Бартер

***

Дима, кажется, впервые по-настоящему чувствует на себе всю тяжесть ухода за пьяным в стельку человеком. Нет, ему, конечно, приходилось раньше чьё-то размякшее тело — порой насильно — тащить за собой, укладывать спать, подставлять тазики и выполнять всю эту лабуду, но, как правило, этим занимались те, кто пить отказывался, но при этом любили громкие вечеринки и всю эту ядерную, давящую на виски атмосферу. Атмосферу мнимой свободы и пока что неосознанного другими — хмельными умами, высшую степень позора их выкидов. Обычно такие персонажи, устав от бессмысленного времяпрепровождения, ещё больше любили поиграть в "мамочек", ухаживая за полуживыми, почти смешными в своей неуклюжести алкоголиками. После того, как все достигали относительно ясного рассудка, таких самоотверженных персон благодарили чем-то съестным и, конечно же, вкусным, потому что такие вот помощники — на вес золота. Собственно, система бартера работала исправно и наутро, за редким исключением, все тусовщики просыпались у себя в комнатах. Когда Антон, устроившись у него под боком, кладёт — нет, даже роняет — свою пустую от здравых мыслей голову, Дима — совсем слегка, нежно, мягко — ощущает пиздец на кончиках пальцев. — Не говори, что ты реально наебенился, — вырывается с нервным смешком. Звёздочкин и не говорит: лениво, словно веки налиты свинцом, раскрывает глаза и, больновато тычась подбородком ему в плечо, глядит куда-то сквозь. И Звёздочкину насрать на то, что в баре шумно, душно — он, малость сонно и вяло, улыбается, посильнее прижимаясь к ошеломлённому Побрацкому. — Удобно, — констатирует факт. У Димы от его наглости челюсть на пол падает. Побрацкий уже хочет прикрикнуть, как внезапно силы на всякую злость иссякают, будто бы Антон, потираясь щекой о его стык плеча и шеи, остужает закипающую лаву ярости в крови, заменяя яркую эмоцию на усталость и неуместное, как Диме самому кажется, тепло. Тепло, рассеивающееся от солнечного сплетения и по всему телу, немного тешит Димино эго: Звёздочкин позволил в его присутствии себе так некультурно напиться и не оставить даже намёка на малейшую неискренность, а теперь, пожалуйста — тычется холодным носом куда-то в загривок. Побрацкий уж точно не в том настрое, чтобы размышлять о том, насколько подобное поведение уместно для друзей-собутыльников. Он слишком трезв, что удивительно и, пожалуй, хорошо для сложившейся ситуации — неизвестно, куда бы направились два в зюзю бухих молодых людей. — Антон, — Дима, на автомате, поворачивает голову, вдыхает терпкий алкоголь и уже явно не выполняющий свою функцию лак для волос. — Я сейчас встану и пойду расплачиваться, слышишь? Антон — блять, как же близко — поднимает голову и смотрит Побрацкому в глаза таким взглядом, словно его только что оповестили чем-то в духе: "Антон, я в детстве любил котятам сворачивать шею". Дима не может вспомнить, смотрел ли на него Звёздочкин хотя бы раз с таким отвращением. Надо будет в календарик этот день записать и самому себе периодически напоминать, что его очень неплохо терпят. — Оставишь меня одного? Дима зависает. У Димы пересыхает горло, когда вопрос, произнесённый с вселенской печалью, отпечатывается на губах горячим дыханием. Антон складывает домиком широкие брови, ждёт ответа с обречённым видом брошенного пса, при этом не приближается и не собирается отдалиться хоть на сантиметр. Побрацкий обращает внимания на дрогнувшую нижнюю губу, будто Звёздочкин был готов вот-вот разреветься. Расхохотался бы, да только не знает, в какие размышления погрузиться: в каком кармане брюк у Антона банковская карточка или насколько правильно ему, намеренно не предвидя никаких последствий, податься вперёд и разорвать странное напряжение. Третье, сразу не всплывшее в уме, даётся: — Конечно я тебя брошу, — о добрая, родная ирония, сказанная с гаденькой улыбочкой. — Оставлю тут одного навсегда-навсегда. Антоновы глаза как будто правда наполняются слезами, и это так не коррелируется с Диминым представлением, что его единственной реакцией становится "замереть", пока Звёздочкин, в ещё более несвойственной манере, прячет лицо у него в свитере. Когда Побрацкий слышит всхлип и чувствует дрожь чужого тела, все процессы в его мозге внезапно активируются, и Дима не может вспомнить, настигала ли его раньше такая жуткая паника. — Антон, эй, — звучит растерянно, но заключает в объятия крепко, без сомнений и особых раздумий, треплет сухие волосы. — Всего лишь расплачусь, а потом мы пойдём домой. Дима замечает пару недоумённых, осуждающих взглядов в их сторону, а потом и вовсе произносит одними губами какому-то скривишемуся парню доходчивую, а главное короткую и выразительную фразу: "Нахуй пошёл". Тот тушуется оттого, что оказывается замеченным: больше не смотрит и заговаривает с мимо проходящей девчонкой. Побрацкий с довольной улыбкой принимается отвечать на неразборчивое мямленье Звёздочкина. "Давай, Дима, поцелуй его в лобик и скажи, чтобы с этого дня он называл тебя своей мамой," — шепчет в нём подростковая язва, не выдерживающая своеобразной трогательности всего происходящего в эту минуту.

***

Дима обязательно отблагодарит Антона за то, что бар в этот вечер он выбрал прямо в своём элитном дофига-классном ЖК. Они бы могли выйти раньше, но процесс оплаты с рыдающим на плече Звёздочкиным был не из самых простых испытаний. Пока Побрацкий, закинув чужую руку за свою шею, помогает идти практически заснувшему другу, Антон приходит в адекват — наконец верит, что Дима его одного не оставит, — и что-то слабо напевает себе под нос. Пытается пару раз в неумелую и нелепую коммуникацию с Побрацким, потому что язык заплетается, а слова — в ещё более запутанный клубок, в котором неясно, что за что цепляется. Диму набор фраз рассмешил бы, если он мог вникнуть, но всё, что его сейчас по-настоящему беспокоит — как бы не упасть, не уронить вместе с собой душевного-калеку-Звёздочкина и не окоченеть в самое начало весны. Пару раз Побрацкий путается в домах, ещё несколько — в подъездах. Высотки во всём аналогичные и потеряться в них, всё-таки, легко, особенно когда ты устал и на твоих плечах невыносимая тяжесть. В буквальном смысле. — Гандон, совесть поимей, — Дима шипит, по собственным ощущениям, на последнем издыхании. — Ходи своими ногами хоть немного. Антон его не слышит. Антон, сука, напевает: — Я был прикольным ребёнком... — Пиздец, — констатирует Побрацкий с истерикой в осипшем голосе. — ...и не играл в погремушки. И этот человек буквально двадцать минут назад вызывал в нём самую настоящую бисексуальную панику? Безумие. Дима сваливается со Звёздочкиным на скамейку и голова, словно там ей самое место, устраивается у него на плече. Только в этот раз в него не высмаркиваются — на том спасибо. Димино ранимое сердце и тонкая душевная организация не выдержали бы такого проявления честности. — Я мастерил шестерёнки, — Антонова пьяная манера пения находится где-то между Лёвой Би-2 и Аллой Пугачёвой. — Метал снежки, как из пушки. Звёздочкин складывает в "пистолет" пальцы и имитирует стрельбу. Побрацкий настолько вымотался, что не знает, как на это реагировать, поэтому, отдышавшись и примирившись с суровой реальностью, прерывает концерт Антона одним мощным рывком с лавки. Дима, беря себя в руки, игнорирует последующую "Богемскую рапсодию" в чудесном исполнении человека, способного, по собственному заявлению, перепеть Фредди Меркьюри. Дима с трудом находит в себе душевные силы постараться договориться с Антоном о прекращении перфомансов, но тот настроен, увы, серьёзно. Когда Побрацкий, благодаря Бога, находит уже нужный подъезд и вваливается в лифт с Звёздочкиным, Дима понимает, что юному — или не совсем — дарованию надоела культовая музыка Queen, так что решил убить сразу двух зайцев: спеть что-то на русском, потому что артикуляция в его состоянии уж лучше будет работать на родном языке и добить изнемогшего Побрацкого. Дима уважает Александра Иванова, как одного из любимых исполнителей мамы, но узнал бы, что Антон задумает исполнять его сейчас, когда Побрацкий и без этого хочет выть подобно волку от сильного истощения и неконтролируемо дрожащих ног... Да, вот такой вот Антон Звёздочкин мужчина. Девочки в коридоре университета были правы. Коленочки-то трясутся именно по его вине. Сногсшибательный. — Боже, какой пустяк, — и в первые секунды Диме хочется верить, что это не та песня. — Сделать хоть раз что-нибудь не так... Побрацкий, буквально облитый с ног до головы собственным потом, с руками на коленях, которые кое-как пытаются оставшейся энергией удержать его в прямом положении, поднимает тяжёлый взгляд на Звёздочкина перед собой. Лифт оповещает их о прибытии мягким дзыньканьем и Дима, удерживая новый прилив истерики, хватает Антона за шкирку и тащит в сторону квартир. — Хорошая песня, — вдруг пищит Звёздочкин, со страха начав кое-как ходить и без помощи со стороны, но Побрацкий не расслабляется, продолжает вести в не самой ласковой манере. — Неплохая. — Я с тобой просто охуеть как согласен, — Дима выговаривает слова с чёткой дикцией и неописуемой экспрессией, пока ищет нужную дверь. И находит, прижимает Антона к стене лицом вперёд. Побрацкого, только что разозлённого до чёртиков, вдруг смешит затравленный вид Звёздочкина, смотрящего на него с тревогой провинившегося ребёнка. Так и желающий вырваться смешок он оставляет при себе — похихикает об этом завтра, перед сном. Дима не упускает шанса повеселиться, с неуместной нежностью стягивая с Антоновых плеч пальто и, судя по совершенно изумлённому лицу Звёздочкина, неожиданно касаясь задних карманов его брюк. — Ты не подумай... Я, если что, гомофоб. "Классная жопа ведь," — одновременно проносится в мыслях у Побрацкого, когда он чуть дольше нужного — если вообще в их ситуации как-то измеримы рамки "нормального" и "нужного" — задерживает ладонь на упругой, округлой ягодице. — Я тоже. Антон с облегчением выдыхает, когда Дима, почему-то с очень напряжённым выражением лица, достаёт связку ключей. У Побрацкого уголки губ тянутся вниз, но глаза против воли щурятся. — Не плачь, — непонятно к чему добавляет Звёздочкин, говоря тихо и высоко. Дима, проворачивая ключ до двух характерных щелчков, на третий открывает дверь. Наблюдает неловко переминающегося на месте Антона и вздыхает. Вешает его пальто на крючок и свою изнутри промокшую дублёнку рядом, стягивает кроссовки и, не церемонясь, утопывает в чужую спальню. Валится на мягкую кровать. Спина расслабляется, Побрацкий ноет в истоме. Звёздочкин аккуратно, будто бы боясь нарушить хрупкий момент наслаждения, укладывается на другой край. — Это моя спальня, — голосу вернулся прежний тембр. — Ага, — Дима произносит это с улыбкой, потягивается. — Но если хочешь, оставайся в ней каждую ночь. Момент истинного блаженства оглушающе, словно стекло, разбивается. Непонятно, когда именно Побрацкий возвращается в этот мир из пучины не менее оглушающей тишины разума, но Звёздочкин, устроившись на боку, уже пускает на подушку слюни. Заснул, сука ебливая. Побрацкий воет во всю глотку, закрывая ладонями лицо: да здравствует кризис сексуальной ориентации и сон ни в одном глазу. И никакого равноценного бартера. Не в их случае.