Соври, что любишь навсегда

Прохладный ветер развивал нежные каштановые кудри и смахивал с бледных щёк, покрытых крохотными веснушками, обжигающий насквозь слёзы — которых, казалось бы, уже и не должно было остаться. Ведь все уже давно выплаканы бессонными ночами под одеялом в постели и одинокими утрами, проведенными у окна просторного дома. Гермиона плачет. Так горько, как никогда ещё не плакала до этого. Всё пропало. Она не понимала, что с ней стало за это время. Ей скоро семнадцать, а она всё ещё вспоминает тот день, когда, будучи четырнадцатилетними подростками и безрассудными детьми они впервые поцеловались с Фредом. Когда ещё были вместе, хоть та так и не смогла ответить на свой же вопрос — а были ли вообще «вместе»? Были ли они чем-то большим, чем друзья, имеющие невинные эмоции? Теперь всё позади — её чувства сошли на «нет». Сотни прогулок, встреч, поцелуев и радость, делённая пополам. Этого всего больше нет. Всю боль они делили на двоих. И в пятнадцать, когда на руках были отпечатаны кровавые следы от наказания, переходя в сущий кошмар. Когда ответ «нет» не принимался. Когда Рональд заставил почувствовать себя любимой, а на следующий день заявился под руку с Лавандой — и Фред всё ещё помнит, как Гермиона вернулась к нему в комнату, и было страшно, стыдно и больно одновременно. Вот она — его Гермиона, которая с каждым днём горит всё ярче и сгорает заживо, а рыжий даже не может спасти — если только предложить короткое утешение в своих тёплых объятиях, трепетный шёпот и обезболивающие поцелуи. Не страстные, как бывает у них ночью, не возбуждённые, когда Фред нетерпеливо стягивает с неё тёмную юбку, закидывая её стройную ногу к себе на бедро. Просто тёплые и успоковаиющие. И тогда Гермиона прошептала: «Я правда так сильно люблю тебя», – глядя на него сквозь полуприкрытые веки. Но были ли эти слова правдой? Она не знала, но видела, как Фред, от счастья или преждевременного действия сливочного пива, тихо засмеялся в поцелуй. Когда позже ночью делили одно одеяло на двоих — декабрь, зима, а на душе всё теплее, не так безнадёжно. Приятно было быть частью Фреда. Фред ведь помнил каждый поцелуй так же ярко, как и февральский вечер у камина. — Что случилось? Ты остыла ко мне? – хриплый шёпот Уизли. А есть ли смысл говорить о каких-либо чувствах, если они никогда и не были взаимны? Гермиона просто запуталась, и утонула в своих бесконечных мыслях где-то на полпути. — Вроде того, – звучит ответ. Она неторопливо поднимает свой взгляд шоколадных глаз на близнеца. Он видит в её взгляде не привычную раскалённую карамель, а колотую глыбу льда. Шатенка медленно разворачивается и уходит, хлопая дверью. Может, не разбей ожесточённая судьба подростковую душу вдребезги, не убей последние крохи надежды на радость и счастье, то всё было бы по-другому. Но уже всё давно потярено, а в руках Уизли сжимает колдографии — там, где их глаза ещё пылали, где детские души не были разбиты очернённой реальностью, где Грейнджер ещё была просто Гермионой, которая любила разглядывать в небе звёзды, а не «той самой гриффиндоркой».