Температура твоего присутствия.

Эпиграф: «Я — это вишневый сок на белой рубашке. Ярко, красиво, но так трудно отстирать из памяти.» Информацию Анжеле слили. Слили, как сливают остатки вчерашнего просекко в раковину — буднично, между делом и с легким налетом брезгливости. Заикающаяся девочка-финансист по имени Светочка, которой Анжела однажды помогла с отчетом, просто чтобы прекратить ее нытье, поймала ее у лифта и, давясь словами, выложила все. О том, как Илья Владимирович затребовал полный аудит активов Белоцерковского. О том, какие «дыры» там нашли. О том, как по рынку поползли «случайные» слухи. Белоцерковскому теперь было не до светских раутов и не до приставаний к женщинам. Ему теперь нужно было спасать то, что осталось от его разваливающейся на куски «империи». Анжела слушала, сохраняя на лице маску вежливого безразличия. Внутри же поднималась странная, мутная волна. Это не была благодарность. Благодарность — чувство для слабых, для тех, кто не может справиться сам. Это была... ярость. Холодная, чистая, дистиллированная ярость. Как он посмел? Как он посмел вмешаться? Она не пошла, она полетела к его кабинету на 25-м этаже. Цокот ее шпилек по мрамору звучал как автоматная очередь. Секретарша Ильи, смазливая блондинка с мозгами аквариумной рыбки, попыталась ее остановить: «Анжела Игоревна, у Ильи Владимировича там...» Анжела одарила ее таким взглядом, что девушка подавилась своим «...совещанием по скайпу» и вжалась в кресло. Дверь в кабинет Воронцова распахнулась от толчка ее ладони. Он сидел в своем кресле, похожем на трон из черной кожи. Спокойный. Словно ждал ее. Дьявол в своем личном, идеально кондиционированном аду. На его губах играла тень усмешки. — Что ты сделал с Белоцерковским? — спросила она, останавливаясь посреди кабинета. Голос — ледяной, без единой теплой нотки. — Понятия не имею, о чем ты, Ангел, — он лениво откинулся на спинку кресла, разглядывая ее так, словно она была произведением искусства, которое он собирался купить. Или украсть. — Фамилия знакомая. Кажется, пересекались вчера на вечеринке. — Не прикидывайся идиотом, Воронцов. У тебя это плохо получается, — отчеканила она. — Я знаю про твой запрос в финотдел. Знаю про слухи, которые поползли, как тараканы по грязной кухне. Зачем? Он помолчал секунду, наслаждаясь моментом. Наслаждаясь ее гневом. — Скажем так, я провел небольшую санитарную обработку помещения, — наконец произнес он. — Не люблю, когда в приличном обществе заводятся насекомые. Она подошла к его столу, оперлась на него обеими руками, наклоняясь к нему. Ее духи, что-то терпкое и горькое, ударили ему в ноздри. — Это была моя битва. Я бы справилась сама. Мне не нужна твоя пещерная защита. Его глаза потемнели. Он медленно поднялся ей навстречу, нависая над ней. Расстояние между их лицами сократилось до недопустимого. — А кто говорил о защите? — прошептал он, и его голос был похож на шелест купюр крупного достоинства. — Это не защита, Кошкина. Это маркировка территории. Мне не понравилось, как он смотрел на мою вещь. Внутри у Анжелы что-то взорвалось и обожгло. »На мою вещь». Какая наглость. Какое первобытное, собственническое хамство. И какая… сладкая, запретная отрава. Ее захлестнуло то самое дурацкое, атавистическое чувство… защищенности. Которое она презирала и ненавидела больше всего на свете. И потому оно немедленно трансформировалось в новую порцию ярости. — Я. Не. Твоя. Вещь. — произнесла она по слогам, глядя ему прямо в зрачки. А потом добавила, и в ее голосе зазвенела опасная, как осколок стекла, нотка: — И запомни раз и навсегда, Воронцов. Ненавижу, когда трогают мои игрушки. А Белоцерковский, при всем моем к нему омерзении, был моей игрушкой на тот вечер. И только я решаю, когда и как мне их ломать. Она выпрямилась, развернулась на каблуках и пошла к выходу. Спиной она чувствовала его взгляд — тяжелый, обжигающий. Он не был злым. Он был… восхищенным. И голодным. Выйдя из его кабинета, она позволила себе выдохнуть только в лифте. Ее руки слегка дрожали. Он не просто вмешался. Он оставил на ней свой след. Невидимый, но ощутимый. Как пятно от вишневого сока на белом шелке ее души. Яркое. Красивое. И его уже никогда, ничем не отстирать. И, что было самым страшным, она, кажется, этого и не хотела.