Температура твоего присутствия.

Эпиграф: «Она казалась сильной, как сталь. Но по ночам плавилась от воспоминаний.» Когда курьер внес в ее кабинет корзину с розами, Анжела даже бровью не повела. Ее ассистентка Анечка, девочка-одуванчик с вечно испуганными глазами, благоговейно прошептала: «Анжела Игоревна, тут… вау…» «На стол поставь, Анечка, и можешь идти обедать», — ледяным тоном ответила Анжела, не отрываясь от монитора. Она редактировала пресс-релиз, вымарывая из него слащавые эпитеты, оставленные каким-то бездарем-копирайтером, с жестокостью серийного убийцы. Каждое слово вроде «фееричный», «незабываемый» или «иконический» вызывало у нее физическое отторжение. Только когда дверь за Анечкой закрылась, Анжела позволила себе повернуться к этому цветочному безумию. Пятьдесят, если не больше, кроваво-красных роз на длинных стеблях. Наглые, хищные, кричащие цветы. Цвет помады и цвет крови. Банально до скрежета зубов. Но эффективно. Этот цветочный залп был прямым попаданием в ее самолюбие. Она нашла в бутонах маленькую карточку. Каллиграфический, нарочито старомодный почерк. «Даже у шипов есть право на красоту. Но будь осторожна, Ангел. Срезать можно и тебя». Без подписи. Ну конечно. Смелость волка, повадки шакала. Анжела усмехнулась. Так примитивно. Так предсказуемо. И так в его стиле. Воронцов. Кто же еще? Этот пещерный мачизм, эта смесь угрозы и комплимента, это театральное позерство. Он не дарил цветы — он метил территорию. Он бросал вызов. Что ж, вызов принят. Она достала из ящика стола острые канцелярские ножницы. И методично, с холодным наслаждением, начала отрезать у каждой розы бутон. Один за другим алые бархатные головы падали на полированную поверхность ее стола. Это было похоже на казнь. Когда с последней розой было покончено, она собрала обезглавленные стебли, похожие теперь на маленькие зеленые копья, перевязала их лентой от того же букета и прикрепила к ним записку. Свою. Она взяла лист дорогой плотной бумаги и своей любимой чернильной ручкой Montblanc вывела всего одну фразу: »Воронцов, обожаю, когда мужчина дарит мне то, чем я могу его выпороть. Заходи вечером, покажу как». Она вызвала Анечку. «Зайди в коммерческий отдел. Отдай это лично Илье Владимировичу. В руки». Анечка посмотрела на странный букет из голых стеблей и сглотнула, но спорить не посмела. Она порхнула за дверь, унося с собой объявление войны. Анжела осталась в кабинете. Она собрала прекрасные, но теперь мертвые, обезглавленные бутоны и выбросила их в мусорную корзину. Аромат в кабинете стоял густой, почти удушающий. Запах роскоши и смерти. Она подошла к окну, облокотившись на холодное стекло. Шум города едва доносился сюда. Там, внизу, шла обычная жизнь. А здесь, в ее стеклянной башне, шла ее игра. И она любила ее. Любила азарт, любила просчитывать ходы, любила наносить точные, выверенные удары. Это давало ей чувство контроля. Единственное, что спасало от хаоса, который творился внутри. Но иногда… очень редко… по ночам… когда она оставалась одна в своей огромной пустой квартире, этот стальной каркас давал трещину. Она смывала свой боевой макияж, надевала старую футболку, которую украла когда-то у человека из прошлой жизни, и заваривала ромашковый чай. И тогда, в тишине, на нее накатывали воспоминания. О времени, когда она не была Анжелой-Коброй. Когда она была просто Анжелой. Наивной, смешной, верящей в любовь девочкой, которую так жестоко и буднично предали. Тогда, много лет назад, она дала себе слово, что больше никто и никогда не увидит ее слез. Она построила эту крепость вокруг себя. Высокую, холодную, неприступную. И Илья Воронцов сейчас был тем варваром, который осмелился осаждать ее стены. Она усмехнулась своим мыслям. Сентиментальность — непозволительная роскошь. Она выпрямилась. Маска снова была на месте. Крепость готова к обороне. Пусть попробует ее взять. Ей даже было интересно посмотреть, как он сломает себе когти о ее стены.