Горец

Готэм. 1999 год. Дождь стучал по бронированному стеклу потолка Бэт-пещеры не в такт виолончельной сюите Баха, что выводил Альфред. Музыка была строгой, упорядоченной, полной недосягаемого для Брюса спокойствия. Всего четыре года назад он нашел бы в ней утешение. Сейчас он слышал в ней лишь элегантный реквием по тому, кем он был. Четыре года. Четыре года с тех пор,как пуля наемника прошла в сантиметре от его сердца, разорвала легкое и аорту. Четыре года с тех пор, как он умер на холодном асфальте, чувствуя, как жизнь покидает его под восторженный хохот Джокера где-то вдалеке. Четыре года с тех пор,как он очнулся в морге, на холодном металлическом столе, с телом, чистым и целым, как у новорожденного. Бессмертный. Горец. Он откинулся на спинку кресла у главного компьютера, пальцы сжав виски. Мониторы отображали сводки преступлений, спутниковые снимки, досье. Рутина. Но за этим всем теперь стояла другая игра. Более древняя, более жестокая. Его взгляд упал на старую, пожелтевшую фотографию на столе. Томас и Марта Уэйн, улыбающиеся, полные жизни. Они умерли один раз. Он умирал дважды. И вторую смерть ему подарили, как проклятие. «Запомни, Брюс, наш долг — защищать жизнь», — говорил отец. Какая ирония. Теперь его собственная, вечная жизнь, зависела от того, сможет ли он отнимать жизни других. От тех, кто был как он. Первый раз это случилось через полгода после его Пробуждения. Бессмертный по имени Маркус, бывший легионер, нашел его. Он пришел не как враг, а как наставник. Он объяснил Правила. «Озарение». Быструю Марию. Игру. Он учил Брюса фехтовать, чувствовать других Бессмертных, скрываться. А потом, в одну ночь, попытался отрубить ему голову. «Просто проверка твоих рефлексов, мальчик», — усмехнулся он, отступая с окровавленным клинком. Но проверка длилась слишком долго. И в его глазах Брюс увидел то, что видел в глазах грабителей в переулке, у бандитов в Готэме. Жажду. Жажду его Силы. Их бой был яростным и безмолвным, среди крыш промышленного района. Брюс, даже с его подготовкой Бэтмена, едва успевал парировать удары. Маркус дрался с опытом двух тысяч лет. В конце концов, Брюс оказался прижат к парапету, клинок легионера у его горла. «Не принимай это на свой счет, Уэйн, — прошипел Маркус. — Просто бизнес. Здесь может быть только один!» В тот миг Брюс не думал о Правилах. Он думал о том, что не может позволить этому существу, этому хищнику, бродить по его городу. Он действовал на инстинктах. Удар коленом, захват вооруженной руки, резкий поворот. Раздался ужасный, влажный хруст. Не клинка о камень, а плоти и кости. Голова Маркуса отлетела в сторону, его тело рухнуло, и тогда это случилось. Озарение. Вихрь из тысяч чужих жизней обрушился на него. Он был легионером в Риме, монахом в Тибете, пиратом в Карибском море, солдатом на полях сражений, о которых даже не читал в учебниках. Он чувствовал их любовь, их ярость, их страх. Их Сила вливалась в него, электрическая, всепоглощающая, пьянящая. А потом — тишина. И пустота. Он стоял, дрожа, над безголовым телом, которое начало светиться изнутри и растворилось в холодном ночном воздухе, оставив лишь одежду и клинок. Его желудок сжался спазмом, его вырвало. Не из-за вида смерти. Из-за того, что он почувствовал. Ликование. Могущество. Миг абсолютной, божественной силы. Это было самое ужасающее ощущение в его жизни. И самое прекрасное. С тех пор он убил еще двоих. Одна — ассасинша, пришедшая за его главой как за трофеем. Другой — безумец с средневековым цепом, видевший в каждом Бессмертном слугу Дьявола. Каждый раз после Озарения он приходил сюда, в свою пещеру, и смотрел на фотографию родителей. И спрашивал их молчаливые образы: «Вы гордились бы мной сейчас? Я стал тем, против кого вы учили меня бороться. Убийцей». Он слышал, как стихла виолончель. Легкие шаги приблизились. — Сэр? — голос Альфреда был мягким, но в нем читалась тревога. — Вы не спали всю ночь. События в городе утихли. Позвольте предложить вам чай. Брюс не повернулся. —Я не могу их остановить, Альфред. Они приходят, как акулы на кровь. И я вынужден... Я вынужден... Он не мог договорить. — Вы вынуждены выживать, — старый дворецкий закончил за него. В его голосе не было осуждения. Только глубокая, неизбывная печаль. — Вы не искали этой участи. Она была вам навязана. Как и другая. — Нет. Это не оправдание, — Брюс наконец повернулся. Его лицо, все еще молодое и резкое, было изможденным. В глазах стояла тяжесть, не свойственная тридцатилетним. Тяжесть, которой хватило бы на несколько столетий. — Бэтмен не убивал. Даже самых отъявленных негодяев. А теперь... теперь я собираю коллекцию голов, чтобы сохранить свою. — Вы уничтожаете тех, кто пришел с единственной целью — убить вас, — возразил Альфред. — Это не убийство. Это самозащита в ее самой абсолютной форме. — Это Игра, Альфред! — Брюс ударил кулаком по подлокотнику кресла. Звук был громким, как выстрел. — И по ее правилам, в конце концов, я либо стану последним выжившим, либо трупом. Какой в этом смысл? Какой в этом долг? Защищать свою жизнь, отнимая чужую, снова и снова, вечность? Он замолчал, глядя на свои руки. Руки, которые строили, лечили, спасали. И теперь — рубили. — Я дошел до того, что оправдываю себя. Я начинаю... чувствовать вкус к этому. Их Сила... она меняется. Я меняюсь. Альфред подошел ближе и поставил фарфоровую чашку с дымящимся чаем на стол рядом с фотографией. — Вы боретесь с этим. Эта внутренняя борьба — вот что отличает вас от них, сэр. Пока она длится, вы — все еще Брюс Уэйн. Все еще Бэтмен. Каким бы он ни стал. Брюс взял чашку. Тепло обожгло его ладонь, напомнив о простых человеческих ощущениях. — А что будет, когда борьба закончится? — тихо спросил он, глядя в пар, поднимающийся над чаем. — Когда я перестану чувствовать вину? Стану ли я просто еще одним монстром, охраняющим свою берлогу? Ответа не было. Только бесконечный стук дождя по крыше пещеры, отбивающий такт его вечного, проклятого существования. Он был тенью. Но даже тени исчезают с рассветом. Ему же никогда не увидеть конца своей ночи. Пар от чая смешивался с пылью и запахом старого камня в Бэт-пещере. Брюс зажмурился, откинув голову на подголовник кресла. Он пытался сосредоточиться на музыке Баха, на голосе Альфреда, на чем-то человеческом. Но чужие жизни рвались наружу, как навязчивая мелодия. Маркус. Не только легионер. Он был влюблен в девушку по имени Ливия в Помпеях и с ужасом наблюдал, как пепел Везувия навсегда хоронит ее под собой. Он держал на руках умирающего сына от чумы в Средневековой Франции. В его памяти была не только ярость битв, но и тихая скорбь человека, который слишком много терял. И который в итоге сошел с ума от одиночества, решив, что единственный смысл — это Сила. Ассасинша, Элис. Ее взяли в дети из лондонских трущоб в XIX веке и воспитали идеальным орудием. У нее не было своего имени, только номер. Ее первым «пробуждением» стала смерть ее наставницы, которую она же и убила по приказу. В ее воспоминаниях не было ни капли радости, только леденящий холод долга и смутное, детское желание однажды увидеть море. Безумец с цепом, Готтфрид. Когда-то он был благочестивым монахом, пока его монастырь не разорили «еретики»-Бессмертные, устроившие свою игру на священной земле. Он видел, как его братьев убивали ради забавы. Его безумие было рождено не злобой, а сломленной верой. Он искренне верил, что очищает мир от демонов. Они не были монстрами. Они были сломленными людьми, прошедшими тот же ужас пробуждения, что и он. И он забрал их жизни, их надежды, их боль. «Здесь может быть только один!» — этот девиз звучал в его ушах не как правило, а как приговор. — Я вижу их сны, Альфред, — прошептал Брюс, не открывая глаз. — Когда закрываю глаза. Я помню лица их детей. Я знаю рецепт вина, которое Маркус пил в день, когда погибла Помпея. Я чувствую страх той девочки в трущобах. И я... я стер это. Все. — Вы стерли не их воспоминания, сэр, — тихо сказал Альфред. — Вы остановили их путь, который привел бы к еще большей крови. В том числе и вашей. — А есть ли другой путь? — Брюс наконец посмотрел на него. В его глазах стояла не просто усталость, а отчаяние путника, заблудившегося в кромешной тьме. — Или мы все обречены становиться мясниками, пока не останется один-единственный, самый ужасный из нас? Он встал и подошел к витрине со старым костюмом Бэтмена. Тому, что был до «перезагрузки». Он казался ему сейчас таким наивным. Игрушкой ребенка, который верил, что можно играть по правилам в мире, где правил нет. Воспоминание. Париж. Год назад. После Готтфрида он сбежал из Готэма. Он не мог дышать этим воздухом. Он бродил по Европе, чувствуя себя призраком, выслеживая других Бессмертных раньше, чем они выследят его. Это была отчаянная, превентивная охота. В маленьком антикварном магазинчике на левом берегу Сены он почувствовал Присутствие. Острое, древнее, но... спокойное. Он вошел, готовый к бою. За прилавком стоял высокий мужчина с добрыми, но уставшими глазами. Он разбирал старую книгу. Он посмотрел на Брюса не с жаждой или страхом, а с пониманием. — Новый, — сказал он мягко. Его английский был с шотландским акцентом. — Я чувствую в тебе смятение. И боль. Много боли. — Отойди от выхода, — сквозь зубы произнес Брюс, его рука сжала рукоять клинка, скрытого под курткой. — Меня зовут Дункан Маклауд, — мужчина не двинулся с места. — И я не собираюсь с тобой сражаться. Если ты пришел за моей головой, тебе придется напасть на меня без причины. Готов ли ты к этому? Брюс замер. Эта простая логика обезоружила его. Весь его гнев, вся готовность к бою уперлись в это спокойное достоинство. — Они все приходят с причинами, — мрачно сказал Брюс. — Не все, — покачал головой Маклауд. — Многие из нас пытаются жить. Просто жить. Заниматься ремеслом. Любить. Помнить. Мы не обязаны играть в их Игру. Они проговорили всю ночь. Вернее, говорил в основном Маклауд. Он рассказывал о других Бессмертных, которые избегали битв. О своем друге-монахе, о своем учителе, испанском мастере клинка. Он говорил, что Сила, обретенная при Озарении, — это не только боевые навыки. Это память. Мудрость. Возможность хранить истории ушедших миров. — Наша величайшая битва — не с другими Бессмертными, — сказал на прощание Маклауд. — А с самими собой. С искушением властью. С отчаянием одиночества. Не дай Игре сломать тебя, Брюс Уэйн. Миру может пригодиться человек с твоими... принципами. Даже если этот человек больше не совсем человек. Настоящее. Бэт-пещера. — Он был прав, — тихо произнес Брюс, глядя на свое отражение в стекле витрины. — Битва с самим собой. Я проигрываю ее с каждым взятым Квикингом. — Вы проигрываете? — переспросил Альфред. — Или просто сражаетесь? Пока вы задаете себе эти вопросы, пока чувствуете эту боль, вы все еще в строю, сэр. Этот Маклауд дал вам нечто более ценное, чем техника боя. Он дал вам надежду. Брюс глубоко вздохнул. Да. Надежду. И ответственность. Если такие, как Маклауд, существуют, значит, его путь не обязательно должен быть путем одинокого палача. Он может быть... Стражем. Не только Готэма, но и того хрупкого баланса, который пытаются сохранить немногие порядочные Бессмертные. Он повернулся к компьютеру. На его лице появилось новое выражение — не покой, а решимость. — Ладно, — сказал он. — Хватит ныть. Они хотят играть? Будем играть. Но по моим правилам. Он сел за консоль, и его пальцы заскользили по клавиатуре с новой энергией. — Что вы собираетесь делать, сэр? — спросил Альфред, в его голосе слышалось облегчение. — То, что я умею лучше всего, Альфред. Готовиться, — Брюс вызвал на экран глобальную карту. — Я создал алгоритм для отслеживания аномальных, необъяснимых событий по всему миру. Внезапные исчезновения, загадочные смерти с обезглавливанием, слухи о людях, которые не стареют. Если я могу предсказать их появление, я могу встретить их на своей территории. С преимуществом. Он посмотрел на мигающие точки на карте. Не как охотник на добычу, а как стратег, оценивающий поле грядущей битвы. — Я не буду искать их, чтобы убивать. Но если они придут в мой город с мечом... я буду готов. И если я встречу таких, как Маклауд... возможно, нам есть о чем поговорить. Он был Горец. Он был Бэтмен. И он нашел третий путь. Не святого и не мясника, а солдата на вечной войне. Войне, которую он не выбирал, но которую был полон решимости вести так, как считал нужным. Дождь за окном стих. Впервые за долгое время в Бэт-пещере воцарилась не гнетущая тишина, а сосредоточенное, рабочее спокойствие. Битва только начиналась.