Овечка

      — Не хочешь мне что-нибудь рассказать?       — О чём?       — Ты сегодня никакущая. Колись давай, что стряслось?       Она выглядела не лучше обычного. Как, впрочем, и не хуже: безучастная, с глупым взглядом выброшенной на берег рыбы, и жалкая.       Жалкая.       Они с Райнером были похожи. В особо дерьмовые дни, когда было невмоготу смотреть на помятую, небритую рожу по ту сторону стекла, он видел точь-в-точь такие же потерянные глаза. Бездушные. С опущенными уголками и нависшими над ними хмурыми бровями. Мутные, с притаившейся на задворках осязаемого неизлечимой хандрой.       Неумолимый маятник судьбы раскачивал его влево и вправо, вправо и влево — от одних Стен к другим. Конца этому вечному двигателю не было. Её судьба помотала не меньше. Только вот за пределы Стен она выбраться не стремилась, а к чему стремилась — неясно. Пустая она была внутри, дистиллированная. Цель — поскорей отмучиться, мечта — побыстрей забыть: на службе особо не разгуляешься.       Агнес, так её звали. Райнер понял, что с ней что-то не так, лишь потому, что на построении она не слушала Магата. Не в её духе: обычно шею сворачивала в погоне за его бравыми речами.       — Райнер, вам…       — Тебе. Я же просил.       — Извиняюсь. — Агнес невозмутимо продолжила: — Тебе было когда-нибудь страшно на Дьявольском острове? На поле боя?       — Бывало, конечно. Как и всем.       — И как ты с этим справлялся? Что тобою двигало, когда становилось плохо и хотелось убежать?       Она поправила чёлку. Сощурилась, прикрыв лицо. Угольные, иссушенные на концах завитки подпрыгнули, засверкав ржавым оранжевым. Палило нещадно, как в раскалённой печи. Горячий воздух шпарил лёгкие, жгучими песчинками царапал ноздри. Если бы Райнеру дали отпуск, то он незамедлительно отправился бы в лес или на пруд, от жары спасаться. Но «летние каникулы» Брауна в планы начальства не входили. Ещё бы — война в самом разгаре.       — Желание отдать долг Родине спасало, — фыркнул Райнер. Это напускное благородство уже в печёнках сидело. — Героем вернуться хотел.       — А из меня героя не получится, — то ли разочарованно, то ли смиренно ответила Агнес. Трудно определить наверняка: всё сказанное ею было подобно ходячей стрелке циферблата — звучало механически, пресно. В пресловутой стрелке жизни и то больше таилось — та хотя бы бряцает посекундно, а из этой ни слова не вытянуть. — Я не титан и даже не кандидат.       — Разве героями бывают только те, кто с гордыми званиями щеголяет?       — В нашем случае — да. Мне больше не за что воевать. Отрину долг — пустое останется. Как воевать, когда пусто?       Райнер вернулся с Парадиза, чтобы снова увидеть мать. Агнес вернётся с войны, чтобы на могиле матери поменять цветы. Когда отца её, подпольного бунтовщика из «Реставраторов» сослали на остров, мать Агнес отправили на общественные работы, а её саму — в армию, фамильный позор отмывать. До тех пор, пока весточка о её кончине не пришла, Агнес улыбалась чаще. Говорят, марлиец по пьяни заколол, а как оно было на деле — одному Богу известно.       — Без понятия, — честно признался Райнер, вытерев пот со лба. Хоть бы облачко откуда-нибудь с севера принесло… — Лично я считаю, что ты уже герой. Не слушай всяких дураков — каждый солдат ценен.       — Даже тот, которого в первых рядах отправляют на штурм под винтовочным залпом? Пушечное мясо?       Райнер поморщился, и солёная капелька пота потекла по переносице. В окопах своего часа ожидали зелёные салаги. Десяток из тысячи с лишним возвращался. Контуженные, тяжело раненные, но живые. Особенно глубоко в память врезалась девчонка, похожая на Кристу — белокурая, низкорослая, сделанная точно из хрусталя. Райнер видел её мельком перед наступлением — первый год, поле Ярбуга. Больше они никогда не встречались, а Райнер с тех пор зарёкся на смертников не смотреть.       — Да. Даже один такой человек заслуживает звание героя больше, чем я.       — Ты так говоришь только потому, что никогда не был среди нас. — Агнес положила руки на макушку. — Ничего героического в этом нет. Не найти, даже если очень постараться. Из раза в раз кто-то да напустит себе в штаны или обосрётся. Кто-то дезертировать попытается, а кто-то на ногах устоять не сможет. Многие и пяти метров не пробегают — мозги с кишками в первую же минуту разлетаются по полю. Героическая смерть среди мух и дерьма, выходит?       Райнер замолчал, стыдливо опустив голову. Подобное он наблюдал не единожды. Наблюдал в Тросте и в Шиганшине с высоты Бронированного. Будучи виновником маскарада разорванных в мясо лиц и расчленённых тел, Райнер считал себя героем. Убеждал себя в необходимости стать палачом для отступников, заклинал разум, шепча в ладонь об искуплении, и затыкал совесть догмами офицеров о непогрешимости миссии. Вот только геройствовать у него получалось лишь до поры до времени, пока у зыбких постулатов не зашатались подпорки. Определённо, кто-то нагло облапошил Райнера: героем в этой истории был не он. Он лишь клюнул на наживку и проглотил, не разжевав.       — Не хочешь в город выйти? — перевёл тему Браун.       — Зачем?       — Охладиться. Мороженого поедим. Пропуск с собой?       — На какие средства? Мне столько не платят.       — Я заплачу. Пойдём. — Райнер мягко потянул Агнес за подвёрнутый рукав. — От жары одуреем.       — И так уже одурели хуже некуда.

***

      В городе было суетливо. Пчелиным роем толпились люди на главной улице. Слипшись в единую массу, сновали вдоль прилавков с пёстрыми вывесками и товарами — кто с работы, кто на вечерний моцион.       — Господин, подайте на кусок хлеба…       — Букетик, свежий, за пару медяков отдам — почти даром!       Каждый раз выходя за ворота, Райнер непременно тускнел. Тупил взгляд, сжимал кулаки, порою бубнел невпопад в ответ на потуги назойливых торгашей впарить очередной хлам. И видел он перед собой не величественные высотки и мраморные колонны с вензелями, от которых в кадетские времена дух захватывало, а пыльные штаны попрошаек с маслянистыми пятнами на коленях и замшелые фасады. Быть на виду Райнер не любил — старался отстреляться побыстрее и вернуться в штаб.       — Смотри куда прёшь! — гаркнул сухощавый дедок на Агнес. — Развелось отродий…       — Ты чего? — шикнул Райнер.       — Задумалась. Отвлеклась.       Райнер оглянулся. Дед при параде был: костюм с иголочки, отутюженный, в размер. Их старики носили что приходилось: перекроенное, выцветшее и затёртое. Марлийцы однозначно жили в каком-то ином, оторванном от реальности мире: в мире дорогих цацок вертелись, развлечений и импортной жратвы, пока вояки доедали за верхами, прудя в кровать после ночных кошмаров.       — Два мороженых, пожалуйста, — пролепетал Райнер, роясь в карманах шинели. — Обычных. Без ничего.       — И что ж вам, — брякнула мороженщица высоким, как звон колоколов, голоском, резанув слух, — платят небось в месяц по серебрянику? Жадничаешь?       — Достаточно платят, госпожа, — машинально ответил Райнер. Выученное терпение — пререкаться с марлийцами хотелось меньше всего. — Пересластить не хотим.       — Да куда ж вам… — проворчала женщина. — За местными ценами поспевать надо — это вам не похлёбки овощные уминать!       — Вы правы, — кивнула Агнес. — Пару месяцев на выход в город откладывали.       — То-то же! — хмыкнула мороженщица. — А я-то подумала, что расщедрилось больно начальство ваше…

***

      Мороженое быстро подтаяло, растеряло форму. Кусок в горло не лез. В голове заезженной пластинкой крутились слова Магата о смене стратегии:       «От обороны переходим к нападению. На границе останутся Перевозчик и Звероподобный. Бронированный с Зубастым станут нашим ударным кулаком — бросим все силы на штурм восточного опорного пункта. Оттеснить как можно дальше от границ, иначе все наши трепыхания пойдут псу под хвост — придётся перейти в глухую оборону!»       — Райнер, у тебя с рук течёт.       — Твою ж…       Пломбир тонкой струйкой покатился по ладони. На вкус сладкий, с налётом едко-солёного на кончике языка. Агнес, прижав кулачок ко рту, захихикала.       — Чего смеёшься?! Ты у нас тоже та ещё чистюля.       — Да просто… Просто забавный ты. — Агнес провела большим пальцем по его щеке. — Обляпался весь.       В глазах её зародилась жизнь — совсем на мгновение, подобно едва уловимой перемене ветра — и столь же стремительно иссякла. Привычно вялые, бескровные губы припухли, налились цветом. Райнер невольно отметил, как сама она ярче стала, интересней. Но, в конце концов, это всего лишь Агнес — безнадёжно унылая и серая.       «И о чём вы только говорите?.. Что тебя в ней подкупило?»       — Я уже говорил, что тебе идёт улыбка?       — Да. Было пару раз.       Эти «пару раз» она наверняка записала на подкорке: с выверенной интонацией, по слогам, по зарисовкам мельчайших деталей вроде обстановки или погоды. То ли солнце так же знойно припекало, то ли дождь занимался… Райнер не запомнил. Запомнил лишь знакомство — её первые неуклюжие шаги к сближению. Среди сотен безликих солдат она выделялась тем, что отсвечивала больше остальных. А светила Агнес так же навязчиво, как первые лучи на заре, бьющие в глаз сквозь прикрытые веки.       «Замкомандира Браун, вы сегодня отлично выглядите».       «Замкомандира, не перенапрягайтесь. Хотите помогу с документами?»       Она искала его внимания так же отчаянно, как стелилась перед офицерами: залезая под кожу, потроша собственные внутренности тупым лезвием ножа. Тупым потому, что искренности в её выворачивании наизнанку было с гулькин нос — всё сплошное надувательство. Неестественные ужимки, жеманство, смех — притворный, жуткий — вовсе не впечатляли Райнера. Не впечатляла даже разделённая с Агнес постель: после третьего раза ему стало настолько тошно, что он дал заднюю. Не так было всё: чувства, запахи, ощущения в груди не те. Тогда Браун почувствовал себя манекеном — полым, без набивки. Непрошенные касания размазали ошмётки гордости по полу, а поцелуи нежеланных губ сделали контрольный выстрел, оставив после себя истерзанную всмятку душу.       — Мне было бы с тобою легче, если б ты делала так почаще.       — Как?       — Вела себя по-человечески. Ты когда-нибудь бываешь собой?       — Когда ты рядом.       — Нет. Другой собой.       Агнес задумалась, захрустела вафлей. Лицемерие Райнер ненавидел больше всего. А ещё он ненавидел тех, кто походил на него — до невольных сравнений и мысленно расчерченных параллелей.       — Другой «себя» у меня нет.       — Агнес, что ты хочешь от меня на самом деле? — серьёзно спросил Браун. От стоявшей в воздухе духоты, что ложилась на кожу липкой испариной, замутило. Кудри Агнес прилипли ко лбу, взмокли. — Я отказал тебе, но ты продолжаешь виться вокруг и докучать. Почему?       — Просто… не хочу терять тебя. — В стеклянных глазах её не было ни искринки, ни проблеска воли. — Пожалуйста, не отталкивай. Не будь таким холодным.       — Я не могу дать тебе того, что ты хочешь. Да хоть знать бы, что…       Агнес отвернулась к фонтану. Вода плескалась в граните, разбиваясь о прозрачную гладь. Затем ещё раз, и снова, и так по кругу. Толпы марлийцев редели, а по небу растекался ранний закат — янтарный, с дымкой редких облаков. На мягких, заурядных чертах лица Агнес отпечатались краски природы.       — Мне так нравятся фонтаны… — горько улыбнулась Агнес. — Жаль, что дома таких нет, согласен?       — Пожалуй.       В аквамарине зрачков появился невиданный ранее глянец — дурной, предвестник нехорошего. Кажется, Райнер никогда не заставал Агнес в слезах.       — Что стряслось? — насупился он. — Ты расскажешь или нет?       — Да там… — шмыгнула носом она.       — Хватит комедию ломать! Я ничем не смогу помочь, если не узнаю.       — Меня направили в десант, — прошептала Агнес. — Завтра, на штурм. Магат вчера… списки подал.       — Куда?.. — опешил Райнер. — В… В десант?       — Да.       Сердце затрепетало рваным ритмом. В голове загудело сиреной.       — Точно, ты ж… — Браун зажмурился до крапин под веками. — Ты же совсем в последнее время выбиваешься. Отстаёшь. Вот, наверное, они…       — Райнер, — перебила его Агнес, — скажи мне, пожалуйста, напоследок… Только честно.       — Что? — Райнер глубоко задышал. Остатки мороженого полетели в мусорку, окропив кляксами брусчатку.       — На Парадизе живут дьяволы? — тихо спросила она. В горле Райнера немедленно встал ком. — Наша Родина ведь с адскими отродьями борется? Они же не люди никакие вовсе? Командир Магат всё верно говорит, правда?       — С чего… — Райнер сглотнул. — С чего ты вдруг взяла, что там живут нормальные люди?       — Отец никогда не верил марлийцам. Но я знаю, что он ошибался! Точно-точно! — нервно усмехнулась Агнес. — Наша страна борется за правое дело, это так! Мы воюем с людьми из Средневосточного Альянса и с островными дьяволами. Спасаем мир. Это так, Райнер?       «Я делаю то, что должен. Продолжаю идти вперёд. Что мне ещё остаётся?»       — Да-а… — выдохнул Браун. — На острове живут сущие дьяволы. Нелюди: жестокие и кровожадные. Жить с ними под одной крышей было невыносимо.       — Ну конечно же… — выдохнула Агнес. — Конечно же это всё враки были. Большое заблуждение… Значит, не зря меня сюда, в армию, занесло, да?       Райнер осторожно прижал её к груди, и шинель тотчас намокла.       — Всё к лучшему, — из последних сил выдавил он. — У Всевышнего на тебя… свои планы.

***

      Рёв пропеллера буравил мозг толстым сверлом — напрямик через черепушку, в самый центр.       — Браун, Галлиард, на изготовку! Первым идёт десант, вы по необходимости добиваете!       — Так точно, — кивнул Галлиард.       — Поняли.       Ни на Галлиарда, ни на бравый отряд десанта Райнер старался не смотреть. Вместо этого уставился в иллюминатор: небеса сплошным белым обвело, перистым. А температура со вчера не спадала — только хлеще стало, горячей.       — Ну что, в форме сегодня? — невзначай поинтересовался Порко.       — Не понял.       — Рожа ещё кислее, чем вчера. Смотри, не вздумай на поле ворон считать — мигом все поляжем. Врагов там немного, но вот объекты свои они берегут: техника что надо — мигом шею свернёт, и хана.       — Дестант-то зачем отправлять? — Райнер покрутил нож. — Столько наших на один только опорный пункт…       — Хрен его знает, — цокнул Порко, затянув потуже ремни на нагрудном жилете. — Просрали расстояние: надо границы по максимуму зачистить. А пункт-то не фиговый установили — до Роша рукой подать.       — Ну, раз так…       Райнер осмелился поднять голову. Венка на виске запульсировала — дурно сделалось. Спал Райнер чутко, с перебоями: то холодно становилось, то дышать нечем, то мысли одолевали. Он не понял, за кого волновался больше: за Агнес или за товарищей. Всё-таки больше за себя: сдохнуть бы, да как-нибудь покрасивей. Чтобы запомнили, чтобы не зря всё. Чтобы даже его скользкая душонка службу сослужила и хоть на что-то сгодилась.       — На позиции! — прогремел командир.       В толпе солдат без орденов и имён показалась макушка с торчащими кудряшками — мелкими-мелкими, как крохотные пружинки.       «Овечка… — улыбнулся Райнер. — Чёрная».       Она не пискнула, когда в шею ввели иглу. Она не обернулась напоследок, чтобы попрощаться. На очереди она была шестой из двенадцати, а по смелости — первая из всех.       — Удачи… — произнёс Райнер одними лишь губами.       — Что ты там мямлишь? — огрызнулся Галлиард. — Помолиться, что ли, решил?       — Молитвами тут не обойтись. Что-то весомей надо.       — Так возьми и сделай сам! Нечего на всяких там надеяться… На одних только себя и остаётся.       — Подходим! Браун, Галлиард, по местам!       Кажется, Райнер был первым. А дальше всё как в тумане: облака, облака кучерявые, воздух в спину поддувал… И не только в спину — со всех сторон лупил: штаны на ветру затрепетали, волосы; глаза покраснели. На высоте было жарко, грузно, будто грудь свинцом сдавило.       «Огромные… Безмозглые и здоровые. А вдруг получится?..»       В руке закололо. Влажно стало, а затем мягкостью укутало. Грудой мяса, жилками.       Смотровая башня.       Разнести.       Противотитановые пушки.       Разнести.       Черноволосый семиметровый. С глазами цвета мокрого асфальта и тупой, бездушной улыбкой.       «Но у тебя-то душа осталась… Агнес».       — Ты что делаешь, придурок?! Куда ты лезешь?! — послышался крик Порко где-то на границе сознания: слова все знакомые, а смысл не уловить. Свистели выстрелы, хрустели камни и кости. — Их надо было оставить и до границы довести, чтобы нашим помочь! Идиота кусок!..       Было слишком поздно.       Из пробитой дыры на затылке семиметрового уже пошёл пар.