единым пульсом толпы, став его частью. Они танцевали, прижимались друг к другу, разговаривая улыбками, что шептали лишь о том, как им было хорошо. ​Опьяненные новой свободой, они распались, подхваченные разными течениями этого человеческого моря. Арис и Минхо прилипли к стойке бара, их громкий смех тонул в общем гуле, а руки с запотевшими стаканами жестикулировали в такт бессвязным разговорам с незнакомцами. Фрайпан и Бренда отбыли к группе взрослых жильцов, сгустившихся вокруг карточного стола. Сигаретный дым клубился над их головами густой пеленой, а в их прищуренных глазах читалось не веселье, а азартная лихорадка. Хорхе, как истинный игрок, выигрывал одну партию за другой, набивая карманы. Остальные, не найдя себе места в этом хаосе, отступили к более тихому углу. Далтон по-прежнему не отпускал руку Сэм. Ньют, чувствуя, как знакомое чувство неловкости сковывало его, уже сделал шаг в сторону бара, к Минхо, как вдруг из калейдоскопа мелькающих тел вырвалась фигура и с силой врезалась в него, обвив его руками с цепкостью, не оставляющей сомнений в намерениях. Парень отшатнулся с коротким, перепуганным вскриком, заставив друзей резко обернуться на звук. — О БОЖЕ! НЕ ВЕРЮ, ЧТО ЭТО ВЫ! Женский голос, звонкий и пронзительный, сумел пробиться сквозь какофонию, и наступила секунда ошеломленной тишины. Рыжие, пышные локоны, словно языки живого пламени, обрамляли лицо девушки, которое сейчас сияло абсолютным, ничем не затаенным восторгом. Она разжала объятия вокруг Ньюта и устремилась к остальным, ее движения были порывистыми, а слова сливались в восторженный, малопонятный поток. Когда ее руки обвили шею Сэм, та застыла, и ее растерянный взгляд встретился с взглядом Ньюта. Тот стоял, смущенно почесывая затылок, его глаза были прикованы к огненным прядям. — Холли… ​Сэм не испытывала к Холли ненависти — это чувство требовало слишком много энергии, слишком глубокого погружения. В идеальном мире она должна была бы просто пропустить ее мимо себя, как пропускали шум дождя за окном. Но в груди, прямо под ребрами, что-то загоралось короткими, болезненными всполохами каждый раз, когда на губах той появлялась эта кокетливая, лисья ухмылка, обращенная к Ньюту. Каждый раз, когда ее пальцы с цепкостью рук альпиниста впивались в ткань его рубашки, пока она, жестикулируя, выкладывала свою историю. Оказалось, ей и паре других девчонок удалось вырваться из стальных объятий Ковчега. Они брели по выжженным землям, пока на их пути не встретились путники, двигавшиеся к Маркусу. Вместе они и добрались до этого оплота, этого причудливого музея поддельного человечества. Но слова Холли долетали до Сэм как отдаленный гул, лишенный смысла. Она не слушала. Она наблюдала. Ее взгляд был прикован к тому, как Ньют улыбался — не своей обычной сдержанной улыбкой, а широкой, неприкрытой, отражающей всплеск чужих эмоций. И тогда Холли, не прекращая болтать, потянула его за руку, увлекая в самую гущу танцующей толпы, где их фигуры растворились в мелькании огней и тел. ​Далтон, стоявший рядом, тут же почувствовал напряжение, исходящее от Сэм. Тихую, осязаемую вибрацию её обиды. Он не стал касаться, не произнес ни слова вслух. Вместо этого в сознании Сэм прозвучал его голос, тихий и безоценочный, будто шепот из соседней комнаты: ​Давай уйдем. Здесь слишком много людей. Мы можем найти другое место… ​Сэм кивнула, почти неосознанно. Ее пальцы сжались, и она резко развернулась, бросив взгляд на Томаса и Терезу, устроившихся на вычурном диване цвета застывшей крови. Не говоря ни слова, лишь легким движением головы поманив Далтона за собой, она направилась прочь — в сторону, противоположную танцполу, оставляя за спиной шум, музыку и тлеющий в груди уголек чего-то тяжелого и колючего. — И чего это все разбежались? — Шепот Терезы, казалось, не просто достиг уха Томаса, а просочился сквозь шум, как тепло сквозь стужу. — Видимо, им с нами скучно, — плечи Томаса совершили короткое, резкое движение, маскируя напряжение, которое пробежало по спине от близости ее дыхания. — Слушай, Тереза, на счет того, что ты хотела тогда сказать. Я не могу перестать думать об этом. Я… — Не сейчас, Том, давай просто, — ее пальцы, внезапно нашедшие его руку, сомкнулись вокруг запястья с неожиданной силой, увлекая за собой в водоворот огней и тел. — Повеселимся сегодня! У Томаса не возникло ни малейшего сопротивления. Более того — внутри что-то щелкнуло, освобождая заблокированное до этого желание. Он позволил себе стереть всё: неразгаданные тайны, гнетущие тревоги, тяжесть ответственности. Осталось только это — движение, ритм, биение крови в висках и миг, в котором его лицо снова и снова оказывалось опасно близко к ее, заливая щеки краснотой, которая не имела ничего общего с духотой танцпола. На другом конце зала Минхо, чье тело, не знающее стеснения, становилось центром притяжения для мелькающих в дыму фигур, совершенно не краснел. ​Ньют, прилипший к стойке, наблюдал за ним сквозь призму опьянения, и глупая, неконтролируемая улыбка расползалась по его лицу. Холли исчезла так же стремительно, как и появилась — ее уход был молчаливым ответом на его отсутствие интереса. Теперь она кружилась с тем самым парнем, что привел ее сюда, милостиво оставив блондина наедине с самыми неприятными собеседниками — его собственными мыслями. Это было нечестно. Горьковатый привкус этой несправедливости мешался со вкусом напитка, потому что все мысли Ньюта упорно возвращались к одному: куда именно скрылась Сэм в компании Далтона. ​Минхо рухнул рядом, его ладонь, мокрая от пота, провела по лицу, сметая усталость. Он послал воздушный поцелуй какой-то девушке в толпе и развернулся к другу: — Так, я не понял, почему ты здесь, а не танцуешь в объятиях нашей цыпочки? — Она с Далтоном, — Ньют отпустил пустой стакан, и стекло с глухим стуком встретилось со столешницей. Он прикусил губу, впиваясь в плоть. — Ты же знаешь, он нелюдим, для него это всё сродни апокалипсису, наверное… — Ну и что?! Минхо так громко вскрикнул, что люди рядом покосились на них. — Это его проблемы, а не твои, — мокрая ладонь куратора с силой обрушилась на плечо Ньюта, сжимая его с почти болезненной братской требовательностью. — Тебя это волновать не должно. Единственное, что должно волновать тебе сейчас это то, как бы уединиться с Сэм в комнате и натанцеваться там до упаду! Ну-у, ты понимаешь… ​Ньют скривился, сбрасывая с плеча тяжелую руку ухмыляющегося друга. — Черт, Минхо, ты шанк недоделанный, — он отвернулся, маскируя подступающий к коже жар. — Я об этом даже не думал… — А зря. Тебе действовать надо, а не болтать тут со мной! Так что, давай… ​Минхо, не терпя возражений, поднял его на ноги. Его пальцы, быстрые и решительные, принялись разглаживать мятые складки на рубашке, взъерошивать светлые волосы, пытаясь придать одурманенному товарищу вид презентабельный и боевой. Ньют покорно позволял это делать, его взгляд был отрешенным, устремленным куда-то вглубь себя. — Подари ей самый лучший поцелуй в её жизни! И Ньют пошел. Он прошел весь танцпол, где тела сливались в единый пульсирующий организм. Заглянул в зону, где Бренда, Арис и Фрайпан, завороженные, наблюдали за игрой Хорхе; его пальцы с карточной колодой двигались с ловкостью, а стопка фишек перед ним росла, словно грибница. Мельком Ньют заметил Томаса и Терезу — они кружились в танце, позабыв обо всём. Наконец, он вырвался из зала, и оглушительный грохот музыки сменился гулкой, давящей тишиной холла. Его ноги понесли его сами, будто по невидимым рельсам, проложенным отчаянным желанием — выговорить все те слова, что копились в нем бессонными ночами, сжечь эту внутреннюю стену. Он остановил пару незнакомцев, их лица расплывались в его помутневшем сознании. — Вы не видели девушку… с длинными волосами, в черном топе, — выдохнул он, хриплым жаждущим голосом. ​Они указали вправо. Он снова нырнул в лабиринт коридоров, и тут его ухо уловило отзвук. Ее голос. Он лился из-за приоткрытой двери, через щель в которой виднелась узкая полоска света. Ньют заглянул, замер на пороге, его дыхание застряло где-то в груди. Внутри, на диване, сидели Сэм и Далтон. Она — спиной к двери, и Ньют видел лишь лицо мальчишки. И слова, которые он услышал, вонзились в него с такой физической силой, что сердце на мгновение сжалось. — Это правда, ты ведь знаешь, я дорожу тобой, — голос Сэм был мягким, убедительным, таким знакомым и теперь таким чужим. — Но целовала ты Ньюта... — Да, это... Просто он напомнил мне тебя, и я... ​И тогда случилось то, что заставило всё внутри Ньюта оборваться. Далтон, все это время смотревший куда-то в сторону, медленно поднял взгляд. Его глаза встретились с глазами Ньюта через щель в дверях. В них не было ни удивления, ни вызова. Лишь странная, леденящая пустота. И затем, не отводя этого взгляда, он наклонился и поцеловал Сэм. ​Ньют отпрянул от двери, будто от прикосновения раскаленного металла. Волна жгучей тошноты и боли подкатила к горлу. В висках застучало: ворваться, оттащить его, врезать ему в это бесстрастное лицо… Но вместо этого он сделал резкий, глубокий выдох, развернулся и шагнул в тень коридора, оставив их в том полосе света, который теперь казался ему враждебным. Он поднялся на второй этаж, его пальцы с бессознательной жестокостью теребили тот самый браслет, который она когда-то дала ему с улыбкой, что он тогда счел обещанием. Теперь он впивался в кожу, и с каждой секундой в нем крепло тяжелое, ясное понимание, от которого перехватывало дыхание. Она сделала свой выбор. И этим выбором, в тишине за той дверью, оказался не он.

***

Было за полночь, когда Далтон выскользнул подышать. Внутри него бушевал чужой, незнакомый океан, чьи волны смывали привычные берега самоконтроля. Что-то трепетное и горячее рвалось из грудной клетки, пульсируя в висках лихорадочным ритмом, увлекая в омут, где не было места холоду. Ночной воздух впивался в кожу ледяными иглами, пытаясь вернуть ясность мыслям. Он не понимал, какая адская смесь плескалась в том мерцающем голубом бокале, но она развязала все узлы, стягивавшие его чувства. Требовалось прийти в себя, обрести почву под ногами. Тишина была звенящей и хрустальной, пока её не разорвали шаги. Из мрака возник силуэт — молодой парень, прикуривая, издавал хриплые смешки, обращенные в никуда. Он пристроился рядом, протянув пачку сигарет. Далтон молчаливо отклонил предложение. Просто проваливай, придурок… Далтон мысленно надеялся, что навязчивый гость исчезнет так же внезапно, как и появился. Но поток бессвязных слов, хлеставший из его спутанного сознания, дал понять — уходить он не собирался. — Вы с Хорхе пришли, да? — струйка дыма, извиваясь змеей, растворилась в порыве ветра. — Эта девчонка с русыми волосами тоже с вами? Сэм? Она секси, правда, слегка странная, не находишь? Но я бы с ней покувыркался. В мире хаоса выбирать не приходится! Время для Далтона остановилось. Воздух загустел, превратившись в стеклянную стену. Никто не смел бросать на Сэм даже взгляд. Никто не смел думать о ней. Она принадлежала ему. Они были связаны. Они были вместе. Далтон медленно развернулся. Его пальцы сомкнулись в кулаке. В тот миг, когда парень притоптал окурок, Далтон нанес удар. Удар, в который он вложил всю ярость, всю боль, все темное, что копилось годами. Челюсть незнакомца хрустнула, и он рухнул на землю, как подкошенный. ​Далтон оказался над ним. Его руки поднимались и опускались с монотонной жестокостью, пока кожа на костяшках не превратилась в кровавое месиво. Он вцепился в волосы и принялся методично, с глухим стуком, бить головой о мерзлую землю. Снова. И снова. И снова. ​Тело обмякло, глаза закатились, уставившись в никуда. Незнакомец был мертв. Далтон поднялся, отряхнул руки, словно стряхивая пыль. Отель спал непробудным сном, и он незаметно проскользнул в ванную комнату. Смыл с себя следы чужой жизни, сменил одежду, закопав окровавленную ткань в спящем саду. ​Он лег в постель, и перед внутренним взором всплыли ее губы — теплые, мягкие. Ее глаза — зеленые, как изумруд. Она была его. Безраздельно. И темная, всепоглощающая волна одержимости накрыла его с головой, и в этой сладкой, удушающей пучине ему не хотелось искать спасения.