Я буду здесь

-Ты нужен ему, - говорит Женя одним вечером, когда они в очередной (уже второй или третий) раз за эту неделю созваниваются. Из-за плохого соединения лицо её ползет по экрану пикселями, а некоторые слова приходится повторять дважды. -Это он тебе сказал? - Ваня затягивается почти скуренной сигаретой, едва не закашлявшись. -Ага, как же! - восклицает она и, хоть этого не видно, Евстигнеев уверен, раздраженно закатывает при этом глаза. - Дождёшься от него. Они замолкают одновременно, как по команде. Молчание больно продавливает грудную клетку и неприятно колется на губах обоюдной недосказанностью, но нарушать его никто не спешит. -Концерт в эту среду, в восемь. Адрес скину позже, - Женя солнышко: Женя не задает вопросов, не выносит мозги нравоучениями, обходясь лишь вскользь проброшенными вариантами. Мол, мое дело предложить, а дальше как хотите. Ваня её обожает, и Ваня ей благодарен. И, конечно, покупает билет он исключительно из-за этого. Никаких других причин. Вообще. Только исключительная дружеская благодарность. * Мирон волнуется. У Мирона потеют ладони, язык заплетается, спотыкаясь о строчки собственных текстов, благо публика в этот раз исключительна в своей отбитости и не замечает. Мирон весь дерганный, все в нем вымученное. Хорошо, что зал большой и, даже если стоять близко к сцене, разглядеть ничего из этого не получится - яркость софитов настроена только на то, что по итогу будет выигрышно смотреться в кадре. Ха-ха, ему же лучше. Толпа к темноте равнодушна. Им бы всем, как мотылькам, прямо к свету под самые лампочки. В конце концов, думается ему, сгореть, стремясь под 'девочку пиздец' - не самый худший вариант. Особенно, если пробовал другие. Толпа равнодушна к настоящности. Она ей незачем. В геометрии очерченных рамок она бесполезна, потому что в какой угол не встань, все равно окажешься там же, где и был - в зрительном зале. Ни дальше и не ближе. Ха-ха, ему же проще. Не надо тебе ни укромных уголков, ни лишней минуты или излишне длинного глотка в каком-нибудь перерыве. Вот он ты - весь разбитый, на детальки разобранный, крученный-перекрученный, но издалека целехонький. Расстояние склеит любые трещины, ты главное стой смирно, не дергайся. Он и стоит ровненькой струночкой: подбородок вздернут, плечи расправлены, стопы плотно прижаты друг к другу. Все, как мама учила. Ну, золото, а не ребенок! Ди-джей ставит следующий трек. Басы прошибают стены, кажется, до самой кирпичной кладки, народ орет, кто громче, кто тише, скандируя строчки раньше, чем они начинают звучать со сцены. Мирон отбивает на корпусе микрофона короткую дробь, давая себе тем самым поблажку в пару лишних секунд, чтобы настроиться: сглотнуть ком вязкой слюны, сделать медленный вздох, воровато скосить взгляд за плечо. Пусто. Ни демонов тебе, ни чудовищ. Все монстры нынче самостоятельные. *** По пути на сцену Ваня почти целуется с дверным косяком, комично топчет шнурки кроссовок и чудом не падает Окси в самые ноженьки. Впрочем, все в рамках иерархии. Крестный отец, чтоб его. Толпа, заметив, беснуется. Ревет, местами сшибает ограждения. Охране с трудом удаётся их сдерживать. Ваня вступает легко, мастерски лавируя, безукоризненно ориентируясь. Ни сучка тебе, ни задоринки. Опытный зараза. Они отчитывают "Переплетено" и дважды повторяют "Где нас нет", прежде чем концерт наконец заканчивается. Софиты гаснут, зал гремит тишиной - тяжелая и напряженная, она погружает в себя, не спрашивая. Не увернешься от нее, не спрячешься. Она идет с ними под руку до самой гримерки, и от силы этой хватки у Евстегнеева немеют пальцы. Тревога вспарывает что-то внутри, и вот он уже чувствует проступающую на лбу испарину, хотя ничего (ещё) не происходит. Это Мирон просто захлопывает дверь. Евстегнееву неуютно. Пространство, которое им выделили, до смешного мало. Он может обойти его в четыре широких шага. Окна или, на худой конец, форточки тут нет. От того воздух вбирает все запахи сразу. Так, что когда вдыхаешь, в горле остаётся неприятный осадок - смесь сырости и одеколона. Федорова, кажется, ничего из этого не заботит. По крайней мере, дышит он спокойно и размеренно, ни разу не перемежаясь ни на отрывистое покашливание, ни на глубокий вдох. Все в нём спокойное. Подозрительное. Движения нарочито медленные, обдуманные. Вот он снимает часы, вот достаёт из кармана телефон, вот, отыскав где-то ручку и клочок бумажной салфетки пишет что-то, но не парой размашистых росчерков, как обычно, а аккуратно, чуть ли не вырисовывая по отдельности каждую букву. Ваня знает, к чему это. И Ване это не нравится. -Номер счета, куда переведут гонорар. Расценки же у тебя не изменились? - Мирон на него даже не смотрит. Не подходит ближе, не называет по имени. Все обезличено, сухо, по делу, но он знает - дотронешься, сместишься на шаг, и вот тебя уже подбрасывает взрывом такой мощи, что если выживешь – считай везунчик. Точно в рубашке родился. Хорошо, что Ваня в удачу не верит. -Да нет, не изменились. Зато ты, я смотрю, дорогой стал. Прямо-таки звезда, - лёд под ним охуенно тонкий. Провалишься раньше времени, никакой молитвой никакая бабка не отмолит. Хорошо, что Ваня и в бога не верит тоже. -Ага. Антихайпа-то на всех не хватит. Замай, видно, совсем отчаялся, раз дружков своих на поклон к жиду посылает. Славочку случаем с собой не прихватил? - Чернила синими кляксами отпечатываются на подушечках пальцев. Евстегнеев демонстративно сминает салфетку, целится в мусорное ведро, не попадает. Обрывок падает рядом, теряясь в остальном мусоре. Тем лучше. -Неа, визу не дали, представляешь! -Ну да. Английский у него всегда хреновый был, - Окси огрызается, и это уже что-то. Даже позу меняет в какой-то момент - становится аккурат напротив, опирается бедрами о косяк, складывает руки на груди. Глаз, правда, так и не поднимает. Пялится куда-то себе под ноги, изредка шаркает по полу носком кроссовка. И Рудбой решается, оказываясь прижатым к стенке быстрее, чем предполагал. Что ж, ожидаемо. Не трогай меня. Не смей, блядь, - о, он знает этот тон. Знает этот взгляд - когда небесную голубизну зрачка затапливает грозовой чернотой. Когда лучше забыть, что умеешь говорить. Когда перепонки чудом не рвутся под натиском звенящей ярости. - Притащился такой весь из себя и думаешь все сразу забыли, да? - Отметины алеют на шее полумесяцами - отпечатками чужих ногтей, Окси пальцы разжимает, но ладони не отнимает, держит. - Вали отсюда нахуй. -Ты этого не хочешь, - нечитаемо, одними губами, на длинном выдохе. И мир трескается. Не его, Мирона. Он устрашающе знакомо меняется в лице, его совсем не хорошо ведёт в сторону, одолевая истерикой такой силы, что проще, кажется, вызвать катафалк, чем скорую. Ваня звонит Жене. *** -Блядь, - Женя одной рукой прижимает телефон к уху, другой хаотично чертит линии на полях ежедневника в попытке умерить панику. Тщетно. Боже, пожалуйста, дай ей сил. – Я не смогу сейчас приехать. У него где-то должны быть успокоительные, найди их и попытайтесь убраться оттуда по возможности, - Мурадшоева ненавидит себя за беспомощность, это единственное, что она может сделать. Едва ли её присутствие кому-то из них сделает лучше. -Ладно, разберусь, давай, - Рудбой говорит быстрее, чем обычно, но в голосе не слышится ничего, кроме разве что объяснимой нервозности. Да уж, точно разберется. Самостоятельный монстр как никак. Женя кладёт трубку. *** Евстегнеев, честно, старается, ищет. Открывает дверцы, выдвигает ящички, вытряхивает сумки, но везде пусто. Банковские карты, наличные в нескольких валютах, антисептик, ключи, пачка сухих салфеток. Нет, так невозможно. Нужно что-то сделать. Хуй знает что, но хоть что-нибудь. -Эй, - пытаться тормошить бесполезно. Окси зажат в тесном пространстве истерики слишком сильно. – Посмотри на меня, - пальцы, едва касаясь щеки, колются о щетину. Касание безобидное совсем, но внимание привлекает. – Вот так, умница, - Рудбой с облегчением выдыхает, радуясь ответной реакции. - Поехали домой. Чужие губы кривит усмешкой. Ага, домой. Найти бы его ещё. * Федоров висит на плече тряпичной куклой всю дорогу до гостиницы. Не говорит, реагирует запоздало, двигается из вынужденной необходимости, еле передвигая ноги. Когда они наконец заходят, Рудбой радуется, что номер у него на первом этаже, потому что иначе точно пришлось бы в сжатые сроки искать себе новый позвоночник. Остатки старого ему Женька перебьет в счёт моральной компенсации и неустоек за сорванные концерты. -Поговори со мной, - Ваня умоляет. Ваня глядит на Мирона сверху вниз, стоя на коленях возле кресла, в которое тот уселся, пока он, видимо, был в ванной. Если склонить голову на бок и присмотреться получше, видно, как заострились скулы, румянец выбелила нездоровой бледностью, под глазами пролегли глубокие впадины синяков. Очевидно, из-за недосыпа. Что ты хочешь услышать? – Окси пугающе спокоен. Истерика выпила его всего, выпотрошила до ощущения глухоты ко всему вокруг. На октаву севший голос звучит тихо, отдавая хрипотцой. – Ты был мне нужен, но ты ушёл. Поначалу было пиздец больно, сейчас как-то похуй. Все, конец истории, - во всем только что сказанном – прямое безразличие и сквозная обида, которую Федоров в целях собственной безопасности выбирает не признавать. Он помнит те полгода. Они живут в нём выбитыми контурами новой татуировки, складываются рифмами в начатых и законченных текстах, догоняя и находя везде, сколько ни прячься. Он никогда не отдаётся им полностью. Не позволяет быть окончательным решением того, насколько сегодня он будет не в порядке. Ваня не знает, что сказать. Не знает, как объяснить так, чтобы объяснение было достаточным аргументом для чужой уверенности в том, что все правда. Вранье ему нынче не по карману. -Прости. Запутался, потерялся я, а выход в итоге пришлось искать тебе. Поверь, я знаю, чего это стоило. И я знаю, что у меня нет и половины того, чем я мог бы расплатиться, но если ты позволишь оставаться, я попробую, - все это - подношение последней надежде, взятка шансу, чтобы исправить то, что еще возможно. Евстегнеев столбенеет, охваченный тревогой молчаливого ожидания. Повисшую тишину можно потрогать руками. Она становится физически ощутима: оседает пылью на одежде, моргает короткими вспышками сломанной лампочки над кроватью, скрипит ржавыми петлями настежь открытого окна. -Иди сюда, - зовет Федоров шепотом, в котором слишком много от страха и слишком мало от уверенности. Ваня перебирается на мужские колени, двигаясь боязливо, нерешительно. Окси это не по-доброму смешит. Злорадство клокочет в нём, бурлит, подкатывая к горлу, образуя на языке что-то язвительное, обидное. Окси сглатывает все вместе с вязкой слюной. А потом целует Евстигнеева глубоко и мокро. Поцелуй чувствуется как отчаяние, поделенное на безысходность. Все в нём резкое, прерывистое, грубое. Весь он про сотни неотвеченных и тысячи неотправленных сообщений. Про случайный секс, намеренные пьянки, умышленно плотный график и ночи в одного, когда из собеседников только тень не до конца рассеявшегося кошмара и рой мыслей, что выедают из тебя последнее спокойствие десертной ложечкой, не отказывая себе в удовольствии оставить свежую порцию тревоги на утро. -Ты уйдешь, - у Вани екает сердце, потому что Мирон не спрашивает. Мирон утверждает. Отстраняется, отнимает руки, поддаваясь воздействию внутренних триггеров. -Я буду здесь, - Ваня понимает, что им не соперник. В этом противостоянии у него ничего, кроме намерения об постепенном искуплении перед утерянным доверием. У него ничего, кроме него самого, но у Окси как всегда на все своя мерка, и Евстигнеев, судя по тому, где он до сих пор находится, ей соответствовал. Фантастика, ей богу. Только пони с пальмой не хватает для полноты картины. - Я никуда не уйду, - тон приходится сделать мягким, вкрадчивым, едва слышным. – Я останусь с тобой, хорошо? Хорошо, - Мирон соглашается и даже дергает уголками губ в полуулыбке, но они оба знают: Мирон ему не верит.