Солнце за горизонтом

Рандо не сводил заинтересованного взгляда с Чуи, сидя на скомканной постели и удерживая на коленях тарелку. Как обычно, полезный завтрак. Ел медленно, не отвлекаясь. То же пытался делать и Чуя — давился каждой ложкой, но не бросал, не желая выслушивать воспитательные лекции от супруга. У еды был подозрительный привкус, словно в нее щедро насыпали перетертый в пыль перец, и оттого горло и желудок палило огнем. Впрочем, запаха пряностей в еде не ощущалось. Это наводило на вопрос, не был ли пожар внутри реакцией на пристальный взгляд? — Ты спал на документах? — Рандо наконец нарушил обоюдное молчание. — Нет, конечно! — Я даже знаю, на каких конкретно, — он улыбнулся, так же душевно и по-доброму, как вчера. — Что?! Как?! — переполошился Чуя, едва не роняя тарелку с остатками еды и хватая зеркало. На полированной поверхности он увидел хмурую физиономию с темными черточками и точками, которые строились в ряды вдоль щеки. — Ты, мерзкая сволочь, раньше не мог сказать?! — Зеркало, жалобно звякнув, ударилось об пол, а Чуя принялся остервенело тереть проклятые отпечатки букв и бурчать под нос жалобы вперемешку с ругательствами. — И так морда страшная, как чума, вдобавок еще и в чернилах, а этот… сидит потешается. И ни единая собака не сказала. Видели сегодня Чую, справедливости ради, всего пара слуг. Будь среди них Кенджи, тот не позволил бы хозяину выглядеть посмешищем, но те, не знакомые, из свиты принца, привыкли не поднимать глаз — прямой взгляд некоторые, особо вспыльчивые и суровые волки принимали за вызов. Слуги могли попросту не заметить грязи на лице. — Краска стойкая и успела впитаться, так что напрасно стараешься, — став рассеянным и задумчивым, сказал Рандо. Он будто бы вспомнил о важном невыполненном деле. — Я принесу воды, и умоешься. — Ты принесешь?! — Чуя оглянулся. — Не позовешь слуг, а сам?.. Рандо! — он окликнул принца, задержав у самых дверей, и поник: — Если ты ведешь себя так мило и обходительно из чувства вины, то прекрати. Веди себя как раньше, не притворяйся и не разыгрывай передо мной заботу. Я давно не сержусь за тот случай в лесу. Как случилось, что он не злился? Должен был, но гнева не было и в помине. Ярость остыла за минувшие дни, а может, не так и сильна была, как казалось вначале. Мощь гнева пошатнулась сразу — от слез в несправедливом обвинении, от испуга за жизнь, которой Чуя готов был себя лишить, от искренности в извинениях, а гораздо позже — от странного тепла в глубине сердца. Тепло и правда было странным. Зарождалось в груди и растекалось по всему телу, но не походило ни на слабость из-за укуса, ни на возбуждение от горячего земляничного аромата. Просто миниатюрное солнце, от присутствия которого становилось легко и приятно, и которого, кажется, до вчерашнего вечера не было. Рандо вернулся довольно скоро. С чувством выполненного долга он взгромоздил глубокое металлическое блюдо на столик перед Чуей. В воде, налитой до краев, плескалась губка, а в воздух поднимался легкий цветочный запах. — Очищающие масла, — пояснил Рандо. Он всё еще казался задумчивым. Не сделал то важное, что собирался? Вдруг наклонился, поцеловал Чую в висок и на выдохе выпалил: — У тебя не страшная морда, а самая-самая красивая. — Помолчал секунду и загадочно улыбнулся: — С надписями ты похож на религиозного фанатика с татуировками. — Скажешь тоже! — Чуя энергично мыл мокрой губкой лицо, на всякий случай полностью, чтобы точно не походить на каких-то неведомых фанатиков. Хотя, как знать, может, они славные ребята, к которым не стыдно присоединиться? Не разбойники же. Предоставив Чуе самостоятельно наводить чистоту, Рандо переключил внимание на гардеробную — нишу, скрытую ширмой. Он перекладывал вещи, двигал их из одного угла в другой, негодующе фыркал и мученически вздыхал, пока не решил изъясниться не междометиями, а полноценными словами: — Среди кучи тряпья должно найтись хоть что-нибудь приличное. — Тут всё приличное, — обиделся Чуя, на что брови Рандо изумленно взметнулись. — Не пристало члену императорской семьи носить барахло, уподобляясь простолюдину, особенно в присутствии высокородных гостей. Вчера, предугадывая твои возражения, приезд его величества застал врасплох, да и сами они были с дороги, так что церемониями все пренебрегли. Теперь нужно произвести хорошее впечатление. Приличные вещи нашлись, и в течение долгих утомительных минут облачения Чую не покидало недовольство: чем повседневная одежда и тонкая юката не угодили знати? Но у высшего общества были иные устои, которые, видимо, гласили, что чем тяжелее и неудобней наряд, тем лучше. Несколько слоев кимоно, сужающихся к низу, — чтобы едва переминаться с ноги на ногу и ни в коем случае не бегать; вышитая цветами накидка-хаори с накрахмаленным воротником — чтобы гарантировано ограничить в движении; широкий пояс, намотанный от груди, — чтобы не дышать. — Почти всё, — удовлетворенно подытожил Рандо, заканчивая завязывать бант в замысловатую фигуру на спине Чуи. — Теперь не стыдно показаться перед императором. Что же, придется немного потерпеть, пару дней, пока гости не разъедутся. Понимание и примирение с ситуацией вырвалось вздохом, тихим и почти не раздраженным. Тем временем Рандо продолжал суетиться около супруга и теперь перебирал пальцами распущенные рыжие кудри, соображая, что сотворить с взъерошенной гривой — непременно что-то приличествующее знатной особе. Наконец, устав думать, он собрал волосы в тугой узел на затылке и закрепил шпилькой с ликорисом. — А вот это плебейское недоразумение, — он дернул Чую за челку, упавшую на нос, — обрежем. — Себе что-нибудь обрежь, — огрызнулся Чуя. Мотнул головой, и из собранного узла выползло несколько непослушных прядей. — У меня ничего лишнего или неподобающего, — Рандо сердито сощурился: не выйдет из Чуи приличного знатного господина. А впрочем, он мог думать совершенно о другом, поскольку не стремился поправить прическу или сделать еще хоть что-то. Он смотрел. По-прежнему сузив желтые глаза, но не гневно, а задумчиво, словно пытаясь прочесть чужие мысли. Что, если действительно мог проникать в разум? Жутко. Чуя моргнул, будто это поможет отогнать щупальца страха и не позволит пробраться внутрь. Жутко и завораживающе, как лучи солнца теплом вторгающиеся в голову и сердце. — Разве ты выполняешь не работу слуги? — резко отвернувшись, спросил Чуя. Солнце напротив влекло и пугало, и нужно было срочно стряхнуть наваждение. — Кенджи нездоровилось, и я отправил его к лекарю. Сегодня его обязанности на мне, поскольку никому больше не доверяю, но в дальнейшем помогать тебе будет, разумеется, он. — Зачем помогать? — Беззаботность получилась натянутой. — Не немощный вроде. — Одеться без посторонней помощи физически невозможно. Да, — Рандо кивнул и улыбнулся, подленько так улыбнулся, наверняка заметив растерянность и, возможно, ужас на лице супруга. — Такой наряд носят омеги из благородных семей, каждый день без исключения. И ты впредь будешь одеваться именно так, — прозвучало как жесточайший приговор. — Нет, не буду. Он неудобный, тяжелый, и в нем невозможно пошевелиться, — понуро возразил Чуя. Следовало говорить иначе: дерзко, громко и с вызовом. Что-то мешало. Мешало сердиться. Тепло солнечных лучей, которые ощущались сквозь прикрытые веки? Твердость ладоней, которые охватывали тело сквозь многослойное кимоно и пояс? Мягкость губ, ласкающих шею? Не разобрать. Может, всё вместе. — Не прибедняйся, — усмехнулся Рандо. Щекотно. До мурашек щекотно и горячо. — Обвешайся валунами, и всё равно будешь порхать как бабочка, если пожелаешь. Да, способность позволяла становиться легче пушинки или же, наоборот, тяжелее горы. Но какой он сейчас, Чуя не понимал. Да и существовал ли вообще? Казалось, прижимаясь к Рандо, сливался с ним в одно целое, превращался в продолжение другого человека, плавился под солнцем и растворялся в сладкой землянике. Так правильно. Тихий протестующий крик в глубине души, что так жить нельзя, игнорировался. Да кто он такой, этот внутренний голос? Что, если враг и демон? Может, никогда не нужно было его слушать? Кого тогда слушать? Сердце? То сердце, которое радостно и бешено колотилось при близости с истинным. Так ведь и должно быть. Или нет? Где тот, кто любил Чую, и ради кого Чуя умирал? Может, внутри живет его голос и умоляет сопротивляться? Но Рандо держал слишком крепко, и его прикосновения повсюду. И его запах. И клыки на коже — острые, болезненно-колючие, наполняющие горячим ягодным ароматом. И не менее обжигающее рычание: — К демонам приличия и светские манеры! Ты похож на настоящего принца в этом наряде, и я разорву это красивое платье. Растреплет в клочья тяжелое кимоно, чтобы от принца не осталось ни следа, чтобы остался только дикий волк. Два одичалых зверя. Еще укус, и Чуя зашипел. — Я хочу тебя. Люблю тебя. Кто это сказал? Чей хриплый рык в гортани и в ушах? Сопротивляйся! Едва слышный крик отчаяния. Но голос тонул в жарком душном мареве, от которого подгибались колени, и подавлялся горчащей земляникой. Умирал. Чуя не будет сопротивляться. Он не умел. Волки не борются с желаниями — живут ими. И Чуя будет жить, как направляет его дикая необузданная природа, своими страстями, напитываясь сладко-горьким запахом ягод и согреваясь солнцем. Волк выбрал, чего хочет. Ноги отказывались держать и, в тот миг, когда Рандо отпустил, подкосились. Чуя повалился на пол. Марево поглотило его разум, вытеснив человеческую сущность, сохранив ощущения и инстинкты. Руки упирались в жесткие доски, всё сильнее клонило вниз, и агонизирующие вопли взывали одуматься и бороться, но глохли в хриплом рычании. Волк не борется с собой. И Чуя не боролся. Прогибался под нажимом на поясницу, вздрагивал и тут же шумно выдыхал, когда ладонь, пробравшаяся ему под подол, оглаживала ягодицы, бедра и затвердевший в возбуждении член, урчал и под поцелуями в затылок клал голову на пол. Вот как оно происходит у взрослых волков. Нежно, уверенно, жарко. Нужно просто следовать за своим истинным альфой, как того требует природа, а что до голоса, кричавшего о сопротивлении… Его больше не было — умер. — Это ведь ты — мятежный зверь Запада? Могу ли я ошибаться? — прорычал Рандо. Он лизнул след от укуса, словно извиняясь за причиненную боль. — Ты не демон, а единственное божество, которым я хочу восхищаться, которому буду с радостью служить. Только позволь мне сделать это. — Рычащий поцелуй впился в израненную клыками шею, и Чуя со стоном запрокинул голову, позволяя жадным губам прокладывать путь до ключиц и выбирать новое место для укуса. — Это не плен. Ты будешь свободен, не потеряешь себя, обещаю. Я буду преклоняться перед тобой, оберегать тебя, любить. Клянусь честью и именем предков! Я стану вожаком нашей стаи и никогда не лишу тебя воли, но позволь… Метка альфы. Страшные слова проползли скользкой дрожью вдоль позвоночника, замораживая солнце и скрывая его за черной пеленой. Знакомый страх. Но он волк, и он выбрал дикую природу. Чуя глубоко вздохнул, унимая трепет, и скосил взгляд на склонившегося над ним Рандо. — Я согласен. Но сначала поймай, если сможешь. Чуя оттолкнулся ладонями и носками сандалий от пола, взрывая тот в щепки, и рванул к закрытой двери. Не обернулся, но услышал грохот — похоже, Рандо отбросило. Створки дверей хрустнули и улетели в сторону, а Чуя оступился на пороге к свободе то ли из-за узкого кимоно, то ли внутренний зверь желал упасть и улечься прямо тут, в паре шагов от альфы. «Неправильно», — мелькнуло в голове. Рандо должен поймать его сам в честной гонке, без поблажек и хитростей. Улицей, травой и цветущим садом пахнуло в лицо и придало сил. Тяжелое платье не мешало, и камешки вспыхивали искрами под ногами, рассыпались и кружились ореолом, сопровождая беглеца. Чуя горел пламенем. Его сердце, бьющееся восторгом дикой свободы, горело, кровь кипела, в ушах эхом звучали шаги и рычание — не его шаги, и рык тоже не его. Альфа всегда быстр, но Чуя быстрее. Не догонит. Жаль. Он сожалел? Странная мысль не напугала и не насторожила. Зверю некогда думать. Сад озарила вспышка алого света, мир засиял, и Чуя невольно споткнулся. Посторонняя сила словно на секунду забрала его способность, и собственные искры и огонь потускнели. Впрочем, нет, дар не исчез — его невозможно забрать. Просто перестал быть весомым преимуществом. В спину ударило, сбило с ног, и мелкие камни брызнули фонтаном, когда Чуя припал на одно колено и врезался ладонями в тропинку. На одно мгновение. Тут же вскочил, краем глаза замечая слуг. Их случайно затянуло в ловушку, и они в ужасе шарахались по сторонам. Бедняги не могли скрыться и были беспомощны в реальности, созданной принцем. Им оставалось лишь прятаться, как мышатам. А Чуя бежал. Восторг дикой гонки продолжался. Вперед. Услышать свист и вильнуть вбок. Отцветшее дерево взорвалось яркой краской, и новый ореол окружил Чую — сверкающий, красно-зеленый. Резкий поворот в другую сторону — и слух догнал хруст камня. Волна задела стену, но даже крошки с пылью не долетели до Чуи, который оказался слишком далеко. А альфа близко. Догонит. В диком запущенном саду. Два диких волка. Восторг, и сердце у самого горла. Первобытное счастье. Там их никто не увидит. Должен поймать. Волк выбрал: любовь, дикую и инстинктивную. Неизведанную и необузданную. Чуя вдруг замер, затормозил, выбивая почву из-под сандалий невесомыми комьями. Прямо на пути застыла пара, один из них был императором. На пути волков! Преграждая бег. Чуя растерянно моргнул. А за спиной он не видел, но ощущал волну, которая развеет в прах всё, что встретит. Свернуть? Свернуть — и волна столкнется с императором. Чуя махнул рукой, словно перед ним не правитель, а мошкара, и развернулся кругом, лицом к лицу с противником. Разрушительная сила встретит его, и, если Небеса будут милостивы, не заденет идущих позади. Как раз вовремя. Резкий удар по ребрам. Воздух выбило, земля под ним раскололась и взлетела столбом, на секунду прикрыв алое небо. Чуя приподнялся на локтях и сразу упал под тяжестью навалившегося тела. Альфа поймал-таки? Нечестно. Неправильно. Сердце колотилось у самого горла, но не от страха, а по-прежнему от восторга дикой гонки, от азарта. Он пытался дышать ровно, но дрожал, глядя в упор в сияющие глаза. Те светились, как у хищника в ночи. Зверь рычал. Оба зверя рычали, разгоряченные бегом. Рандо прижался губами к шее Чуи, а укус — лишь через секунду. Последний укус победившего альфы — ядовитый. Неправильно! Не поймал ведь! — Доброе утро, ваше величество! — выпалил Чуя, прежде чем клыки пронзили кожу. Рандо вскинул голову. Истинный хищник. Словно почуял новую добычу, которую тоже нужно подмять под себя и загрызть. И вмиг переменился: стремительно поднялся и опустил голову, прикрыв веки, сверкая солнечным светом сквозь ресницы. Как провинившийся перед хозяином пес, он ждал наказания. Красный свет сползал с небес и будто уходил под землю, возвращая саду привычный вид. — Сколько тебе лет, Рандо? — голос императора звучал спокойно, но пальцы, лежащие на рукояти меча, легонько дрожали, а меж бровями пролегла глубокая складка. — Много, — ответил он за брата. — Ведешь себя, как малолетний щенок. — Мы просто… — Чуя, вскочивший следом за Рандо, хотел было возразить на несправедливые упреки императора, смело на того уставившись. Ощутил ладонь принца на своей руке и осекся, вздрогнув. Пальцы сжались крепко, но нежно, то ли в поддержке, то ли в предостережении. Конечно, он не имел права спорить с тем, кто выше по статусу. — Это было опасно, и ты мог убить… — император кивком указал на сопровождающего его омегу, который скромно помалкивал, потупив взор. Наверное, так и Чуя должен был себя вести, но не мог. — А ты, Чуя, — суровый взгляд, однако, не смутил и не заставил умерить наглость, — хочешь сказать, что у вас продолжаются брачные игры? До сих пор? — Они только начались, — парировал тот и поморщился, когда руку до онемения сжало, как клешнями краба. Всё-таки предостережение. Впрочем, Чуя не боялся, хотя, быть может, должен был если не трепетать перед государем, то по крайней мере не пререкаться. Не мог. Он не мог не вступиться за супруга. Если накажут, то обоих. Восторг гонки сменился жгучим и волнующим чувством единения с другим волком, когда душа рвалась сражаться и крушить врагов, лишь бы плечом к плечу с истинным, принимая предназначенные ему удары на себя. Сейчас бы войско неприятеля, а не одного человека, пусть и с оружием! — Брат, — император переключил внимание на Рандо, — боюсь, придется побеседовать наедине, без твоего горячего юнца. Кажется, он собирается драться со мной, — заметил он с легкой улыбкой. Даже лоб расправился, и исчезла морщина на переносице. — Нет, — поспешно прошептал Чуя, мотая головой. — Я бы не посмел. Он врал. Посмел бы, еще как! Похоже, все мысли и намерения читались по его лицу. Хорошо, что император оказался гораздо умнее и пресек конфликт, пока тот не набрал обороты. В их противостоянии главной жертвой стал бы Рандо — не позволил бы убить супруга и не простил гибели брата. Пожалуй, смерть бы не миновала всех троих. Рандо, всё так же повинно опустив голову, последовал за императором. Хотелось кинуться за ними, но Чуя переборол глупое стремление: сделает только хуже, а братья сами договорятся и придут к взаимопониманию. Он поймал на себе заинтересованность молчаливого омеги, оценивающе пробежался по нему взглядом и решил, что Рандо и впрямь пришиб бы одним ударом этого хлюпика, размолотив кости и потроха в кашу. — Ты одаренный? — Чуя счел чересчур долгое молчание невежливым, но императорского омегу, оказалось, и так всё устраивало, так что тот неопределенно пожал плечами и быстро засеменил по тропинке прочь из запустения, поближе к оживленной части поместья. Ему, наверное, тоже строго-настрого запретили общаться с мужем принца. Ну, и правильно, а то Чуя его, чего доброго, научит ломать стены и дерзить венценосным особам. Стоило тоже отправиться обратно, чтобы хоть в пол-уха послушать, о чем говорят Рандо и император. Что, если гнев последнего окажется слишком велик? Что можно в таком случае сделать, Чуя не имел представления, но сопровождать истинного по дороге жизни и смерти он должен. И он больше всего на свете сейчас желал разделить одну судьбу. Генерал Мори появился, как и накануне, внезапно и не вовремя. Впрочем, неожиданно волк возникнуть не может, всегда выдаваемый запахом. — Я видел представление, которое вы устроили, — мягко заговорил Мори, но вежливость тона не вязалась с презрением, которую излучали багряные глаза. — Умеет принц выставить свой идиотизм напоказ! — Прекратите! — рыкнул Чуя. Он только что заметил, что до сих пор рычит и клыки по-прежнему царапают губы. — Вы в его доме и будьте уважительней. Вы второй день оскорбляете Рандо и, хоть он не слышит, всё прекрасно слышу я. Думаете, надолго хватит моего терпения? — Конечно, ты ослеп, — умиротворенно произнес Мори, будто говорил с младенцем. — На твоих глазах шоры, в тебе говорит омежья покорность, вызванная меткой. — Он не подозревал, что альфа так и не поставил метку, как это делают все пары испокон веков, как это должен был сделать принц в первую брачную ночь. — Впрочем, если не хочешь слушать, как я называю ничтожное безмозглое существо идиотом, можешь отдать мне книгу и забыть о моей скромной персоне раз и навсегда. — Да что это за книга? — Чуя едва не сорвался на крик. Мори ему вчера все уши прожужжал с некой книгой и ничего толком не объяснил. Просто вынь и положь ему то, не знаю что. — Ту, которую ты обещал достать для меня, из-за которой пробрался в имение принца и вышел замуж за этого идиота. Она где-то тут. Отдай ее мне. — Можете сказать хотя бы, как она выглядит? — Чуя уже готов был отдать генералу всю библиотеку и свитки с документами, лишь бы отстал. Мори тяжело втянул воздух, будто через силу, словно боролся с переполнявшим его гневом. Отрицательно мотнул головой. — Я не знаю, как она выглядит. Ты знаешь, и потому именно ты должен был ее найти и принести. — Не помню. — А может, — Мори ухмыльнулся уголками губ, — если я начну убивать его?.. — Внутри похолодело, и Чуя забыл, как дышать. — Если начну посылать тебе фрагменты его тела по частям, память вернется скорее? — Кого? — голос стал безжизненным, пустым, как у восставшего мертвеца. — Того, кого ты звал младшим братом. Голова вспыхнула горячей острой болью, ярко-красной, и прежде чем Чуя осознал, что происходит, он подлетел к Мори, наотмашь ударил и заломил упавшему противнику руку за спину. Кулак сжался сам. Не врезался с силой, а замер вблизи от челюсти Мори, но этого хватило для испуганного короткого вздоха, и они оба обратились в истукан. Ветер взъерошил распущенные волосы Чуи, бросая их из стороны в сторону, а заколка, лежащая в ладони, впилась острием генералу Мори под подбородок. По красному выточенному камню, по изогнутому ликорису, уже катилась капля крови. — Убьешь меня? — севший до хрипоты голос подрагивал, возвращая Чую к реальности. — Здесь, на виду у кучи народа? Меня, своего учителя, опекуна и дядю? — Брат? У меня есть брат? — почти беззвучно пробормотал Чуя. Отпустил противника, словно и не было только что яростного порыва. — Где? — Какая разница, кто и где, умрет он или нет? — Мори досадливо потер шею. — Тебе, предателю, какая разница? Я не клал тебя под идиота-принца, — прошипел он совсем тихо, — а отправлял уничтожить его. Брак был единственным способом добраться до него и книги, а ты… Предатель. Омега, одним словом, — сказал, как выплюнул, презрительно и с отвращением. — Один укус, и валитесь в ноги победителю. Можно было снова атаковать. Добить в конце-то концов, проткнуть шпилькой горло, источащее ядовитые речи. Справедливые речи. Чуя молчал, стиснув зубы, сжав кулаки, и открыто смотрел на Мори, взор которого сочился омерзением к племяннику и бывшему ученику. К предателю. К слабому омеге, у которого подкашивались колени, когда Рандо кусал его и пропускал по его жилам сладость земляники. Гнев бурлил, но возразить оппоненту было нечем. — Верни книгу, — процедил Мори напоследок. Больше ничего не добавляя и не пускаясь в дальнейшие объяснения, ушел. Он просил вернуть, а не найти и отдать. То есть книга принадлежала ему? Как так получилось, что прежний владелец не мог дать описания своей пропаже? Никогда раньше ее не видел? А Чуя, получается, единственный, кто знает, что собой представляет заветная книга. Но не помнит. И не помнит того, кого называл младшим братом. У него была семья. Он был сиротой, но у него всё равно была семья. Тот, кого Чуя предал. Тот, ради кого он вышел замуж за принца и планировал уничтожить. Невозможно! Чуя замотал головой, в отчаянии схватившись за виски, а иначе череп лопнет. Взорвется от страшной ярко-красной боли. Как он мог согласиться на убийство того, кого любит? Убить Рандо? Ради семьи, ради того, кто любил самого Чую. Он не вернулся, оставшись в дикой части сада. Не в силах был идти, ноги отказывались повиноваться, тело не желало слушаться, и Чуя медленно добрел до огромного векового дуба, под кроной которого и отыскал себе надежное убежище. Небо затягивали тучи, моросило по-осеннему, но дерево укрывало лучше любого зонта. Здесь альфа должен был его поймать. Поймал бы, не очутись император на их пути. Проклятье! Чуя согласился на метку и был бы счастлив в браке, без разрывающей голову боли. Он хотел счастья с принцем, потому что любил. Почему же тогда мысли о забытом прошлом причиняли столько мук? Отчего упоминание о «младшем брате» пробуждало кровавый гнев? Как хотелось всё вспомнить или, наоборот, отныне никогда ничего не вспоминать. Головная боль породила кошмары. Или кошмары усилили головную боль. Чуя, дикий зверь, которым он стал, задремал, свернувшись калачиком, на пропитанной влагой жухлой траве. Ему снился сон — впервые не черное пламя Мрака. Волчий сон о бегстве, но за ним никто не гнался, а бежал он от самого себя, и почему-то не воспринимались льющиеся следом красно-черные ленты чем-то посторонним, а были неотъемлемой частью его, маленького зверя. Он торопился, ленты догоняли, почти касались тела. Они обовьют, задушат, вплетутся в кожу и смешаются с кровью, а это больно и жутко. Поэтому он бежал, пока хватало сил и дыхания, пока внезапно не исчез. Умер, быть может? Кто их поймет, эти сны? Его разбудил шорох — чужие шаги. Чуя встрепенулся, рывком вскочил на ноги и, коли был бы настоящим четвероногим зверем, то непременно ощетинился, а так — просто хищно огляделся. Тревогу как рукой сняло. К нему приближался не враг, а всего-навсего Кенджи, живой, здоровый и светящийся энергией. Было бы для чего ему по лекарям ходить! — Хозяин сказал, что вы тут, — Кенджи жизнерадостно улыбнулся, будто только что нашел богатый клад. — Обед вы пропустили, так что вот, — он неловко качнул прямоугольной корзиной, в которой уместилась бы пара хороших горстей ягод. Уж не намек ли это отправиться в лес, чтобы организовать себе обед самостоятельно? — Что там у тебя? — Чуя протянул руку, другой смахивая капли дождя с лица. Не справился ветвистый дуб с ролью зонта. Он надеялся, что корзинка не пустая, чтобы не пришлось с особой жестокостью убивать шутника. Проливать кровь не было настроения, и Чуя с облегчением вздохнул, когда откинул крышку и увидел несколько обжаренных в кунжуте рисовых пирожков. Совсем, как те, что появлялись у окна вместе с земляничным запахом. — Урожай нынче знаете какой?! — Кенджи бесхитростно рассказывал Чуе о деревенских заботах, будто бы не с принцем говорил, а с ровней, но начало монолога незаметно пролетело мимо ушей. Слуга развел руки: — Во-от такие тыквы! Работы на месяц, наверное, зато приготовят на всех с запасом. Орду накормить хватит. У нас ее, орды-то, нет, конечно, но хватило бы. — А у кого эта орда? — Чуя закрыл корзинку, чтобы не бороться с искушением. Не есть же прямо тут, сидя на сырой траве? Они направлялись в сторону жилых построек. — В стране Гор. Они варвары и злыдни, хуже западников, но союзники, поэтому приезжают и даже торгуют в Империи. Забавные и на нас не похожи. Саблями всё время машут да усы крутят, хотя их бы за усы — и обратно забросить, откуда явились, домой. — Не любишь ты их, да? — догадался Чуя. В интонации Кенджи слышалась неприязнь вперемешку с сожалением, что мелкий он еще драться с взрослыми воинами, да и слуга к тому же. Кто слуге позволит бить благородных? — За что их любить? Я же говорю, что злые, хуже западников, а ведь те — звери люто одержимые. Вот хоть хозяин, например… Ой, простите, — Кенджи опасливо втянул голову в плечи, словно прямо сейчас по шее должен был пролететь топор палача. Удара не последовало, и он немного расслабился. — Вы ведь его высочеству не скажете, что я про него?.. Я не собирался никого оскорблять. Я могила, — и слуга накрыл рот ладонью в доказательство, что больше ничего лишнего не сболтнет. Чуя воспользовался молчанием, чтобы разложить мысли по полочкам, не зная, впрочем, пользы от разрозненной информации. Та касалась лишь его высочества, но тем и была важна и интересна. Это были знания о Рандо, то есть едва ли не самые главные в мире. Кенджи считает принца одержимым зверем и, вероятно, поэтому боится так сильно. Может, по той причине его и все остальные боятся? А еще Рандо западник, опять-таки по словам слуги, то есть уроженец мятежных земель Джоян. Той страны, которая не признавала господство Империи, не платила подати и боролась за независимость, не желая идти на уступки, как шли на них дипломаты прочих государств. Но Рандо был предан Империи, точнее своему старшему брату, был сыном прежнего правителя, так что не имел отношения к Западу. Разве что родитель-омега, чье имя тщательно скрывалось в летописях… — А чем они одержимы? — спросил Чуя, рассчитывая вывести Кенджи на беседу, избегая упоминания принца. — Кем, — поправил слуга рассеянно и тут же отвлекся. Его окликнули из открывшейся двери, мимо которой они шагали, и вроде бы попросили куда-то перенести котлы, но Чуя уже не вникал и не слушал, а смотрел на стража, нелепо застывшего возле кухонных помещений. Нелепо. Как вор, пойманный с поличным на месте преступления. Растерянный и чуть испуганный. Будто для него самого сюрприз оказаться тут, где не место патрульному, и перенесло его сюда по волшебству. И то же неведомое колдовство не позволяло вернуться к службе. Так и стоял он, обескураженно уставившись на Чую. На хозяина и особенно на корзину у того в руках, словно боялся, что из-под плетеной крышки выскочат змеи или скорпионы и нападут. Больше ничего не было, кроме испуга и растерянности, в светлых, почти прозрачных ореховых глазах, хотя столько эмоций прежде в этом странном омеге никогда не наблюдалось. Неужели он так боится именно Чую? А в действительности следовало остерегаться других, вроде вчерашнего любовника, который его душил, — ночь не прошла бесследно, и сегодня на шее белела повязка. Несколько рядов ленты, будто только что вернулся с войны. — Подожди, — Чуя приблизился на шаг. Стражник дернулся, но в последний миг передумал спасаться бегством. Опустил взгляд, хотя перед ним был не его императорское высочество, а всего лишь супруг принца. Выработанный годами рефлекс. — Мы виделись раньше? Он спросил неожиданно, даже для самого себя. Что-то вспыхнуло в мозгу, картинка из прошлого или нечто похожее на настоящее воспоминание издалека. Высокий и худой, не от мира сего, обмотанный узкими тряпками, которые вместе с волнистыми темными волосами и балахоном трепал ветер. Просто вспышка. Она вмиг потускнела и погасла. Чуя не поручился бы, что видение не было обрывком сна. Однако снов он не видел. — Я в карауле через сутки, — глухой голос звучал эхом в пустоте. Будто мертвец говорил. — Ваше высочество мог заметить меня в любое время. Это мой дом. — Ты выезжаешь за пределы поместья? Как давно служишь? Сколько тебе лет? — вопросы сыпались совершенно бездумно. Зачем? Видение старое, стертое, эфемерное и, возможно, игра воображения и фантазия. — Никогда. С тринадцати. Двадцать два. — Эй, возлюбленный мой муж! — раздалось за спиной громогласным окликом так, что Чуя аж подскочил на месте, развернулся и чуть было не хлопнул ладонью подкравшегося сзади по лбу. Рука зависла, не долетев самую малость. Рандо зажмурился, ожидая щелчка. Как он так незаметно подкрался? И главное, насколько Чую увлекли собственные нечеткие мысли-воспоминания, что он упустил запах истинного? Он оглянулся и разочарованно вздохнул: заинтересовавшего его стражника тоже потерял. Стоило переключить внимание, как тот мигом улизнул. — Представляешь, он мой ровесник, — зачем-то сообщил Чуя. — А так выглядит, словно старше в два раза. — Усталость, наверное, — Рандо пожал плечами и грустно добавил: — Вообще-то, Ди славный, но пустота его пожирает. — Ди? Его так зовут? Разве дают детям такие несуразные имена? — Ага. Дают, когда кладут к воротам крепости и суют в пеленку клочок пергамента с одной закорючкой — ведь для целого слова там места не хватит. Он здесь вырос, в этом поместье. Но почему он тебя интересует? Просто солдат. Он даже в меньшей степени человек, чем все прочие в мире. Он пустой, и когда-нибудь пустота съест его полностью, и тогда он рассыплется сухим прахом. — Что за пустота? Болезнь? Ты так спокойно об этом говоришь?! — Чуя задохнулся от праведного гнева. — И ничего не сделаешь? — Что я могу? Не мели чепуху. Думаешь, мне нравится смотреть, как он гаснет? Я собирал лекарей со всего архипелага, но Ди не болен, поэтому и лечить не от чего. Не думай о нем, ты тоже ничем не поможешь, и сочувствие лишнее. Не нужно его жалеть. Он всё понимает и знает, что скоро умрет. Забудь о нем. — Я и так всё забыл! — злость вкупе с обидой выплеснулась нервным криком. — Ничегошеньки в своей жизни не помню. Никого! А ты советуешь вдобавок настоящее забывать? — Не всё настоящее, а только его незначительные эпизоды, — Рандо аккуратно провел пальцами по плечу Чуи, успокаивая ровным мягким голосом и прикосновением. — Ди не твоя забота. Почему он тебя волнует? — Он нахмурился, но не надолго, и губы тронула едва заметная улыбка: — Неужели больше поговорить не о чем, кроме как о слуге? А, Кенджи передал тебе сладости… Сегодня всё поместье гуляет и наедается после сбора урожая. Почти праздник. Ты, наверное, уже в курсе? Даже барашка к обеду зажарили, жаль, ты не попробовал. Чуя, негодуя, сморщился: разумеется, урожай и барашек куда важнее несчастного солдата, который медленно умирает и ссыхается в мумию. Потому что не высокородный и омега! Кто-то должен восстановить справедливость. Поспорить он, однако, не успел, как Рандо вдруг прильнул губами к его губам. Внезапно и быстро, так, что почудилось, будто намерен толкнуть. Царапнул заостренными клыками, провел языком, исцеляя от укуса, и через секунду отпрянул. — Извини, — пробормотал он. Вид и правда был виноватый. — Что?.. — обескураженно выдавил Чуя. — Что это было?.. Зачем? Да, вот только не хватало начать заикаться! Чуя снова рассердился, но теперь на себя, поджал губы, украдкой облизнулся и сглотнул земляничную сладость. Десять лет жизни отдал бы, чтобы Рандо повторил, но не просить же? — Прости, я знаю, что идиот, — всё тот же извиняющийся тон. Может, и впрямь, правы все: Мори и Кенджи, говоря, что принц одержимый зверь и глупец, раз он сам так утверждает. Вот и мечется, бедолага, от агрессивного волка до смущенного и покорного дурака. — Меня сбивает. Сносит с верной первоначальной прямой дороги. Из-за тебя. Всегда из-за тебя, кажется. — Ну вот не надо меня обвинять, если сам со своим путем разобраться не можешь, — хмуро заявил Чуя и, чтобы показать нежелание вести философские беседы о судьбах и дорогах, откинул крышку плетеной корзинки. — Всего-то четыре штуки, — стараясь звучать равнодушно, констатировал он, доставая золотистый шарик. Там, на дикой поляне, он не обратил внимание, много сладостей или мало. — О! Целых четыре! — Рандо и не пытался скрыть зависть. Похоже, карамельный омега слопал и свою порцию, и чужую, так что хозяину вообще ничего не досталось. — Ты что, совсем не пробовал? — в интонации прорезалось сочувствие. Он весело зажевал пирожок с сахарно-вишневой начинкой и захрустел жареным кунжутом. Горло опалило, точно огнем прожгло. Чуя кашлянул и поморщился: — Перцу-то зачем столько положили? — Перец? — недоверчиво переспросил Рандо. — Его никто не клал. Я лично наблюдал за готовкой, ну, и дегустировал, конечно. Хм, дай-ка мне. Он потянулся к раскрытой корзине, но Чуя развернулся, прижимая ту, как дорогое сокровище. — Не дам! Я жадный и голодный. И целиком съел еще один переперченный пирожок. Яд? Специально для Чуи? Его, видимо, одного весь день кормят едой с острой приправой. Если так, то пусть отрава достанется только ему, а Рандо не должен ни о чем узнать и уж тем более стать случайной жертвой. Чуя вздрогнул, когда руки Рандо обвили его талию и нос зарылся в растрепанные волосы на затылке. Тепло, щекотно и приятно. Нужно будет самому поцеловать супруга этим вечером, если тот не догадается сделать это первым — завтра для кого-то солнце может не подняться. Дороги обрываются внезапно, и Чуя, хоть не помнил, но знал наверняка, что его собственная обрывалась не раз.