Безумие под названием Поттер

Прошло несколько дней с тех пор, как всё пошло к чертям. С тех пор как Поттер увидел то, чего не должен был видеть. Как узнал. Как почти убил. Или пытался. Но даже с этим не справился — всё как всегда: довести до грани и оставить жить. Чтобы мучиться дальше. Снейп, разумеется, подоспел. Всегда подоспевает. Вытащил его. Залатал. Снова. Раны затянулись, но шрамы остались. Тонкие, как нити. Длинные, как чужие взгляды. Похожи на ленты, только не из шелка — из боли. Они жили своей жизнью, зудели, чесались, словно напоминая: ты жив, но не целый. Малфой лежал, свернувшись клубком, прижимая колени к груди, будто хотел обратно — в себя, внутрь, в тот угол, где не болит. Пульсация под кожей, будто огонь. Или яд. Он дышал медленно. В гулкой тишине спальни каждый вдох казался криком. Его взгляд упал на прикроватную тумбочку. Сначала он не хотел тянуться. Не хотел вспоминать. Не хотел видеть. Но рука сама, как во сне, потянулась к ящику и вытащила оттуда маленькую, аккуратно сложенную бумажную птицу. Журавль. Он поднес её ближе. Острые линии крыльев, ровно загнутые углы. Бумага шероховатая, чуть загрубевшая от пальцев. Он погладил клюв, будто боялся, что птичка оживёт и укусит. Поставил её на столешницу — пусть стоит рядом. Он так долго смотрел на неё, будто пытался найти ответ. Или забвение. Что-нибудь. Интересно… если бы тогда, в их первой встрече, он не вывалил всю ту мерзость, не выставил из себя на показ всё самое ядовитое — всё было бы иначе? Смог бы он подойти к Поттеру и не почувствовать, как вздрагивает чужое тело? Смог бы коснуться — не в драке, а мягко, просто… быть рядом? Нет. Бессмысленно. Глупо даже думать об этом. Слишком поздно. Слишком всё испорчено. Он сам всё раздавил ещё до того, как понял, что бережно надо было. Надежда — это то, чего нельзя себе позволять, когда ты носишь метку. Пожиратель смерти не мечтает. Пожиратель смерти — подчиняется. Он знал, что пора идти. Очередная игра в «я всё ещё справляюсь». Очередной риск умереть или убить. Хотелось оттянуть, но дыхание подсказывало — время вышло. Руки дрожали. От усталости. От страха. От того, что ненавидел себя до тошноты. До мутной боли в животе. Он не знал, что хуже — жить так, или погибнуть. Но выбрать уже не мог. Слишком много ошибок. Слишком поздно что-то менять. Он выдохнул. Один раз. Второй. Третий. Посмотрел на журавлика — как на часть чего-то, что было когда-то. Осторожно убрал его обратно в ящик. Медленно, как что-то хрупкое. Как свою слабость. Как воспоминание, которое теперь должен прятать. Встал. Медленно. Тяжело. И пошёл. Куда-то, где ещё один кусок его исчезнет навсегда.

***

Шкаф в Выручай-комнате казался массивнее, чем раньше. Темнее. Будто за эти недели напитался всем страхом, болью и сомнениями, которыми Драко кормил его каждый день. Магия дрожала в воздухе — глухо, зловеще, как набат. Он стоял перед ним с палочкой в руке, и пальцы дрожали, как у запойного. Он не смотрел на них. Не позволял себе. Если сейчас посмотреть — рухнешь. Станешь совсем беспомощным. Целился. Колдовал. Механизмы внутри шкафа заскрежетали, пришли в движение. Цок-цок-цок — будто отсчитывали удары его сердца. Щелчок. Один. И всё. Магия вздрогнула. Пронеслась вибрацией по позвоночнику. Воздух сгустился, стал ледяным. Ткань на плечах задёргалась, как в сквозняке. И шкаф медленно распахнулся, будто не хотел отпускать то, что было заперто внутри. Чёрный дым — холодный, почти живой — клубился, выползая из темноты. Он стелился по полу, по стенам, по ногам Драко. Обволакивал. Из этого дыма — точно из другого мира — шагнула Беллатриса Лестрейндж. Безумная. Улыбающаяся не губами, а глазами. В её взгляде пылало что-то дикое, непредсказуемое, нечеловеческое. За ней, будто вытесанные из той же тьмы, появились другие. Пожиратели смерти. Фигуры в мантиях, лица — кто с масками, кто без. Кто-то молчал, кто-то шептал заклятия под нос. Фенрир Сивый шёл последним — массивный, звероподобный. Увидев Драко, он ощерился, медленно облизнулся, как волк перед прыжком. Слизеринца тут же бросило в холод. Больная дрожь прокатилась по позвоночнику, затягивая пальцы в оцепенение. Он сжал зубы, чтоб не дать им стучать. Он должен был быть сильным. Или хотя бы выглядеть так. — Ты не разочаровал нас, Драко, — прошептала Беллатриса, подступая ближе. Её голос был почти ласковым, как прикосновение шелка… только этим шелком можно было удавиться. — Ты открыл нам путь. Это только начало. Столько всего впереди… Столько всего, что тебе предстоит узнать. Он не ответил. Не мог. Это не его выбор. Это никогда не был его выбор. Его просто столкнули в эту яму и сказали — плыви. Или умри. Он стоял среди них, чужой среди своих. И всё в нём хотело бежать. Кричать. Рвать одежду. Смывать с кожи эту метку, которая пульсировала под манжетой, как нарыв. А Беллатриса всё ещё смотрела на него. С благоговением. С манией. — Ты знаешь, что теперь ты должен сделать, — напомнила она. Голос её выдавал еле сдерживаемое безумие. — Он в башне. Старик. Тот, кто держит в руках слишком много. Ты должен — ты обязан. Слово «обязан» звучало как приговор. Он знал. Конечно знал. С самого начала. Это висело над ним месяцами. Каждый день. Каждой ночью. Задание, от которого зависит всё — его семья, его жизнь. Его жалкая иллюзия выбора. Пока они шагали дальше, рассеивая защитные заклинания Хогвартса, чтобы впустить остальных, он остался. На мгновение. В этой комнате, ставшей гробницей решений. Теперь было только одно — дойти до башни. И убить Дамблдора. А заодно — всё то, что в нём ещё оставалось.

***

Вечер был странно тихим. Не просто тишина — в ней было что-то гнетущее. Воздух как будто стал тяжелее, вязкий, будто сам Хогвартс затаил дыхание, прислушиваясь к тому, что происходило внутри его древних стен. Ни гула голосов, ни шороха шагов — лишь звуки собственного сердца в ушах. Астрономическая башня нависала над замком, как венец. Под вечерним, стальным небом она казалась особенно хрупкой и отчуждённой. Звёзды над головой дрожали в тонком мареве холода, как будто им тоже было страшно. На самой вершине, среди резных колонн и мокрых от инея камней, стояли двое. Дамблдор — облокотившийся на перила, как человек, который слишком многое видел и слишком многое понял. Его лицо было осунувшимся, усталым, но спокойным. В глазах — ясность и печаль. Взгляд человека, который уже знает конец истории, но всё равно хочет выслушать её до конца. И Драко. Застывший на грани. Его силуэт напрягся, как тетива. Он стоял, вытянув перед собой руку с палочкой, пытаясь удержать дрожь, но пальцы всё равно предательски подрагивали. Он не был уверен, кто именно дрожал — палочка или он сам. — Добрый вечер, Драко. — Голос директора был мягким. Почти доброжелательным. Без капли страха. — Что привело тебя сюда в этот дивный вечер? Удар. Первое слово — и всё внутри сдвинулось. Драко резко повёл головой, будто отмахиваясь от сомнений, как от назойливых мух. Он пытался держаться. Сдержать дрожь, стиснуть зубы. Его губы были белыми. — Кто ещё здесь? — голос прозвучал острее, чем он планировал. — С кем вы говорили? Глаза забегали — за колоннами, в тенях. Он слышал чей-то голос, ещё когда поднимался. Не галлюцинация. Не ветер. Кто-то был там. Он был почти уверен. Дамблдор едва заметно улыбнулся. — Я часто спорю сам с собой, — сказал он, не двигаясь с места. — Я нахожу это невероятно полезным. Пауза. — Ты разве не сомневаешься в себе, Драко? И тогда впервые — прямо, спокойно, без защиты: — Ты ведь не убийца. Эти слова ударили, как хлыст. Драко пошатнулся. Словно сквозь броню кто-то забрался внутрь. Он попытался напрячься, выстроить защиту, снова поднять этот щит — из насмешки, ярости, самодовольства — но уже было поздно. Это был удар в точку, и он чувствовал, как на секунду всё рассыпалось внутри. Страх просочился наружу. — Откуда вам это знать? — резко, срываясь на крик. — Я много чего совершил! — он шагнул ближе, словно пытаясь доказать силой, весом голоса. — Например, — начал Дамблдор спокойно, — заколдовал Кэтти Белл, чтобы она принесла мне проклятое ожерелье. В горле у Малфоя пересохло. Эти слова, сказанные вслух, резали сильнее, чем любой укор. — Или подменил бутылку медовухи на отравленную. Он почти физически почувствовал, как что-то сдавило грудь. Сердце колотилось. Он не знал, зачем тогда это делал. Или знал, но не хотел признать. — Извини, Драко, — Дамблдор вздохнул. — но, на мой взгляд, эти действия слишком неубедительны, чтобы ими бахвалиться. Драко стиснул зубы. Губы задрожали. Что-то кипело внутри. Это уже не был просто страх — это была обида. На себя. На них всех. На весь мир. — Он верит мне! — выдохнул он почти срывающимся голосом. — Он меня выбрал! И он дёрнул за манжет, оголяя левое запястье. Метка на коже словно горела — угольно-чёрная, глубоко врезавшаяся. Будто срослась с телом. Он пытался сам себя убедить в том, что говорил — получалось плохо. Слова застревали. Не хватало воздуха. Это было единственное, чем он мог доказать — он на самом деле уже не мальчик. Уже не может назад. Это было не бахвальство. Это была отчаянная просьба: не заставляй меня делать это… но и не пытайся остановить. Взгляд Дамблдора на мгновение потемнел — промелькнула тень боли. Он медленно потянулся за палочкой, не делая резких движений. — Тогда я облегчу тебе задачу, — произнёс он тихо, почти с жалостью. Пальцы только сомкнулись на древке, как в воздухе вспыхнуло: — Экспелиармус! — голос Драко был сорванный, резкий, но в нем была не ярость — испуг. Палочка вылетела из руки директора, перекувыркнулась в воздухе и со звоном покатилась по полу. — Неплохо, — произнёс Дамблдор, всё так же спокойно, как будто говорил не с юношей, направившим на него оружие, а с учеником на экзамене. — Совсем неплохо. Внизу — под башней — что-то грохнуло. Глухой удар, как будто сорвалась балка. А потом — смех. Не человеческий, дикий, безумный, рвущийся вверх по каменным стенам. Смеялась Беллатриса. Узнаваемо, до дрожи. Лицо Дамблдора изменилось. Он нахмурился, губы дрогнули. — Ты не один? — осторожно, почти печально. — С тобой друзья? Но как? И вот тогда Драко впервые дрогнул по-настоящему. Слово «друзья» отозвалось в нем ложью. Это не друзья. Это волки. Он — просто дверь, которую им нужно было открыть. Больше никто. — Исчезательный шкаф… в Выручай-комнате, — он выдохнул почти шепотом, словно признание. Как отпущение. — Я… я его починил. Тишина. Только дыхание. Только шаги внизу. — Я понял, — сказал Дамблдор. — Есть и второй — шкаф-близнец. Драко кивнул, отрывисто. Он не знал, зачем продолжает говорить. Зачем объясняет всё это. Но слова сами выходили — как в исповеди. Последний раз быть просто мальчиком, говорящим взрослому, что он сделал. — В «Горбине и Бёрксе»… Между ними проход. — Гениально, — произнёс Дамблдор с такой интонацией, как будто хвалил за блестящее решение на экзамене. Без иронии. И это только добивало. — Драко… — голос стал тише, глубже. — Я уже встречал одного мальчика, который сделал неправильный выбор. Пауза. — Позволь нам помочь тебе. И вот от этого «нам» всё внутри Драко встало на дыбы. Нам? Он резко обернулся, как будто за спиной что-то дернуло. Сердце забилось так быстро, что стало трудно дышать. В груди будто застрял нож. Он знал. Знал, кто скрывается за этим «мы». Слишком хорошо знал голос, которым говорил директор. В нём была чья-то тень. Чей-то взгляд. Гарри. Он здесь. Он слышит всё. Стоит где-то за перилами. Под заклятием. Впитывает его каждое слово. Слушает, как он срывается. Видит, как он дрожит. Как он не может. И эта мысль — не облегчение. Нет. Она как приговор. Драко медленно поворачивает голову обратно, взгляд становится стеклянным. Он не смотрит на Дамблдора. Он смотрит — сквозь, мимо, в темноту. В тишину, в которой скрывается Поттер. — Наверное… — голос предательски дрожит. Он хриплый, рвётся сквозь сжатое горло. — Наверное, было бы лучше, если бы я тогда умер… Он почти не дышит. А потом, чуть тише: — …правда, Гарри? Молчание падает, как гробовая крышка. Даже смех Беллатриссы внизу замирает на полуслове. Дамблдор смотрел на него с той самой жалостью, что сжигала изнутри. Той, которую трудно выносить, когда тебе невыносимо плохо. И хуже всего — от того, что её невозможно опровергнуть. Драко дрожал. Досуха выжатый, с пальцами, белеющими от напряжения на палочке, и горлом, сжатым, будто в кулак. Он не мог больше держать это в себе. — Не нужна мне ваша помощь, — голос срывался, не слушался, но он продолжал. — Разве не понятно?! Я должен это сделать! — отчаяние захлестывало, как прилив, с каждым словом унося остатки самообладания. — Я должен убить вас! Или… он убьёт меня… Он бы закричал, но слова уже не проходили сквозь ком в горле. Слёзы, горячие и злые, затуманили зрение. И всё, что он видел — тень своего провала. Дамблдор, стоящий перед ним безоружный, и собственное жалкое отражение в тусклом стекле башни. И вдруг — шаги. Сухие, уверенные, как отзвуки приговора. Смех. Протяжный, визгливый — как ржавое лезвие по стеклу. Беллатриса Лестрейндж. И с ней другие. Они вышли из тени, как тени — скользя, заполняя башню. — Надо же… — протянула она, разглядывая Дамблдора с масляной усмешкой. — Поглядите-ка, кто здесь. Жив и дышит. Она прошла мимо, воздух завибрировал от её близости. Наклонилась к Драко, шепча в ухо, слишком сладко, слишком близко: — Ты молодец, Драко. Он скрипнул зубами. Если бы она пришла на минуту раньше, увидела его сломленным — она бы вцепилась в него, как зверь. Он не мог ей показать слабость. Не им. Ни одному из них. — Добрый вечер, Беллатриса, — вмешался Дамблдор. Голос его звучал ровно, почти мягко. — Ты не представишь мне своих друзей? — Я бы рада, Альбус, — пропела она, притворно сладко. — Но, боюсь, у нас очень плотный график. Давай! Она резко повернулась к Драко — как дирижёр к оркестру в финальной ноте. — Ну же! Драко! — голос звенел, как лезвие, — Давай! — У парня кишка тонка, — прохрипел Фенрир, разглядывая слизеринца с хищной ухмылкой. — Он весь в своего папочку. Дай мне его прикончить. — Нет! — взвизгнула Беллатриса, — Тёмный Лорд сказал — это должен сделать мальчишка! Это твой час, Драко! Каждое её слово било током. Раны на груди ныли — еще свежие, вылеченные, но не зажившие по-настоящему. Кончик палочки дрожал. Дыхание сбивалось. Он стоял, вжавшись в себя, как в последний кокон. Я не могу. И тогда — новый голос. Холодный. Отрезвляющий. — Нет. Малфой обернулся. Сердце остановилось. Он знал этот голос. Снейп. Он стоял спокойно, как всегда. Только в глазах было что-то… другое. Тяжесть, о которой обычно молчат. Беллатриса зарычала: — Северус! Но он не смотрел на неё. Он смотрел на Дамблдора. — Северус… — прошептал директор. Голос его был тихий, как весенний ветер. — Прошу тебя. И в тот миг всё замедлилось. Один взгляд. Один вздох. Как будто они уже прощались. — Авада Кедавра. Вспышка — и всё застыло. На секунду даже ветер замолк. Альбус Дамблдор, всё ещё смотрящий на Драко, без гнева, без страха, просто… с пониманием — улыбается и падает. Падает, как свет. Беззвучно. Медленно. Навсегда. Мир вывернулся. Внутри у Драко что-то оборвалось — уже в который раз за последнее время. Так резко, что он выдохнул, хватаясь за воздух, как за спасение. В груди пусто. В голове — белый шум. Он стоял на месте, пока Снейп не дёрнул его за плечо. — Пошли. Он не помнил, как ноги понесли его за ним. Он просто шёл. Слышал за спиной торжествующий смех Беллатриссы, хохот Фенрира, улюлюканье остальных. Башня гудела от эха безумия. Это я… Это я не справился. Это всё я.