Mothman

Куина называет его его Черным Мотыльком – вслух, весело, когда он заходит в секонд-хенд Мицуки-сан, глядя на неё, Куину, не дольше, чем полсекунды, прячет глаза под капюшоном и скрывается в дебрях наваленных на прилавки шмоток.  На самом деле – про себя – Куина зовёт его «первое интересное событие в этом месте», потому что это правда.  Потому что в секонде Мицуки-сан ничего интересного вообще не происходит.  Куина устраивается сюда работать после года впахивания в нескольких фулл-тайм колл-центрах подряд, чтобы закрыть кредиты на операции и гормоны, обустроиться в новой квартире и просто прийти в себя. В себя она приходит за короткое время и энергично, что от неё ожидаемо, а после решает наконец чуть-чуть пожить для личного удовольствия.  Работать в маленьком непритязательном магазине ретро-одежды кажется чем-то сродни детской мечте – хотя в детстве единственной мечтой Куины было заполучить розовый ранец, как у Асахи-чан из параллельного, и не отхватить отцовского леща.  Куине здесь нравится.  В секонд-хендах творится своя особая, скучная и повседневная магия – она чувствуется в парящей вдоль вешалок пыли, в лучах солнца на линялой шерсти, в запахах синтетики и дешевого персикового ароматизатора, которым Мицуки-сан щедро опрыскивает каморку под помещение.  Это жизнь, в корявых деталях, во всей своей видавшей виды, потрепанной красе.  Начальство Куине тоже нравится – Мицуки Киёка, пожилая хозяйка с сиреневыми волосами и и полным отсутствием чутья на моду двадцать первого века, сердце застывшего во времени бутичка.  К Куине она относится, как к дочери – самое то, что ей нужно в этот период жизни – платит терпимо и стабильно угощает чаем после смены, а Куина покупает ей персиковых моти и сдабривает их сплетнями о хозяевах соседних павильонов.  Мицуки-сан оказывается хохотушкой – Куине такие люди по душе.  Куина вообще не может представить человека, который ей бы был не по душе. Она, по своим внутренним ощущениям, способна найти общий язык с кем угодно.  И с ним, в теории, в том числе.  — Подсказать вам чего или просто смотрите? — улыбается она и расслабленно сует руки в вышитые карманы джинсов клеш.  Мотылёк поднимает голову, капюшон слегка соскальзывает к затылку.  Глаза в густом татуаже жадно едят Куину несколько секунд – она сжимает челюсти, продолжая держать улыбку, и готовится в любой момент ответить на выпад выпадом.  — Нет, — хрипит он, разрывая контакт глаз и прячясь под тканью куртки, — не надо.  Снова смотрит на неё, едва заметно кланяется – «спасибо» повисает в воздухе, хотя он так и ничего не говорит после «не надо».  Как будто полагается на то, что она все прочтет невербально.  Куина уводит голову вправо и озадачено ею качает – ну дела, тут не поймешь, оскорбиться или заинтриговаться.   — Приходите еще, Мотылёк-сан! — машет ему в спину Куина, когда за ним хлопает дверь и звякает на прощание «музыка ветра».  Через замыленное стекло она видит, как он оборачивается и смотрит на неё – черные, туманные глаза, издалека сплошные кляксы.  Как будто запоздалое «конечно, приду», которое ещё меньше нуждается в том, чтобы быть озвученным.  Потому что он приходит если не каждый день, то, ну, довольно часто, и уже не первую неделю.  — Как вариант, он досрочно освобожденный из психодиспансера, — ведёт бровями Чишия, приносящий Куине кофе в обед, пока они вдвоем стоят у входа в бутик и прихлёбывают его мелкими глотками, — или наркоман в лайт-трипе. Ходит в галлюциногенном бреду и сам не понимает, что ищет. У вас ему комфортно, потому что пахнет затхлостью, как в притоне, и цвета яркие кругом. Все сходится.  — Вот надо тебе вечно какой-нибудь жути нагнать! — возмущается Куина, отплёвываясь от пенки своего латте, и машет рукой в браслетах, — оклеветал человека на ровном месте и стоит довольный. Чишия улыбается уголками губ – по-кошачьи, по-привычному. — А почему тогда он к тебе уже месяц таскается и ничего не покупает?  Куина задумывается.  — Может, долго выбирает. Может, денег нет. Может, просто любитель смотреть, как на выставке, и ничего не брать, такие тоже бывают. — Может, вор, — в тон продолжает Чишия, загибая пальцы, — может, клептоман без терапии. А может, да, точняк, вандал с фетишем на шерсть.  — Да ну тебя, Шучан! Куина шипит на него, а Чишия смеется тихим, хрустящим смехом.  Мотылёк – он на то и мотылёк, что ничего не трогает и не портит.  Портит одежду обычно моль – тихо приходит, шуршит в рядах между вешалок, выжигает дыры окурками и так же тихо уходит, оставляя Куину ругаться себе под нос и проветривать душную каморку.  Моль делает это для какого-то своего, непонятного Куине садисткого удовольствия. Куина бы таких личностей с удовольствием использовала как пепельницу для их же сигаретных бычков.  Это парень не моль.  Он заявляется часто – иногда даже по два раза, днём и вечером – и после Куина каждый раз для профилактики осматривает товар.  Ни одной дыры найдено ещё не было – Куина специально заводит себе заметку на телефоне, чтобы отметить там день, когда он подорвёт её доверие.  Но у него, кажется, нет таких планов.  Мотылёк прилетает – так же тихо, как моль, не сообщая о себе, но не потому что шифруется, а потому что скромный или чёрт знает ещё почему – созерцает, неловко и непонятно долго, а потом улетает.  Так же тихо и так же незаметно, оставляя Куину присвистывающей в странных чувствах.  Она несколько раз замечает блеск в кармане его странного полухуди-полужилета – в татуированной руке Мотылёк крутит нож.  Куина щурится каждый раз, ожидая, что вот сейчас, сейчас полоснет лезвием по пыльному рукаву свитера – но ничего не происходит. Нож описывает пируэт в воздухе и благополучно прячется обратно в карман.  — А зачем вам нож? — любопытствует Куина однажды, пася его у кучки усеянных катышками футболок, — вы якудза, что ли? — шутит, старательно показывая лицом, что именно шутит, не дразнится.  Мало ли.  Смоляной взгляд бежит по её лицу, и снова – повисший в воздухе вопрос.  «Хочешь знать обо мне больше?».  «Хочу, конечно, кто бы не захотел, когда ты весь из себя такой странный, загадочный и ошиваешься здесь уже какую неделю не пойми зачем?!» – вспыхивает внутри Куина, но транслировать свои мысли во взгляд так же красноречиво, увы, не умеет.  — Я не якудза, — отвечает он тихо и опирается спиной о стену, — я фаталист.  Брови Куины идут вверх.  — Чего? Фаталист? Это как?  Нож медленно, с ленивым блеском вновь показывается на свет – он крутит его между пальцев виртуозно, как метатель в цирке, пропуская между пальцев, будто подчиняясь силе извне. Куина не может не залипнуть.  — Я ношу этот нож, потому что верю, что судьба уготовила мне от него либо смерть, либо спасение. Им убили человека, как сказал мне продавец в антикварном. Убили в тот же день, в который я впервые вышел на свет.  Еще один оборот лезвия между пальцев – Куина снова встречает зоркий, липкий взгляд. Сглатывает.  — Сколько от судьбы ни беги, конец всё равно один. Я не трус, чтобы бегать, поэтому нож всегда со мной.  Прежде, чем Куина может заставить свой язык снова двигаться, он отлипает от стены и вразвалочку идёт к двери, не глядя на неё.  «Точно фрик!».  — Эй! — порывисто кричит Куина ему вдогонку, — тебя как зовут хоть? — даже не замечает, как на автомате переходит на «ты».  Он не поправляет, принимая как само собой разумеющееся – в конце концов, сколько они уже невербально знакомы?  — Зови меня Ласт Босс, — отвечает он, бросая взгляд через плечо, как нож, по-фатальному попадая прямо в цель.  У Куины спирает дыхание.  «Ты геймер, что ли?» – хочет спросить она, но полагает, что ответа не получит: он уже за дверью, а если и обернется, то глазами, скорее всего, повторит недавнее «Я фаталист».  Куина уже поняла.  — Ну, либо хиккикамори, либо бывший зэк, — в итоге заключает Чишия, — раз говорит, что «вышел на свет». Да и «Ласт Босс», что это такое? Веет смрадом девственности. — Он вскидывает тонкую бровь, глядя на Куину в упор, — так, а вариант с психушкой всё еще актуален?  Куина фыркает и накручивает цветной дред на палец – перед глазами мелькает глубокий, как хорошо растушеванные стрелки, татуаж, обвивающие руки черные линии, витки чернил на лбу и щеках.  — Зэк, — решительно кивает она, на что Чишия прыскает и качает головой.  — Ты так уверена?  — Ну а что? Весь а татухах, с ножом.. ходит косолапо, так, как будто перед ним в тюрячке мыло роняли не один раз..  С Чишией, в отличие от знакомых незнакомцев, о шуточности шуток париться не надо – он сразу схватывает и издает смешок чуть громче, чем прошлый, а Куина задумчиво катает шарик чупа-чупса на языке.  Ну, скорее всего, зэк. На психа, да простит её знаток людских судеб Чишия, Ласт Босс не похож – слишком спокойный в разговоре и поведении. А хикки.. ну разве бывают хикки такими?  Татуированными, уверенными?  Верящими в предчувствие смерти и хренов фа-та-лизм.  В следующий раз, когда он появляется в магазине, Куина собирается прямо так и спросить – «Ты бывший зэк, да?». Нуждой фильтровать речь прежде, чем открывать рот, она себя никогда не обременяла – но всё равно удивляется, когда Ласт Босс, повертясь немного у полок со сложенными джинсами, вдруг оборачивается, стягивает с лысой – ого – головы капюшон и спрашивает: — Ты раньше была парнем, да?  Куину вопрос бьет под дых – причем, наверное, даже не его беспардонность, а факт, что он догадался. Как, черт возьми?  Холодок пробегает по голой коже в вырезе цветастого топа.  Что бы там ни было, Куина из тех, кто умеет брать себя в руки.  — Ну да, было дело, — с вызовом отвечает она и выпячивает грудь, наблюдая за его лицом, совершенно, на самом деле, не читаемым, — и что с того?  Она готова ко всему – «Почему ты решила сменить пол?», «Ты на самом деле гомик, да?», «В Таиланд поехать не хочешь?» или что вообще, нахрен, угодно.  Но Ласт Босс странно моргает и произносит – тихо, упоённо, как будто читает молитвенные строки: — Что ты почувствовала, когда закончила?  Сначала Куина откровенно тормозит – пытается понять, что он вообще имеет в виду, и не может. Мутная формулировка.  Потом, кажется, до неё доходит – Куина откашливается в кулак, на ходу соображая, как лучше изложить свои мысли. Ласт Босс ждёт неподвижно, сканируя её обрамленными стрелками умными глазами.  Куине его глаза кажутся умными – поэтому она решает рискнуть и выложить всё как есть.  — Когда я закончила, — начинает она, наблюдая за тем, как он наблюдает за ней, — я почувствовала, что моё тело живое. Что оно ожило, в смысле. До этого.. понимаешь, до этого у меня было чувство, что оно мёртвое. Ну, как манекен, например. Просто оболочка без какой-либо связи со мной, с тем, что внутри. Это как корпус, которому не подсоединены провода, и поэтому механизм не работает. Не знаю как по-другому объяснить, — Она неловко смеется, трясёт волосами и продолжает: — А когда я сделала переход, всё как будто пришло к одному знаменателю. Всё заработало, схемы подключились туда, куда нужно. Короче, стало по-другому.. правильно, наверное.  Она переводит дыхание, понимая, что больше ей сказать нечего, и смотрит на Ласт Босса в ожидании. Он моргает – как у него так получается, Куина ума не приложит: сначала одним глазом, потом другим, рассинхронно и жутко, но ему как будто даже это идёт. Проводит рукой по лысой голове, между пальцев мелькают чёрные линии, как змеи, послушные заклинателю.  — Ты чувствуешь жизнь сейчас, Куина-сан? «Откуда ты моё имя узнал?» – хочет бросить она, запоздало вспоминая, что к её топу прикреплён бейдж. Вместо беспокойства внутри бежит приятная волна – надо же, потрудился запомнить. Куина успокаивается – и ныряет в очередной странный вопрос. Этот парень – что-то с чем-то. — Жизнь сейчас, после перехода, я чувствую на все сто. Каждой клеточкой чувствую, вот так я тебе и скажу.. — Она хочет добавить «Ласт Босс-сан», пока не понимает, как нелепо это звучит, и делает вывод, что ему, кажется, некоторые человеческие вещи вообще не к лицу.  Ласт Босс смотрит на неё неотрывно – Куина видит себя в темных отражениях и снова убеждается в том, что сказала только что.  По коже бегут мурашки – до щекотки живые и настоящие. Вот она жизнь, во всех её корявых и потрёпанных.  Куина открывает рот снова, хочет спросить что-нибудь по делу – как он понял, что она раньше была парнем, почему задаёт такие вопросы – но любопытство ведёт её в другую сторону. Куина щедрая, Куина справедливая: на его необычное внимание хочется ответить взаимностью – поэтому она, раздумывая всего секунду, спрашивает: — А ты? Чувствуешь жизнь сейчас, мистер Ласт Босс? — «Мистер» у неё выходит не с издёвкой, а наоборот: тянет выказать какое-никакое уважение.  Умные люди никогда не оставляли Куину равнодушной.  Ласт Босс упирается локтями в мягкую подушку ношеных голубых джинс позади себя – движения отрывистые, как будто он вот-вот рассыпется под давлением воздуха. Куина кусает губу, ощущая приторный вкус моти с ланча и кислый – крови из ранки. Жизнь как она есть.  — Жизнь? — Ласт Босс перемигивается обоими глазами и смотрит на свои колени, исцарапанные и острые, — я чувствую, но понемногу. Только выхожу из скорлупы. Я жил в изоляции тридцать лет. За тридцать лет ощутишь на вкус хоть каплю – и сразу пьянеешь от неё. Голова кружится. Но мне, вообще-то, нравится. Надо только научиться, как правильно. — Он произносит это и вдруг улыбается. Куина, не сдерживаясь, ахает – улыбка у Ласт Босса дикая, кривая, неестественно-широкая. Как будто волчий оскал, и Куина понимает, что он имеет в виду, насчет изоляции.  Думает, а потом чуть не сплёвывает в сердцах – умник Чишия опять оказался прав! Будь он неладен.  — Но мне кажется, — Ласт Босс, внезапно, ещё не закончил, и его хриплый голос застает Куину врасплох, — что ты знаешь, как правильно.  — Я? — Она хлопает глазами и глупо тычет пальцем себе в грудь. Острый край бейджика упирается в подушечку пальца.  — Ты, Куина-сан. Мне кажется, — Уголок его рта дергается в сторону, как будто он нервничает, и Куина сглатывает внезапный комок, — ты в этом больше понимаешь. Фатализм – тактика отчаявшихся. Я ищу жизнь через смерть, но это два конца одной дороги. Идти в обход по стеклу босиком – смело, но бессмысленно. Я выбираю сложные дороги, но ты, кажется, умеешь находить суть через хорошее. Умеешь ведь? — Он вдруг шмыгает носом – неуклюже, совсем по-подростковому, и даёт ей ещё кое-что: эти обведенные черным глаза сложно представить в подобном контексте, но Ласт Босс смотрит тепло. Может, даже по-доброму.  Куина не знает точно, но пёрышко внутри щекочет её, и она зачем-то смеется. Почти не понимает, что этот весь из себя абстрактный тип несёт, кроме «умеешь находить суть через хорошее».  Да, умеет, определенно.  Трансгендерная девчонка, работница спальнорайонного магазина б/у одежды и подруга Чишии Шунтаро, самого невыносимого человека во всём Токио – человек, соединяющий в себе всех трёх, не выжил бы без изрядной доли фатального оптимизма.  Да, Куина, выходит, сама та ещё фаталистка.  — Я тебя научу, если хочешь, — предлагает она совсем спонтанно, даже не уверенная, что из себя может представлять это обучение, — думаю, это не сложно. У меня же получилось, а ты вроде неглупый парень, тоже наверняка справишься.  — Большое спасибо, — покорно кивает Ласт Босс, капюшон за его узкими плечами сминается, и Куине опять хочется смеяться, на этот раз – от удивления вкупе с восторгом.  Он её с самого начала заметил. Он про неё всё понял, даже словом с ней не перекинувшись. Кому, кого и чему следует учить в таком ключе становится сложным вопросом.  Пока Куине в голову не приходит, чем таким ей целесообразно будет делиться с подопечным, Ласт Босс очень естественно берёт инициативу в свои руки.  Он делает это, на самом деле, в первые пять секунд после того, как Куина предлагает ему «у неё учиться» – замечает кровь из ранки на губе и глазами спрашивает «Дашь добро?».  У Куины с его невербальным языком странные отношения – она читает, наверное, уже в совершенстве, а вот говорение до сих пор хромает.  Поэтому она использует самый простой из всех языков, ей доступных – простой, мать его, японский, и произносит, от усердия цокая языком: — Валяй, что ли!  То, как Ласт Босс делает к ней рывок, черной тенью разрезая воздух – жизнь. То, как Ласт Босс проводит длинным змеиным языком по царапине, вслед за кровью слизывая сахар и крошки риса, заодно не отрывая диких глаз от её, не менее диких – жизнь.  То, как Куина чувствует каждое его движение, и каждое его движение огнем отдается ей куда-то вниз, где ещё несколько лет назад всё только немело в агонии – жизнь. Жизнь. Жизнь.  Чёртова жизнь.   Ласт Босс знает о ней – жизни, но и о Куине, очень возможно, тоже – куда больше, чем ему кажется, потому что потом он предлагает одну вещь, и Куине кажется, что именно об этом она мечтала все свои тридцать с хвостиком.  Примерочная в секонде Мицуки-сан не может быть никакой другой, кроме как очень тесной, нагретой от духоты и пропахшей средством от моли. Они вдвоём юркают за пыльную занавеску и оказываются зажатыми внутри, как кильки в банке – но Ласт Боссу, как фаталисту смерти, видимо, подчиняется пространство, потому что он умудряется соскользнуть вниз и встать на одно колено так легко, будто стены на полметра это сущая условность.  Куина дышит глубоко, игнорируя летающие в воздухе пылинки – воздух кажется чистым, она, фаталистка жизни, может это устроить. Её руки шуршат браслетами и стягивают джинсы по бёдрам вниз, цепляя вслед за ними трусы в мелкий розовый горошек. Ласт Босс упирает взгляд между её бесстрашно разведенных ног, как будто давно уже изучил там всё вдоль и поперёк.    Лезвие в полумраке примерочной блестит слабо – но Куина всё равно сосредоточивает всю себя на острие ножа, ощущая каждой клеточкой живительный холод. Ей по какой-то причине, даже для приличия, совсем не страшно – Ласт Босс проводит по кончику ножа языком, глядя ей в глаза снизу вверх так кротко, что, Куина клясться готова, ничего интимнее с ней еще не случалось.   Нож ныряет вниз – Куина задерживает дыхание от разницы температур: холодное железо и её теплая кожа похожи на незнакомцев во время быстрого свидания, которые только встретились, но уже нашли общую волну. Лезвие скользит глубже, искусно петляя между складок – Куина непроизвольно жмурится, не решаясь смотреть вниз; там всё давным давно зажило, обрело пристойный вид и совсем не беспокоит, но вот так, в контексте близости, по-прежнему вызывает желание сжаться. Куина трепещет, то ли от таки проснувшегося инстинкта самосохранения, то ли от чувства, что она перед ним как на ладони, буквально на лезвии ножа, а они для подобного по-прежнему слишком шапочно знакомы.  Справедливости ради, с другой стороны, Куина сбрасывала трусы и перед теми, с кем у неё никаких внутренних пересечений не было. Ласт Босс, всё же, нечто другое, чем интрижка.  Ласт Босс, всё же, нечто другое в принципе – потому что то, как он проводит тупой стороной от одного её конца и до самой, самой сердцевины, уязвимой и открытой, резко, молниеносно, но совершенно нежно, заставляет Куину задохнуться воздухом и посмотреть вниз.  Капельки пота на своих бёдрах первое, что она видит, второе – он, слизывающий её, Куины, вкус с ножа, не спеша, с чувством, с выражением дикого восторга в жирно подведённых глазах.  — Жизнь, Куина-сан, — шепчет Ласт Босс почти в экстазе, переводя взгляд с Куины на нож и обратно, — ты и есть жизнь. Ты вся живая. Настоящая.  Куина проглатывает воздух с шумом, давая голове бешено кружится – рука тянется к нему, проводит по лысой голове, пальцы касаются черных линий, бездорожий его странного, извилистого мозга. Ласт Босс вздыхает под её ладонью, и Куина думает так же – что живой. Что настоящий.  — Говорила же, научу, — бормочет она сквозь охапку дредов на своем лице, продолжая бездумно гладить его, как будто укрощая что-то непокорно-животное.  Всё сходится, хочется сделать вывод ей и свести все линии в одну точку, где она, Куина это свет, свет это основа жизни, а мотыльки летят на свет, зная глубоко в подсознании, что умрут, поэтому он здесь, но Куина не убивает его, а выводит на верную тропу.  Чишия бы на это закатил глаза и сказал, что у неё магическое мышление. Куина, так-то, всегда это знала и не стыдилась ни в жизнь. Один взгляд на двоих пополам – Куина мечет вниз из-под полуприкрытых век, Ласт Босс бросает вверх исподлобья, тяжело и метко – и она ещё раз убеждается.  Всё, что цепляет глаз в первые пять перезвонов музыки ветра, в итоге фатально.