Солнце за горизонтом

Грушевый аромат действовал успокаивающе. Чуя лежал на шкурах, укутанный шкурами, над головой тоже висели шкуры, наполняя тесную то ли палатку, то ли юрту кисловатым запахом специального раствора для обработки от животного жира и грязи. Но фрукты ощущались сильнее, чем отголоски мертвечины. Как он здесь оказался? Только что на него напало сборище альф, и вот спустя несколько мгновений он тут, в незнакомом месте. Лежит и, похоже, преспокойно спит. Как он отбился от них, больной и еле живой? Или не отбился вовсе?! Чуя судорожно принялся ощупывать шею, боясь наткнуться на свежие раны, одновременно прислушиваясь к организму. Ничего не болело, жар прошел, он был абсолютно здоров и полон сил. Это означало… Лекарство подействовало или?.. Он резко сел, отбрасывая одеяло. Ладонь от шеи прижалась к животу — лишь бы ничего не изменилось! Волк всегда почувствует. Лишь бы ни единый паршивый альфа не добрался до него!.. — Ну-у, — протянул незнакомый голос, — Сизый не был бы собой, если бы не воспользовался. Чуя развернулся, встретился взглядом с сидящим рядом молодым омегой, которого прежде не заметил, схватил за шиворот и рванул к себе. — Кто такой? — против воли он перешел на звериный хриплый рык. — Ацуши, сын полководца, — гордо ответил незнакомец с грушевым запахом и столь же надменно сверкнул прищуренными глазами из-под неровно подстриженной светлой челки. Фиолетовый и желтый — будто две сущности в одном. — Генерала Мори? — Чуя сжал крепче. — Нет, другого, драконьего. И отпусти. Можно подумать, я тебя чем-то обидел, — омега безуспешно пытался разжать пальцы, которые сомкнулись на его воротнике. — Наоборот. Мне велели ухаживать за тобой, пока не придешь в себя. Мне не сложно, хотя по статусу я намного выше. Да отпусти же! Задушишь. И правда, Ацуши, кем бы ни был, ни в чем не виноват. Не он загонял ослабшего зверя в тупик, не он нападал, не он ответственен за последствия. Последствия… Почему Чуя их не ощущал? Ничто в нем не изменилось? Но болезнь как рукой сняло, не осталось никаких признаков течки. А ведь до того он сжевал столько бесполезной травы! Та не помогала. Значит, подействовало что-то еще — мерзкое, отвратительное, то, что называли естественным. Неужели всё так и было? Как теперь возвращаться домой? Как вернуться обратно к Рандо? Тот не примет обесчещенного мужа. Убьет. Да что там, Чуя сам себя убьет! Как случилось, что не защитил себя? Он должен был… Нет, не просто должен, а хотел, всей душой желал сражаться. Неужели не смог? Страшные мысли, от которых темнело в глазах, перекрывались другой: почему он не чувствует разницы между собой прежним и собой нынешним? — Где этот ваш Сизый? — Чуя исподлобья глянул на Ацуши и оттолкнул, а то ведь и впрямь задушит. — Зачем он тебе? Не найдешь. Если прощения собираешься просить, то лучше извинись перед Рюноске. — Прощения?! — зарычал Чуя так, что вздрогнули ковровые стены юрты. — Перед подлыми насильниками извиняться?! Ну уж нет, — ярость от того, что произошедшее не исправить, душила, но он всё еще говорил с Ацуши вместо того, чтобы растерзать и его, и всех, кого встретит на новом пути, на пути мести. — Я их запомнил и разыщу каждого, кто устроил на меня охоту, и убью. Медленно, чтобы прочувствовали каждый миг. — Ты точно с мозгами не дружишь, — Ацуши покачал головой и торопливо отскочил к просвету между шкурами, к выходу. — Сизый по заслугам получил и вряд ли оправится после нападения, но Рюноске… — Руки затряслись мелкой дрожью, словно омега с трудом сдерживал гнев. — Если рассчитываешь его заполучить таким образом, то зря надеешься. Я не отдам его, — он понизил голос до шипения. — Особенно такому, как ты, не отдам. — Ничего не понимаю, — Чуя поднялся и тоже шагнул к выходу из юрты. Ацуши опасливо пятился, держась на расстоянии вытянутой руки, пока они оба не оказались на улице, где раскинулись еще несколько похожих палаток и бродили группы вооруженных воинов. — Что случилось? Кто вы такие? Что тут делаете? — Это отряд принца, — в голосе Ацуши промелькнула гордость, — и тут разбили временный лагерь. — Абсурд. Солдаты Рандо так не одеваются, и герб у них не та изогнутая полоска. — Я говорю не об имперской твари, которая сжигает земли и заливает их кровью, а о том, кто борется за свободу и независимость, — о драконьем принце. Это его лагерь. Поэтому повторяю: ты не найдешь Сизого, потому что его тут нет, а тебе не уйти при всём желании. — Пф, — Чуя лениво окинул взглядом округу. Оцепления он не заметил, как и возведенных стен или вырытых рвов. Лишь несколько человек в серо-зеленой броне, с гравировкой в виде темно-зеленого крылатого змея. — Я пленник? Это не помешает мне добраться до Сизого и выпустить ему кишки. — Будто бы с тебя убыло, если он разок на тебя забрался, — еле пробурчал Ацуши и с горечью выплюнул: — Шлюха. Чуя дернулся, словно от оплеухи — не больно, но унизительно и обидно до клокотания в груди, до желания разнести лагерь в пыль. — Не пленник. Знакомый голос. Знакомый запах, которой вяжущими нотками смолы горчил на языке, напоминая о крови, испитой зверем. Галлюцинации или всё-таки явь? Волк сражался или позволил альфам взять верх? Он появился возле юрты внезапно, и Ацуши бросился прочь, как будто испугался, что последняя фраза не останется безнаказанной. С чего бы ему бояться? Разве кто-то заступится за чужака? — Значит, могу уйти. — Не можешь. — То есть всё-таки пленник, — Чуя соизволил наконец посмотреть на собеседника, в его переполненные скорбью темные глаза. В голосе отражалась та же печаль. Впрочем, рукоять меча, который угадывался под плащом, вызывала больше интереса, нежели щенячий взгляд. — Я не могу не считаться с мнением соратников, которые решили, что ты враг, — вожак будто бы сожалел. — Утверждают, что ты лазутчик Серебряного волка, его шпион, которого следует допросить и казнить. — Лазутчик императора Юкичи? — смешок вырвался сам собой. — Вы на его территории. Вам ли говорить о вражеских шпионах? — Я-то знаю, что ты не подданный императора, но моего слова явно недостаточно. Теперь, конечно, когда ты пришел в себя, — уголок бескровных губ вожака дрогнул в полуулыбке, — то всё объяснишь им, и главное, поведаешь мне, где пропадал те годы, что я оплакивал тебя. — Можешь продолжать оплакивать, — Чуя перебил и оскалился. Недосуг ему разговаривать с врагами, к тому же безумными. — Заодно себя и свою шайку. Потому что я всех запомнил и убью. Сначала Сизого, а после каждого по очереди. Из-за вас я не вернусь домой, — он вдруг задохнулся, и на миг показалось, что в глаза кинули щепотку соли. Сморгнул то ли слезу, то ли соринку. — Не могу прийти туда… таким, каким вы меня сделали. Теперь мне дорога только во Мрак. И вам всем туда же. Можешь облегчить свою участь, если ответишь честно, — Чуя толкнул вожака пальцем в грудь. — Когда я потерял сознание в лесу, один только Сизый… воспользовался ситуацией, или… — ему пришлось прочистить горло и глотнуть воздуха, которого становилось всё меньше с каждой секундой, чтобы выдавить несколько слов. — Или насиловали толпой? — Никогда! Нет, я бы не позволил! — вожак осекся, и округлившиеся от ужаса глаза сузились. Взор остекленел. — Мы не безродные бандиты, а благородные ведут себя иначе: добычу получает сильнейший. Извини, что не остановил его. Ты не был похож на того, кому требуется помощь. Но разве это важно? — он обхватил ладонь Чуи и прижал к своему гулко бьющемуся сердцу. Отчего-то волновался. — Всего лишь мои чувства и жизнь? И впрямь никому не важны, — ядовито улыбнулся Чуя. За спиной слышалось бренчание оружия и тяжелый топот закованных в доспехи воинов. Те готовились напасть или любым способом удержать пленника в лагере, и последнее, похоже, только из прихоти их неадекватного и безумного вожака. Сражаться однозначно лучше, чем бежать. Чуя выдернул руку из захвата и ударил альфу, но кулак не добрался до лица и наткнулся на преграду. Черная маска, как магическое забрало, возникло в один миг. В следующий растаяло — тот не собирался драться, а раз так, то и меч ему не пригодится. Чуя потянул за рукоять, одновременно отталкивая вожака, и ринулся к врагам. Он навязывал им бой, не давая выбора. Ему не требовалось оружие, чтобы выбраться из лагеря, но он не желал убегать, как трусливый побитый пес. Сталь дрогнула и звякнула над головой, принимая на себя оружие противника. Хриплый сдавленный вздох позади вынудил поежиться, как от мороза, как от сотни ледяных иголок, вонзившихся под кожу. Чуя отбросил атаку второго противника, чиркнул по ладони третьему, выбив меч, и короткими ударами отправил лежать без сознания еще пару воинов. Никто из нападавших не преследовал его в лесу — они не заслужили смерти. — Не трожьте его! — сипло крикнул вожак. Чуя развернулся, и в него полетели широкие черные ленты, блестящие, как живой металл. Он видел их прежде? Да, совсем недавно, когда был волком, изгнав из себя человека. Или видел раньше, давным-давно? Он вскинул оружие, отражая нападение. Черные плети-лезвия застыли, не добравшись до клинка, и перед глазами шевельнулось что-то белое, что-то чужеродное и неестественно мягкое и светлое. Знакомое. Рукоять была обмотана белой атласной лентой, концы которой свободно трепетали от ветерка, и от красной вышивки рябило в глазах. Алый ликорис кровавым пятном сверкал на белом фоне. — Откуда? — голос сдавило, как и у вожака, против воли. Меч дрожал, и тем сильнее колыхалась лента, будто вопила: «смотри на меня и вспоминай». — Откуда у тебя эта лента? — Ты подарил, — тихо прозвучало в ответ, — и вторая была у тебя. На память. Была. Пока Рандо не разорвал ее, пытаясь покончить с прошлым Чуи. Он уничтожил последнюю нить, которая связывала со старой забытой жизнью, но, похоже, судьбе было угодно подбросить новую подсказку. Пути домой нет, так, может, удастся найти новое пристанище? Может, он отыщет дорогу на родину, чтобы провести там остаток безрадостных дней? Меч выпал. Чуя вздрогнул, когда запястья опутало черной крепкой материей, как стальной спиралью или каменными колодками, и потянуло вперед. Он невольно дернулся навстречу альфе, который тоже сделал несколько шагов. — Ты не похож на себя, старший брат, — печально и негромко проговорил тот. — Но теперь всё наладится: демона, которым ты одержим, изгонят, и ты станешь прежним. Всё будет как прежде. Я обещаю, Чон, мы снова будем счастливы. А сейчас позволь им… Черные кандалы расплелись, и безвольному Чуе туго завязали руки за спиной. Он не сопротивлялся ни мгновения. Так же безропотно позволил увести себя и забрался в крытый экипаж, напоминающий короб без окон, даже самых крошечных. Он слышал, как дверь запирают на металлический засов. — Наивные, — хмыкнул про себя Чуя, присаживаясь у стены. Он дрался без сверхспособности, поэтому они решили, что хлипкие деревянные границы его удержат. Они не догадывались, что его не остановят даже стальные. Он пока не планировал переубеждать тюремщиков в обратном. Его в этой столь подозрительной и недружелюбной компании пленили отнюдь не веревки и замки, а тоненькая атласная ленточка. Выяснит правду — тогда и покинет лагерь врага.

***

Они не могли позволить себе задерживаться надолго — поместье принца Рандо располагалось в опасной близости. Посему Рюноске, командир их немногочисленного отряда, велел всем уходить, оставив пару лошадей на привязи для него и сына драконьего полководца. Того, к сожалению, нельзя бросить здесь, на территории противника, так что приходилось таскать надоевшего щенка за собой. Груши пахли приторно-сладко. Горло саднило, и Рюноске откашлялся в платок. Иногда казалось, что внутренности выворачивает наизнанку и Ацуши нарочно загоняет альфу в могилу. Если не специально, то отчего запах столь силен? Они не способны сосуществовать на одной земле, они вызов друг другу, и расстаться никак нельзя. Нельзя проиграть. Рюноске почти уступил давлению старших, командиру войск и королю Речных драконов, и согласился на брак, но сегодняшний день перечеркнул всё. Старший брат Чон. От звука его имени сердце томительно сжималось. Стройный, как тростник, хрупкий и нежный, как цветок лотоса, яркий, как зарево пожара. Он не умер два года назад, и неважно, через какие тяготы и испытания им обоим пришлось пройти. Они в итоге снова рядом — это ли не лучшая награда? Новый приступ кашля вернул в реальность. Сердце больше не болело сладостно, а легкие и горло разрывало в кровь. Рюноске спрятал за пояс платок, белоснежное поле которого покрыли алые пятна, и поднял взгляд на источник своих мук. — Поздравить вас с воссоединением? — в нечеловеческих глазах Ацуши читалось осуждение. — Или тебе хватило гордости отказаться от порченого товара? — Наши все двинулись дальше, — Рюноске проигнорировал шпильку в адрес Чона. — Нам тоже пора. Мы слишком близко к имению принца, и, хоть его там нет, солдат осталось предостаточно. Если нас заметят, битвы не избежать. — Твоих бравых альф и так хорошенько потрепали, — зло хмыкнул Ацуши и аккуратно, будто боясь уколоться, дотронулся кончиками пальцев до шеи Рюноске. — И кто? Бешеный омега без дара. Иронично, что он считает, что это вы его драли, тогда как дела обстояли наоборот. Что случится, когда столкнетесь с настоящими воинами? Побежите, поджав хвост? — Не дергай волка за усы, — процедил Рюноске. Перехватил запястье Ацуши и сжал. Не помешало бы сломать в наказание, но пока хватило и ослабевшего, почти исчезнувшего пульса. Ацуши скривился, и неизвестно, чего оказалось больше: отвращения или боли. — Мне приходится наблюдать, как Речные драконы прячутся, подобно насекомым при виде огня, и это гадко. Жаль, мне никто не даст войско, и командир не я. Я омега, и значит, мне нечего терять в войне, а ты… — Презрение просочилось в каждое слово и в звериный желтый взгляд. — А ты убегай. Стереть бы кривую ухмылку с его лица! Ударить Рюноске не решался, хотя краешки плаща нервно подрагивали — драка и победа альфы докажут его слабость и уязвимость, а отнюдь не силу и превосходство. — Что ты предлагаешь? — он проглотил обиду. — Говорят, его императорское высочество не так давно взял в мужья деревенского простачка, и тот носит их первенца. По этой причине или по какой иной не покидает пределы поместья, никогда не выезжает и почти всё время сидит в покоях или гуляет по саду. Похитим омежку принца — и из жестокого кровожадного альфы можно веревки вить. Даже если Рандо в силу характера не любит супруга и груб с ним, ради долгожданного потомства он страну выкосит начисто… Или отдаст эту страну. — Выкрасть омегу принца Рандо? — Рюноске переспросил. Ничего более абсурдного и безумного он не слышал в жизни. — Как мы проникнем в поместье, беспрепятственно уведем одного из хозяев, наверняка охраняемого, и выберемся обратно? Считаешь, омега, даже слабый и беременный, не начнет сопротивляться? Он умолчал о недоверии, которое питал к осведомителю. Если слухи об отъезде принца не правдивы, то Рандо лично сдерет шкуры с непрошенных гостей и украсит ими библиотеку. Еще ни один враг и лазутчик, одаренный или нет, не выбирался из поместья принца живым. — Проникнуть туда не трудно, — продолжил Ацуши. — Под видом торговца или несчастного выходца из разоренных деревень. Уходить сложнее — придется очень быстро бежать. Что касается непосредственного похищения, то достаточно подпалить перед носом нашей добычи некую травку, которую дал мне наш шаман по доброй дружбе. Только понюхаешь дым той травы — и сознание в тот же миг улетает. — Улетает, говоришь? — Рюноске удержал двумя пальцами подбородок Ацуши и приник к его губам своими. Улетает так же, как от аромата груш, от которого клокотало в груди и разрывало внутренности в клочья. Неужели близость омеги его когда-нибудь убьет? И неужели будущая жертва сама жаждет смерти? — Значит, надо научиться не дышать. Не вдыхать сладкий фруктовый запах, который на выдохе превращается в кровь. Это ведь так просто, разве нет? Ацуши пробормотал сквозь поцелуй что-то невнятное — вряд ли возражения. Вздрогнул и ахнул, когда черные ленты плаща обвили тело и швырнули на устланную листвой землю. Он не пытался вырваться из тисков и вместо сопротивления сам потянулся к губам наклонившегося Рюноске. Лишь в уголках глаз блестела влага, выдавая боль. Глаза, как золотистое предрассветное небо. Или как горизонт на закате. Какое слово вернее отражало их отношения? Нет, рассветом и надеждой был Чон. Только он был пламенем и солнцем. Он был всем миром. Рюноске перевернул Ацуши на живот и под тихий протестующий вопль задрал тяжелый подол кимоно, оголяя худые ягодицы. Это извечная борьба, и если грушевый аромат уничтожает альфу, то хоть где-то он обязан победить. Рюноске провел языком за ухом омеги, зарычал от тяжести окаменевших легких, которая от груди медленно спускалась ниже. Его руки скользнули вниз, нащупывая заветную дырочку. Ацуши дернулся, словно норовил вынырнуть из-под альфы, и его ногти погрузились в грязную землю. Дрогнул всего лишь раз и мигом затих — Рюноске прикусил ему загривок. Хищный хрип удушья превратился в довольное урчание — его власть и силу признали и смирились. Тем временем Чон связан и направляется на север. Крепкие веревки, выросшие из плаща, обмотали лодыжки Ацуши и грубым рывком развели ему ноги, а руки, перепачканные в земле, погрязли в черноте живой материи. Он связан. Чон пламя, в котором можно гореть вечно, воскресать и снова сгорать. Рюноске задыхался от нахлынувшего жара и от аромата груш, его член терся между ягодиц омеги и сочился желанием, смачивая анус смазкой. Невозможно ждать, когда пламя манит. Рюноске толкнулся в тугое отверстие, и Ацуши выгнулся дугой, приподнимая бедра. Огонь, солнце, испепеляющий пожар — это всё о нем, о Чоне. Он, обмотанный черными путами, сладко стонал и дрожал от малейшего движения партнера. Это он так горячо насаживался, подхватывая темп. Это его член становился твердым тем сильнее, чем глубже входил альфа. Его рыжие волосы — тоже пламя. Рюноске сгреб пригоршню опавших красных листьев и осыпал ими белокурую макушку омеги, хрипя тому на ухо: — Чон… любовь моя. Тихий всхлип развеял морок. Снова не Чон, снова разочарование и грушевый аромат с привкусом желчи и стального лезвия. Давясь кровью, стоящей у самого горла, Рюноске вынул член из горячего пульсирующего ануса омеги, и брызги спермы окропили худенький зад, поясницу, одежду. Тело, даже имя, весь его облик вызывал отвращение. — Он потаскуха, — пробубнил Ацуши, поднимаясь и одергивая подол, не оборачиваясь и не глядя на сидящего рядом Рюноске. В голосе по-прежнему звучали слезы. — Думаешь, вспоминал тебя, когда раздвигал ноги перед другими альфами? На нем чистого места нет от укусов. Смердит дикой смесью. Не чувствовал? — Не смей… Черное жало гигантской осы взлетело ввысь и вонзилось в плечо Ацуши. Красным клинком прошло насквозь, выбивая из горла жертвы мокрый от крови вопль. — Оскорблять… Второй клинок пронзил другое плечо, и, захлебнувшись от крика, Ацуши грохнулся в мертвую листву. — Моего… — Рюноске поднялся, отпуская острую плеть плаща, чтобы та вбилась гвоздем в ногу упавшего омеги. И опять вскрик боли. И снова темные брызги крови, пропахшие грушей. — Старшего брата. Еще один шип проткнул последнюю уцелевшую конечность. Ацуши больше не кричал. Он хрипел и задыхался, превращался в грязно-красное пятно и сливался с такой же темной перепачканной землей. — Если скажешь ему правду о том, что случилось с ним в лесу, — невозмутимо произнес Рюноске, возвышаясь огромным черным пауком, — сегодняшний день тебе покажется детской забавой. Жала вынырнули из растерзанной плоти, и к плащу вернулся прежний вид. Ацуши снова всхлипнул, не в состоянии шевельнуться — не удивительно, после подобных ран. Впрочем, заживут. Рюноске коснулся прокушенного горла: его рана от чересчур крупных клыков Чона тоже затянется. Тот одержим неведомым зверем и поэтому ничего не помнит о произошедшей стычке, так пусть и в дальнейшем ничего не знает. Подло и нечестно, наверное. Да, пожалуй. Но как иначе удержать? Как, если не страхом? Чон боялся возвращаться домой, что бы то ни значило, и надо быть полным глупцом, чтобы упустить шанс. Кто, нагоняющий ужас и трепет, ждал его дома? Любовник, ревнивый жестокий альфа? Рюноске упрямо мотнул головой: ну и пусть старший брат не думал о нем в чужой постели, зато теперь-то всё станет иначе. Справедливо ли осуждать Чона за связь с другим? Слабому беззащитному омеге не выжить в суровом мире без покровителя, и в конце концов, именно Рюноске виноват в их разлуке. Он всё исправит, всё вернет. Скоро не презираемый Ацуши, а любимый Чон будет лежать в его объятиях, извиваться и стонать под ним, звать своим альфой. Они обязательно будут счастливы вдвоем.